God in the World

Бог в Мире

«То есть ты» ('That art thou'): «Узри же Единое во всем» – Бог внутри и Бог снаружи. Есть путь к Реальности в душе и через душу, и есть путь к Реальности в мире и через мир. Сомнительно, что можно достичь конечной цели, следуя по одному из этих путей в ущерб другому. Третий, лучший и самый надежный путь — это тот, который ведет к божественной Основе одновременно в воспринимающем и в воспринимаемом.

Ум (Mind) есть не кто иной, как Будда, а Будда есть не что иное, как живое существо. Когда Ум принимает форму чувствующего существа, он не претерпевает никакого уменьшения; когда он стал Буддой, он ничего не добавил к себе.
Хуан-По

Все творения существовали вечно в божественной сущности, как в своем образце. В той мере, в какой они согласуются с божественной идеей, все существа до своего сотворения были едины с сущностью Бога. (Бог создает во времени то, что было и есть в вечности.) Навечно все творения являются Богом в Боге... В той мере, в какой они находятся в Боге, они являются той же самой жизнью, той же сущностью, той же силой, одним и тем же Единым и ничем меньшим.
Сусо

Образ Божий присущ всему человечеству по существу и лично. Каждый обладает им полностью, целиком и нераздельно, и все вместе не более одного. Таким образом, мы все едины, глубоко едины в нашем вечном образе, который есть образ Божий и источник в нас всей нашей жизни. Наша тварная сущность и наша жизнь соединены с ним напрямую как со своей вечной основой.
Рейсбрук

Бог, который по своей сущности везде и во всем одинаков, тем не менее, по своему действию, находится в разумных созданиях иначе, чем в неразумных, и в хороших разумных созданиях иначе, чем в плохих. Он находится в неразумных созданиях таким образом, что не может быть понят ими; однако всеми разумными он может быть понят через знание; но только хорошими он может быть понят также через любовь.
Св. Бернар

Когда человек находится в простом понимании? Отвечаю: «Когда человек видит одну вещь отдельно от другой». А когда человек выше простого понимания? Вот что я могу сказать вам: «Когда человек видит Всё во всем, тогда человек стоит за пределами простого понимания».
Экхарт

Существует четыре вида Дхьяны (духовных дисциплин). Что это за четыре? Это, во-первых, Дхьяна, практикуемая невеждами; во-вторых, Дхьяна, посвященная исследованию смысла; в-третьих, Дхьяна с Таковостью в качестве объекта; в-четвертых, Дхьяна Татхагат (Будд).
Что подразумевается под Дхьяной, практикуемой невеждами? Это то, к чему прибегают Йоги, которые упражняются в дисциплинах Шраваков и Пратьекабудд (созерцателей и "одиноких будд" школы Хинаяны), которые, понимая, что эго-субстанции не существует, что тело – это тень и скелет, преходящий, нечистый и полный страданий, упорно придерживаются этих представлений, и которые, исходя из них, продвигаются по ступеням, пока не достигнут состояния, в котором нет мыслей. Это называется дхьяной, практикуемой невеждами.
Что же тогда есть Дхьяна исследования смысла? Это то, что практикуется теми, кто, выйдя за пределы отсутствия эго вещей, за пределы индивидуальности и всеобщности, за пределы несостоятельности таких идей, как «я», «другой» и «и то, и другое», которых придерживаются философы, приступают к исследованию и отслеживанию значения различных аспектов состояния Бодхисаттвы. Это Дхьяна, посвященная исследованию смысла.
Что такое Дхьяна, объектом которой является Татхата (или Таковость)? Когда Йогин осознает, что различение двух форм отсутствия эго — это просто воображение и что там, где он утверждается в реальности Таковости, различения не возникает, — это я называю Дхьяной, целью которой является Таковость.
Что такое Дхьяна Татхагаты? Когда Йогин, вступая на стадию Татхагатства и пребывая в тройственном блаженстве, определяющем самореализацию, достигнутую благородной мудростью, посвящает себя ради блага всех существ совершению непостижимых трудов — это я называю дхьяной Татхагаты.
Ланкаватара-сутра

Когда последователи дзэн не выходят за пределы мира своих чувств и мыслей, все их действия и движения не имеют никакого значения. Но когда чувства и мысли уничтожены, все проходы к Вселенскому Разуму блокируются, и тогда никакой вход невозможен. Изначальный Разум должен быть признан вместе с работой чувств и мыслей, только он не принадлежит им и все же не независим от них. Не стройте своих воззрений на своих чувствах и мыслях, не основывайте свое понимание на своих чувствах и мыслях; но в то же время не ищите Ума вдали от своих чувств и мыслей, не пытайтесь постичь Реальность, отвергая свои чувства и мысли. Когда вы не привязаны к ним и не отделены от них, тогда вы наслаждаетесь своей совершенной беспрепятственной свободой, тогда у вас есть возможность просветления.
Хуан-По

Каждое индивидуальное существо, от атома до самого высокоорганизованного живого тела и самого возвышенного конечного разума, можно мыслить, по выражению Рене Генона, как точку, где луч изначального (primordial) Божества встречается с одной из дифференцированных, тварных эманаций созидательной энергии того же самого Божества. Тварь, как тварь, может быть очень далека от Бога, в том смысле, что ей недостает разума, чтобы открыть природу божественной Основы своего бытия. Но существо в своей вечной сущности (eternal essence) – как место встречи тварности и изначального Божества – является одной из бесконечного числа точек, где божественная Реальность присутствует целиком и вечно. Благодаря этому разумные существа могут прийти к объединяющему познанию божественной Основы, неразумные и неодушевленные существа могут открыть разумным существам полноту присутствия Бога в своих материальных формах. Видение поэтом или художником божественного в природе, осознание молящимся святого присутствия в таинстве, символе или образе – всё это не совсем субъективно. Правда, такие восприятия не могут быть присущи всем воспринимающим, ибо знание есть функция бытия; но то, что познается, не зависит от способа и природы познающего. То, что поэт и художник видят и пытаются записать для нас, на самом деле существует, ожидая, чтобы его понял любой, кто обладает нужными способностями. Точно так же и в образе или предмете таинства Божественная Основа присутствует всецело. Вера и преданность подготавливают ум поклоняющегося к восприятию луча Бога в точке его пересечения с конкретным фрагментом материи, находящимся перед ним. Кстати, когда таким символам поклоняются, они становятся центрами силового поля. Стремления, эмоции и воображение тех, кто преклоняет колени и на протяжении многих поколений преклонял колени перед святыней, создают, так сказать, устойчивый вихрь в психической среде, так что образ живет вторичной, низшей божественной жизнью, проецируемой на него его поклонниками, а также первичной божественной жизнью, которой, как и все другие живые и неодушевленные существа, он обладает в силу своей связи с божественной Основой. Религиозный опыт сакраменталистов и почитателей изображений может быть совершенно подлинным и объективным; но это не всегда и не обязательно переживание Бога или Божественности. Это может быть, и, возможно, в большинстве случаев так оно и есть на самом деле, переживание силового поля, порожденного умами прошлых и нынешних верующих и спроецированного на сакраментальный объект, где оно, так сказать, пребывает в состоянии, которое можно назвать вторичной объективностью, ожидая своего появления, и воспринимается умами, соответствующим образом настроенными на это. О том, насколько желателен такой опыт на самом деле, мы поговорим в другом разделе. Всё, что здесь нужно сказать, это что презрение иконоборца к таинствам и символам, похожим для него на болтовню с колодами и камнями, совершенно неоправданно.

Рабочие все еще сомневаются, как поступить.
Что мне лучше сделать: святого или корыто,
После спора решил, что святого;
И вот знаменитого Лойолу я представляю.

Слишком протестантский сатирик забыл, что Бог находится в кормушке не меньше, чем в условно священном образе. «Подними камень, и ты найдешь меня, – утверждает самая известная из Оксиринхских логий Иисуса, – расколи дерево, и я там». Те, кто лично и непосредственно осознал истинность этого изречения, а вместе с ним и истину брахманизма «То это ты», полностью освобождены.

Шравака (буквально «слушатель», название, данное буддистами Махаяны созерцателям школы Хинаяны) не в состоянии понять, что Ум, как он есть сам по себе, не имеет ни стадий, ни причинно-следственных связей. Дисциплинируя себя в деле, он достиг результата и пребывает в самадхи (созерцании) Пустоты в течение стольких эонов. Однако каким бы просветленным ни был Шравака, он вовсе не на правильном пути. С точки зрения Бодхисаттвы, это похоже на адские пытки. Шравака похоронил себя в Пустоте и не знает, как выйти из своего спокойного созерцания, ибо у него нет прозрения в саму природу Будды.
Мо Цзу

Когда Просветление достигает совершенства, Бодхисаттва освобождается от рабства вещей, но не стремится освободиться от вещей. Он ни ненавидит Сансару (мир становления), ни любит Нирвану. Когда сияет совершенное Просветление, это не рабство (от вещей) и не освобождение (от них).
Прунабудда-сутра

Прикосновение Земли всегда оживляет сына Земли, даже когда он стремится к супрафизическому Знанию. Можно даже сказать, что супрафизическое может быть по-настоящему освоено во всей его полноте – до его высот, которых мы всегда можем достичь, – только тогда, когда мы твердо стоим ногами на физическом. «Земля – это Его опора, — говорят Упанишады, — всякий раз, когда она изображает Высшее Я, которое проявляется во вселенной.
Шри Ауробиндо

«К его вершинам мы всегда можем прийти» – для тех из нас, кто все еще плещется в нижнем иле, эта фраза звучит довольно иронично. Тем не менее, в свете даже самого отдаленного знакомства с высотами и полнотой можно понять, что имеет в виду ее автор. Открыть Царствие Божие исключительно в себе легче, чем открыть его не только там, но и во внешнем мире умов, вещей и живых существ. Это проще, потому что внутренние высоты открываются тем, кто готов исключить из своего поля зрения все, что лежит вовне. И хотя это исключение может быть болезненным и унизительным процессом, факт остается фактом: он менее труден, чем процесс включения, посредством которого мы познаем полноту и высоты духовной жизни. Там, где есть исключительное сосредоточение на внутренних высотах, избегаются искушения и отвлечения, а также происходит общее отрицание и подавление. Но когда надежда состоит в том, чтобы познать Бога всесторонне, то есть осознать Божественную Основу как в мире, так и в душе, искушений и отвлечений следует не избегать, а принимать и использовать их как возможности для продвижения; не должно быть подавления деятельности, обращенной вовне, но должно быть преобразование ее таким образом, чтобы она стала сакраментальной. Умерщвление плоти становится более ищущим и более тонким; необходимо недремлющее осознание и, на уровнях мышления, чувства и поведения, постоянное упражнение в чем-то вроде такта и вкуса художника.
Именно в литературе Махаяны и особенно в дзен-буддизме мы находим лучшее описание психологии человека, для которого сансара и нирвана, время и вечность — одно и то же. Возможно, более систематически, чем любая другая религия Буддизм Дальнего Востока учит пути к духовному Знанию во всей его полноте, а также в его высотах, в мире и через мир, а также в душе и через нее. В этом контексте мы можем указать на очень важный факт, который заключается в том, что несравненная пейзажная живопись Китая и Японии была, по сути, религиозным искусством, вдохновленным даосизмом и дзен-буддизмом; в Европе, напротив, пейзажная живопись и поэзия «поклонения природе» были светскими искусствами, возникшими в период упадка христианства и не черпавшими вдохновения из христианских идеалов.

«Слепой, глухой, немой!
Бесконечно за пределами досягаемости воображаемых ухищрений!»
В этих строках Секчо отбрасывает для вас все: то, что вы видите, вместе с тем, чего вы не видите, то, что вы слышите, вместе с тем, что вы не слышите, и то, о чем вы говорите, вместе с тем, о чем вы не можете говорить. Все это полностью отметается, и вы обретаете жизнь слепого, глухого и немого. Здесь все вашим фантазиям, ухищрениям и расчетам раз и навсегда положен конец; ими больше не пользуются. Именно здесь находится высшая точка дзэн, именно здесь мы имеем истинную слепоту, истинную глухоту и истинную немоту, каждая в своем безыскусном и бездейственном аспекте.
«Выше небес и ниже небес!
Как нелепо, как обескураживающе!»
Здесь Секчо одной рукой поднимает, а другой опускает. Скажите мне, что он находит нелепым, что он находит обескураживающим. Смешно, что этот немой человек все-таки не немой, что этот глухой человек все-таки не глухой; обескураживает, что тот, кто совсем не слеп, слеп из-за всего этого, а тот, кто совсем не глухой, глух из-за всего этого.
«Ли-Лоу не умеет различать правильный цвет.»
Ли-лоу жил во времена правления императора Хуана. Говорят, что он был в состоянии различить кончик мягкого волоса на расстоянии ста шагов. Зрение у него было необычайное. Когда император Хуан отправился в прогулочный круиз по реке Ци, он бросил свой драгоценный камень в воду и заставил Ли достать его. Но ему это не удалось. Император заставил Ци-коу разыскать его; но и ему найти его не удалось. Позже Сян-вану было приказано достать камень, и он смог. Следовательно,
«Когда Сян-ван спускается вниз, драгоценный камень сияет ярче всего;
Но там, где гуляет Ли-лоу, волны поднимаются даже к небу.»
Когда мы попадаем в эти высшие сферы, даже глаза Ли Лоу не способны различать нужный цвет.
«Как Ши-куан может распознать таинственную мелодию?»
Ши-куан был сыном Цзин-куана из Цинь в провинции Чан при династии Чжоу. Другое его имя было Цзы-ех. Он мог хорошо различать пять звуков и шесть нот; он даже слышал, как муравьи дерутся на другой стороне холма. Когда Цинь и Чу воевали, Ши-куан мог сказать, просто мягко перебирая пальцами струны своей лютни, что дело наверняка будет неблагоприятно для Чу. Несмотря на его необычайную чувствительность, Секчо заявляет, что он не в состоянии распознать таинственную мелодию. Ведь тот, кто совсем не глухой, действительно глухой. Самая изысканная нота в высших сферах находится за пределами слуха Ши-куана. Говорит Секчо, я не собираюсь быть ни Ли-Цзоу, ни Ши-куаном; потому что
«Что может сравниться с этим? Тихо сидя у окна,
Я наблюдаю, как опадают листья и распускаются цветы, когда времена года приходят и уходят.»
Когда человек достигает этой стадии постижения, видение – это не-видение, слышание – это не-слышание, проповедь – это не-проповедь. Голодный ест, усталый спит. Пусть опадают листья, пусть цветы цветут так, как им нравится. Когда опадают листья, я знаю, что это осень; когда распускаются цветы, я знаю, что это весна.
Сбросив все начисто перед вами, Секчо открывает проход и говорит:
«Ты понимаешь или нет?
Железный прут без отверстия!»
Он сделал для вас все, что мог; он выбился из сил – только может повернуться и подарить вам этот железный прут без дырки. Он является наиболее значимым выражением. Посмотрите и убедитесь своими глазами! Если вы будете колебаться, вы навсегда промахнетесь.
Йенго (автор этого комментария) поднял свой посох и сказал: «Ты видишь?» Затем он ударил по стулу и спросил: «Ты слышишь?» Сойдя со стула, он спросил: «О чем-нибудь говорили?»

Каково значение этого железного прутка без отверстия? Я не претендую на то, что знаю. Дзэн всегда специализировался на бессмыслице как средстве, побуждающем ум идти вперед к тому, что находится за пределами чувств, так что, возможно, смысл запрета заключается именно в его бессмысленности и в нашей беспокойной, сбитой с толку реакции на эту бессмысленность.

В корне божественная Мудрость — это всё-Брахман, в стебле — всё-Иллюзия, в цветке — всё-Мир, а в плоде — всё-Освобождение.
Тантра Таттва

Шраваки и Пратьекабудды, достигнув восьмой ступени дисциплины Бодхисаттвы, настолько опьяняются блаженством умственного спокойствия, что не в состоянии осознать, что видимый мир есть не что иное, как Ум. Они все еще находятся в сфере индивидуации; их проницательность еще не чиста. Бодхисаттвы, с другой стороны, живы в соответствии со своими изначальными обетами, проистекающими из всеобъемлющей любви, которая находится в их сердцах. Они не входят в Нирвану (как состояние, отдельное от мира становления); они знают, что видимый мир есть не что иное, как проявление самого Разума.
В сжатом виде из Ланкаватара-сутры

Только сознательное существо понимает, что подразумевается под движением;
Для тех, кто не наделен сознанием, движение непостижимо.
Если ты упражняешься в том, чтобы держать свой ум неподвижным,
Неподвижность, которую ты обретаешь, – это неподвижность того, у кого нет сознания.
Если ты стремишься к истинно неподвижному,
То неподвижное находится в самом движении,
И это неподвижное есть истинно неподвижное.
Нет семени состояния Будды там, где нет сознания.

Заметьте, как разнообразны аспекты неподвижного,
И знайте, что первая реальность неподвижна.
Только когда эта реальность будет достигнута
Истинная работа Таковости будет понятна.
Хуэй Нэн

Эти фразы о неподвижном перводвигателе напоминают Аристотеля. Но между Аристотелем и представителями вечной философии в рамках великих религиозных традиций существует огромная разница: Аристотель в первую очередь занимается космологией, Философы Вечного в первую очередь озабочены освобождением и просвещением: Аристотель довольствуется знанием о неподвижном двигателе извне и теоретически; Цель Философов Вечности состоит в том, чтобы непосредственно осознать его, познать его объединившись с ним, чтобы они и другие могли действительно стать Неподвижным. Это объединяющее знание может быть знанием в высотах, или знанием в полноте, или знанием одновременно в высотах и полноте. Духовное знание исключительно в высотах души было отвергнуто буддизмом Махаяны как неадекватное. Подобное неприятие квиетизма в христианской традиции будет затронуто в разделе «Созерцание и действие». Между тем, интересно обнаружить, что проблема, вызвавшая столь ожесточенные дебаты по всей Европе XVII века, возникла у буддистов в значительно более раннюю эпоху. Но в то время, как в католической Европе исход битвы за Молину, г-жу Гюйон и Фенелон был, по сути, искоренением мистицизма на протяжении большей части двух столетий, в Азии обе стороны были достаточно терпимы, чтобы согласиться расходиться во мнениях. Духовность Хинаяны продолжала исследовать внутренние высоты, в то время как махаянистские мастера придерживались идеала не Архата, а Бодхисаттвы, и указывали путь к духовному знанию во всей его полноте, а также в его высотах. Далее следует поэтический рассказ одного дзэнского святого восемнадцатого века о состоянии тех, кто реализовал идеал дзэн.

Пребывая в не-частном, которое находится в частностях,
Уходя или возвращаясь, они навсегда остаются неподвижными.
Ухватившись за не-мысль, которая лежит в мыслях,
В каждом своем поступке они слышат голос Истины.
Как бескрайне небо созерцания!
Как прозрачен лунный свет четырехчастной Мудрости!
Когда Истина раскрывает себя в своем вечном спокойствии,
Эта самая земля есть Лотос-Страна Чистоты,
И это тело – тело Будды.
Халкуин

Цель природы не состоит ни в пище, ни в питье, ни в одежде, ни в комфорте, ни в чем-либо другом, от чего Бог остается в стороне. Нравится вам это или нет, знаете вы об этом или нет, но Природа тайно ищет, охотится и пытается найти путь, по которому можно найти Бога.
Экхарт

Всякая блоха, как она есть в Боге, благороднее высшего из ангелов в самом себе.
Экхарт

Мой внутренний человек наслаждается вещами не как творениями, а как даром Божьим. Но для моего самого внутреннего человека они не Божий дар, а вовеки милость Его (хвала Господу, припев к псалму 117 ((Psalm 136)).
Экхарт

Свиньи едят желуди, но не думают ни о солнце, которое дало им жизнь, ни о влиянии небес, которыми они питались, ни о самом корне дерева, откуда они произошли.
Томас Трахерн

Твое наслаждение миром никогда не бывает правильным до тех пор, пока каждое утро ты не просыпаешься на небесах; видишь себя во чертоге Отца твоего; и смотришь на небо, землю и воздух как на небесные радости; с таким почтением ко всем, как если бы ты был среди Ангелов. Невеста монарха в покоях своего мужа не имеет таких причин для восторга, как ты.
Ты никогда не будешь наслаждаться миром до тех пор, пока в твоих жилах не потечет само море, пока ты не облечешься в небеса и не будешь увенчан звездами, и пока не почувствуешь себя единственным наследником всего мира, и более того, потому что в нем есть люди, каждый из которых является единственным наследником, как и ты. До тех пор, пока ты не поешь, радуешься и ликуешь в Боге, как скряги в золоте, а короли в скипетрах, ты никогда не сможешь наслаждаться миром.
Доколе дух твой не наполнит весь мир, и звезды не станут твоими драгоценностями; Доколе ты не будешь так же знаком с путями Божьими во все времена, как с ходом твоим и столом; до тех пор, пока ты близко не познакомишься с тем темным ничто, из которого был создан мир; до тех пор, пока ты не возлюбишь людей так, чтобы желать их счастья так же, как своего; доколе ты не будешь радоваться Богу за то, что он добр ко всем; ты никогда не насладишься миром. До тех пор, пока ты не почувствуешь его больше, чем свое частное поместье, и не будешь в большей степени присутствовать в высших сферах, рассматривая его славу и красоту, чем в своем собственном доме; до тех пор, пока ты не вспомнишь, как недавно ты был создан, и как чудесно было, когда ты вошел в него; и больше порадуешься дворцу своей славы, чем если бы он был сделан сегодня утром.
Более того, ты никогда не насладишься миром должным образом, пока не полюбишь красоту наслаждения им настолько, что не возжелаешь убедить других наслаждаться им. И так возненавидишь отвратительную развращенность людей, презирая ее, что лучше пострадаешь от пламени ада, чем добровольно будешь виновен в их ошибке.
Мир – это зеркало Бесконечной Красоты, но ни один человек не видит его. Это Храм Величия, но никто не обращает на него внимания. Это край Света и Покоя, разве люди не тревожат его? Это Рай Божий. Это больше для человека, поскольку он падший, чем это было прежде. Это место Ангелов и Врата Рая. Когда Иаков пробудился ото сна, он сказал: «Бог здесь, а я и не знал. Как дивно это место! Это не что иное, как Дом Божий и Врата Небесные» (Бытие 28:16).
Томас Трахерн

Прежде чем перейти к обсуждению средств, с помощью которых можно прийти к полноте и высоте духовного знания, давайте кратко рассмотрим опыт тех, кто удостоился привилегии «созерцать Единое во всем», но не приложил никаких усилий, чтобы постичь его в себе. Много интересного материала на эту тему можно найти в книге Бака Космическое сознание. Все, что здесь нужно сказать, это то, что такое «космическое сознание» может прийти невостребованным (непрошенным) и по своей природе является тем, что католические богословы называют «безвозмездной благодатью». Человек может обладать безвозмездной благодатью (например, силой исцеления или предвидением), находясь в состоянии смертного греха, и этот дар не является ни необходимым, ни достаточным для спасения. В лучшем случае, такие внезапные присоединения «космического сознания», как это описывает Бак, являются просто необычными приглашениями к дальнейшим личным усилиям в направлении внутренней высоты, а также внешней полноты знания. Во многих случаях приглашение не принимается; подарок ценится за экстатическое удовольствие, которое он приносит; о его приходе вспоминают с ностальгией и, если получатель оказывается поэтом, пишут о нем с красноречием, как писал, например, Байрон в великолепном отрывке в Чайльд Гарольде, как писал Вордсворт в Тинтернском Аббатстве и Прелюдии. В этих вопросах ни один человек не может претендовать на то, чтобы вынести окончательное суждение о другом человеке, но, по крайней мере, позволительно сказать, что, основываясь на биографических свидетельствах, нет никаких оснований предполагать, что Вордсворт или Байрон когда-либо всерьез делали что-либо по отношению к описанным ими теофаниям; и нет никаких доказательств того, что эти теофании сами по себе были достаточными для того, чтобы изменить их характеры. Тот огромный эгоизм, о котором свидетельствуют де Куинси, Китс и Хейдон, по-видимому, остался с Вордсвортом до конца. И Байрон был таким же завораживающе и траги-комически байроническим после того, как увидел Единое во всем, как и прежде.
В этом контексте интересно сравнить Вордсворта с другим великим любителем природы и литератором – св. Бернаром. «Пусть Природа будет твоим учителем», — говорит первый; и далее он утверждает, что

Одно дуновение из весеннего леса
Расскажет вам о человеке больше,
О нравственном зле и о добре,
Чем все мудрецы.

(One impulse from the vernal wood
Will tell you more of man,
Of moral evil and of good.
Than all the sages can.)

Св. Бернар говорит, по-видимому, в том же духе. «Все, что я знаю о божественных науках и Священном Писании, я узнал в лесах и полях. У меня не было других хозяев, кроме буков и дубов». А в другом своем письме он говорит: «Послушай опытного человека: в лесу ты узнаешь больше, чем в книгах. Деревья и камни научат тебя большему, чем ты можешь узнать из уст магистра». Фразы похожи; но их внутреннее значение совсем другое. Говоря языком Августина, можно наслаждаться только Богом; Творениями нужно не наслаждаться, а использовать – использовать с любовью и сочувствием, а также с удивленной, отстраненной признательностью, как средством для познания того, чем можно наслаждаться. Вордсворт, как и почти все другие литературные поклонники природы, проповедует наслаждение творениями, а не их использование для достижения духовных целей, что, как мы увидим, влечет за собой большую самодисциплину для пользователя. Для Бернара само собой разумеется, что его корреспонденты активно практикуют эту самодисциплину и что Природу, несмотря на то, что ее любят и прислушиваются к ней как к учителю, используют только как средство для Бога, а не как наслаждение, как если бы она была Богом. От красоты цветов и пейзажей можно не только получать удовольствие, «одиноко, как облако» бродя по сельской местности. Её не просто приятно вспоминать, лежа «в неге и задумчивости» на диване в библиотеке после чая. Реакция должна быть чуть более напряженной и целенаправленной. «Вот, братья мои, — говорит древний буддийский автор, — корни деревьев, вот свободные места; медитируйте». Истина, конечно, в том, что мир (world) только для тех, кто его заслужил; ибо, по словам Филона, «даже если человек не способен сделать себя достойным Творца космоса, он все же должен стараться сделать себя достойным космоса. Он должен превратиться из человека в природу космоса и стать, если можно так выразиться, маленьким космосом». Для тех, кто не заслужил мира, сделав себя достойными своего Творца (непривязанностью и полным отстранением от самости (by non-attachment and a total self-naughting)), или, что менее трудно, сделав себя достойными космоса (привнеся порядок и меру единства в многообразную путаницу недисциплинированной человеческой личности), мир с духовной точки зрения очень опасное место.
То, что нирвана и сансара едины, является фактом о природе вселенной, но это факт, который не может быть полностью осознан или непосредственно пережит, кроме как душами, далеко продвинувшимися в духовности. Для обыкновенных, хороших, невозрожденных людей принимать эту истину понаслышке и действовать в соответствии с ней на практике – значит навлекать на себя беду. Вся эта мрачная история антиномизма призвана предупредить нас о том, что происходит, когда мужчины и женщины применяют на практике чисто интеллектуальную и нереализованную теорию о том, что все есть Бог, а Бог есть все. И едва ли менее удручающим, чем зрелище антиномизма, является зрелище искренней респектабельной «всесторонне развитой жизни» добропорядочных граждан, которые делают все возможное, чтобы жить сакраментально, но на самом деле не имеют никакого непосредственного знакомства с тем, за что в действительности выступает сакраментальная деятельность. Д-р Оман в своей книге «Естественное и сверхъестественное» подробно пишет на эту тему, что «примирение с мимолетным есть откровение вечного», а в недавнем томе «Наука, религия и будущее» каноник Равен аплодирует д-ру Оману за то, что он сформулировал принципы теологии, в которой не может быть абсолютной противоположности между природой и благодатью: наукой и религией; в которой, более того, миры ученого и теолога рассматриваются как одно и то же. Все это находится в полном согласии с даосизмом и дзен-буддизмом, а также с такими христианскими учениями, как «Ama et fac quod vis» (Люби и делай, что хочешь) Блаженного Августина и советом Отца Лаллемана теоцентричным созерцателям идти и действовать в мире, поскольку только их действия способны принести миру какую-либо реальную пользу. Но ни д-р Оман, ни каноник Равен не разъясняют, что природа и благодать, сансара и нирвана, постоянная гибель и вечность действительно и эмпирически едины только для людей, выполнивших определенные условия. Fac quod vis в бренном мире – но только тогда, когда ты научишься бесконечно трудному искусству любить Бога всем своим разумом и сердцем и ближнего своего, как самого себя. Если вы не усвоили этот урок, вы станете либо антиномистом, чудаком или преступником, либо респектабельным всесторонне развитым человеком, который не оставил себе времени ни на то, чтобы понять природу, ни на то, чтобы понять благодать. Евангелия совершенно ясно говорят о том, каким образом и только с помощью чего человек может получить право жить в мире так, как если бы он чувствовал себя в нем как дома: он должен полностью отречься от своей самости, подчиниться полному и абсолютному умерщвлению плоти. В какой-то период своей жизни Иисус, по-видимому, сам совершал аскезы не только для ума, но и для тела. Есть запись о его сорокадневном посте и его утверждение, очевидно, основанное на личном опыте, что некоторые бесы не могут быть изгнаны только теми, кто постился так же хорошо, как и молился. (Кюре д'Арс, чьи знания о чудесах и телесной епитимье основывались на личном опыте, настаивал на тесной взаимосвязи между суровой физической аскезой и способностью получать ответы на свои прошения способами, которые иногда являются сверхъестественными.) Фарисеи упрекали Иисуса за то, что Он «пришел есть и пить» и общался с «мытарями и грешниками»; они игнорировали или не знали о том, что этот, казалось бы, мирской пророк в свое время соперничал с физическими аскезами Иоанна Крестителя и практиковал духовное умерщвление плоти, которое он постоянно проповедовал. Образ жизни Иисуса, по сути, похож на образ идеального мудреца, чей путь прослеживается в «Картинах пастуха», столь популярных среди дзен-буддистов. Дикого быка, символизирующего невозрожденное «я», ловят, заставляют изменить направление, затем приручают и постепенно превращают из черного в белого. Регенерация заходит так далеко, что на какое-то время бык полностью исчезает, так что не остается ничего, что можно было бы изобразить, кроме полной луны, символизирующей Разум, Таковость, Землю. Но это не финальный этап. В конце концов, пастух возвращается в мир людей, верхом на спине своего быка. Поскольку теперь он любит, до такой степени любит, что отождествляется с божественным объектом своей любви, он может делать все, что ему заблагорассудится; ибо то, что ему нравится, это то, что нравится Природе Вещей. Его можно найти в обществе виноторговцев и мясников; и он, и все они превращаются в Будд. Для него это полное примирение с преходящим и, через это примирение, откровение вечного. Но для милых, обыкновенных, невозрожденных людей единственное примирение с мимолетным — это примирение с потаканием страстям, с отвлечениями, которым они подчиняются и которыми наслаждаются. Говорить таким людям, что мимолетность и вечность – это одно и то же, и не уточнять это утверждение – поистине фатально, ибо на практике для всех, кроме святых, мимолетность и вечность не одно и то же; и нет ни одного свидетельства того, что кто-либо когда-либо достигал святости, если в начале своей карьеры он не вел себя так, как будто мимолетность и вечность, природа и благодать были глубоко различны и во многих отношениях несовместимы. Как всегда, путь духовности – это лезвие ножа между пропастями. С одной стороны, существует опасность простого отвержения и бегства, с другой – опасность простого принятия и наслаждения вещами, которые должны использоваться только как инструменты или символы. Стихотворная подпись, сопровождающая последнюю из «Картинок о пастухе быков» (Oxherding Pictures), гласит:

Даже за пределами последних пределов простирается путь,
По которому он возвращается в шесть сфер бытия.
Всякое мирское дело теперь является буддийским делом,
И куда бы он ни пошел, он находит свой домашний воздух.
Как драгоценный камень, он выделяется даже в грязи,
Как чистое золото сияет даже в печи.
По бесконечной дороге (рождений и смертей) он идет достаточный сам в себе.
При любых обстоятельствах он движется спокойно и непринужденно.
(в каких бы обществах он ни находился, он движется неторопливо, не привязанный.)

Средства, с помощью которых должна быть достигнута конечная цель человека, будут подробно описаны и проиллюстрированы в главе «Умерщвление плоти и непривязанность» (Mortification and Non-attachment). Настоящая глава, однако, в основном посвящена дисциплине воли. Но дисциплина воли должна сопровождаться не менее тщательной дисциплиной сознания. Должно произойти обращение, внезапное или нет, не только сердца, но также чувств и воспринимающего ума. Далее следует краткий отчет об этой метанойе, как ее называли греки, об этой полной и радикальной «перемене ума».
Именно в индийских и дальневосточных формулировках «Вечной философии» этот вопрос рассматривается наиболее систематически. Предписывается процесс сознательного различения между личным «я» и «Я», тождественным Брахману, между индивидуальным эго и маткой Будды, или Вселенским Разумом. Результатом этого различения является более или менее внезапное и полное «отвращение» сознания и осознание состояния «не-ума», которое можно описать как свободу от перцептивной и интеллектуальной привязанности к эго-принципу. Это состояние «не-ума» существует, так сказать, на острие ножа между беспечностью среднего чувственного человека и натянутым чрезмерным стремлением ревнителя к спасению. Чтобы достичь его, нужно идти осторожно и, чтобы поддерживать его, нужно научиться сочетать самую напряженную бдительность со спокойной и самоотверженной пассивностью, самую неукротимую решимость с совершенным подчинением водительству духа. «Когда разум стремится к не-уму, – говорит Хуан-По, – это делает его особым объектом размышлений. Это всего лишь свидетельство безмолвия; оно выходит за пределы мышления.» Другими словами, мы, как отдельные индивидуумы, не должны пытаться думать об нем, а скорее позволять ему думать о нас. Точно так же в «Алмазной сутре» мы читаем, что, если Бодхисаттва в своей попытке постичь Таковость «сохраняет мысль об эго, личности, отдельном существе или душе, он больше не является Бодхисаттвой». Аль-Газали, философ суфизма, также подчеркивает необходимость интеллектуального смирения и покорности. «Если мысль о том, что он стер свое «я», приходит в голову тому, кто находится в фане (термин, примерно соответствующий «не-уму» дзэн, или мусин), то это недостаток. Высшее состояние состоит в том, чтобы быть очищенным от очищения.». Есть экстатическое очищение-от-очищения во внутренних высотах Атмана-Брахмана; и есть другое, более полное очищение-от-очищения не только во внутренних высотах, но и в мире и через мир, в бодрствующем, повседневном познании Бога во всей Его полноте.

Человек должен стать по-настоящему бедным и таким же свободным от своей собственной творческой воли, каким он был при рождении. И я говорю вам вечной истиной, что до тех пор, пока вы желаете исполнить волю Божью и имеете какое-либо стремление к вечности и Богу, до тех пор вы не будете по-настоящему бедны. Истинной духовной нищетой обладает только тот, кто ничего не желает, ничего не знает, и ни к чему не стремится.
Экхарт

Совершенный Путь не знает трудностей,
Кроме того, что он отказывается делать предпочтения.
Только освободившись от ненависти и любви
Раскрывается он полностью и без маскировки.

Разница в одну десятую дюйма,
И небо, и земля разошлись.
Если ты хочешь увидеть его перед своими глазами,
Не будь твердых мыслей ни за, ни против.

Противопоставлять то, что тебе нравится, тому, что тебе не нравится, —
Это болезнь ума.
Когда глубокий смысл Пути не понят,
Покой ума нарушается без всякой цели...

Не гонись за внешними путями,
Не пребывай во внутренней пустоте;
Будь безмятежен в единстве вещей,
И дуализм исчезнет сам по себе.

Когда ты стремишься обрести покой, останавливая движение,
Покой, достигнутый таким образом, всегда пребывает в движении.
До тех пор, пока ты пребываешь в таком дуализме,
Как ты можешь осознать единство?

И когда единство не постигнуто полностью,
Убытки могут быть понесены двояко:
Отрицание внешней реальности есть ее утверждение,
И утверждение Пустоты (Абсолюта) есть отрицание ее...

Трансформации, происходящие в пустом мире, который нам противостоит
Кажутся реальными из-за Невежества.
Не стремитесь к Истинному,
Только перестаньте лелеять мнения.

Двое существуют благодаря Единому;
Но не держись даже за это Единое.
Когда ум не потревожен,
Десять тысяч вещей не могут обидеть...

Если глаз никогда не засыпает,
Все мечты прекратятся сами собой;
Если Разум сохраняет свою абсолютность,
Десять тысяч вещей имеют одну сущность.

Когда глубокая тайна единой Таковости постигнута,
Внезапно мы забываем о внешних связях;
Когда десять тысяч вещей рассматриваются в их единстве,
Мы возвращаемся к истокам и остаемся там, где всегда были...

Одно во всех,
Все в Одном –
Если только это будет реализовано,
Больше не нужно беспокоиться о том, что ты не идеален!

Когда Ум и каждый верующий ум не разделены,
И не разделены каждый верующий ум и Разум,
Вот где слова ни к чему,
Ибо нет тогда прошлого, настоящего или будущего.
Третий Патриарх Дзэн

Делайте то, что вы делаете сейчас, страдайте от того, от чего вы страдаете сейчас; чтобы делать все это со святостью, ничего не нужно менять, кроме ваших сердец. Святость состоит в том, чтобы желать того, что происходит с нами по Божьему повелению.
де Коссад

Словарный запас француза семнадцатого века сильно отличается от словарного запаса китайца седьмого века. Но советы, которые они дают, принципиально похожи. Послушание воле Божией, покорность, послушание водительству Святого Духа – на практике, если не на словах, то это то же самое, что и следование Совершенному Пути, отказ от предпочтений и лелеяния мнений, несмыкание глаз, чтобы мечты прекратились и Истина открылась.
Мир, населенный обыкновенными, милыми, невозрожденными людьми, по большей части скучный (настолько скучный, что им приходится отвлекать свой ум от осознания его всевозможными искусственными «забавами»), иногда кратковременно и интенсивно приятный, иногда или довольно часто неприятный и даже мучительный. Для тех, кто заслужил мир, сделав себя достойными видеть Бога в нем, а также в своей собственной душе, он имеет совершенно иной аспект.

Кукуруза была восточной и бессмертной пшеницей, которую никогда нельзя было ни жать, ни сеять. Я думал, что она простояла от вечности до вечности. Пыль и камни улицы были драгоценны, как золото. Ворота поначалу были концом света. Зеленые деревья, когда я впервые увидел их через одни из ворот, увлекли и похитили меня; Их сладость и необыкновенная красота заставляли мое сердце подпрыгивать, и я почти обезумел от экстаза, они были такими странными и удивительными вещами. Мужчины! О, какими почтенными и благочестивыми созданиями казались старики! Бессмертные Херувимы! И юноши сверкающие и сияющие ангелы, и служанки странные серафические части жизни и красоты! Мальчики и девочки, кувыркаясь на улице и играя, передвигали драгоценности. Я не знал, что они родились или должны умереть. Но все сущее вечно пребывало на своих местах. Вечность проявилась в свете дня, и за всем явилось нечто бесконечное; это говорило с моими ожиданиями и двигало моим желанием. Казалось, что город стоит в Эдеме или построен на Небесах. Улицы были моими, храм был моим, люди были моими, их одежда, золото и серебро были моими, как и их сверкающие глаза, светлая кожа и румяные лица. Небо было моим, и солнце, и луна, и звезды, и весь мир был моим; и я единственный зритель и наслаждающийся этим... И так случилось, что с большим шумом я был развращен и вынужден был изучать грязные устройства этого мира. Теперь я разучился и снова стал как бы малым ребенком, чтобы войти в Царствие Божие.
Томас Трахерн

Поэтому я предлагаю вам еще одну мысль, еще более чистую и духовную: в Царстве Небесном все во всем, все одно, и все наше.
Экхарт

Доктрина о том, что Бог находится в мире, имеет важное практическое следствие – святость Природы, а также греховность и безрассудство самонадеянных попыток человека быть ее господином, а не разумным и послушным сотрудником. К нечеловеческой жизни и даже вещам следует относиться с уважением и пониманием, а не жестоко угнетать в угоду нашим человеческим целям.

Правителем Южного океана был Шу, правителем Северного океана — Ху, а правителем Центра — Хаос. Шу и Ху постоянно встречались в стране Хаоса, который относился к ним очень хорошо. Они посовещались друг с другом, как отплатить за его доброту, и сказали: «У всех людей есть семь отверстий для того, чтобы видеть, слышать, есть и дышать, в то время как у этого правителя нет ни одного. Давайте попробуем сделать их для него». Соответственно, они каждый день проковыривали в нем по одному отверстию. По прошествии семи дней Хаос умер.
Клзуанг Тру

В этой тонко-комической притче Хаос – это Природа в состоянии у-вэй – неутверждения или равновесия. Шу и Ху — живые образы тех занятых людей, которые думали, что улучшат природу, превратив сухие прерии в пшеничные поля и создав пустыни; которые гордо провозгласили Покорение Воздуха, а затем обнаружили, что победили цивилизацию; которые вырубали огромные леса, чтобы обеспечить газетную бумагу, требуемую той всеобщей грамотностью, которая должна была сделать мир безопасным для интеллекта и демократии, и получили массовую эрозию, бульварные журналы и органы фашистской, коммунистической, капиталистической и националистической пропаганды. Короче говоря, Шу и Ху являются приверженцами апокалиптической религии Неизбежного Прогресса, и их вера заключается в том, что Царство Небесное находится вне вас и в будущем. С другой стороны, Чжуан-цзы, как и все добрые даосы, не имеет никакого желания запугивать Природу, заставляя ее служить необдуманным временным целям, противоречащим конечной цели человека, сформулированной в Вечной Философии. Его желание состоит в том, чтобы работать с Природой, чтобы создать материальные и социальные условия, в которых индивидуумы могли бы реализовать Дао на всех уровнях, от физиологического до духовного.
По сравнению с даосами и дальневосточными буддистами, христианское отношение к природе было на удивление бесчувственным и часто откровенно властным и жестоким. Следуя неудачному замечанию в Книге Бытия, католические моралисты рассматривают животных как простые вещи, которые люди правильно используют, чтобы использовать их в своих целях. Как и пейзажная живопись, гуманитарное движение в Европе было почти полностью светским делом. На Дальнем Востоке и те, и другие были в основном религиозны.
Греки верили, что за высокомерием всегда следует возмездие, что если вы зайдете слишком далеко, то получите по голове, чтобы вспомнили, что боги не потерпят дерзости со стороны смертных людей. В сфере человеческих отношений современный ум понимает доктрину высокомерие-возмездие и считает ее главным образом истинной. Мы желаем, чтобы гордыня падала, и видим, что очень часто она падает.
Иметь слишком большую власть над своими собратьями, быть слишком богатым, слишком жестоким, слишком честолюбивым — все это влечет за собой наказание, и в конечном счете, как мы замечаем, наказание того или иного рода приходит должным образом. Но греки на этом не остановились. Поскольку они считали Природу в некотором роде божественной, они чувствовали, что ее нужно уважать, и они были убеждены, что высокомерное неуважение к Природе получит возмездие.
В «Персах» Эсхил приводит причины – окончательные, метафизические причины – поражения варваров. Ксеркс был наказан за два преступления: за самонадеянный империализм, направленный против афинян, и за самонадеянный империализм, направленный против природы. Он пытался поработить своих собратьев и поработить море, построив мост через Геллеспонт.

Атосса. От берега до берега он перекинул мост через Геллеспонт.
Призрак Дария. Что, мог он заковать могучий Босфор в цепи?
Атосса. Тем не менее, какой-то бог помогает его замыслу.
Призрак Дария. Какой-то бог силы, чтобы затуманить его здравый смысл.

Сегодня мы признаем и осуждаем первый вид империализма, но большинство из нас игнорирует существование и даже саму возможность второго. И все же автор «Эревона» определенно не был дураком, и теперь, когда мы платим ужасающую цену за наше широко разрекламированное «завоевание природы», его книга кажется более чем когда-либо актуальной. И Батлер был не единственным скептиком XIX века в отношении неизбежного прогресса. За поколение или более до него Альфред де Виньи писал о новом технологическом чуде своего времени, о паровом двигателе, в тоне, сильно отличающемся от восторженного рева и хвалебных труб его великого современника Виктора Гюго.

На железном быке, который курит, пыхтит и ревет,
Человек едет слишком быстро. Никто еще не знает,
Какие грозы таит в себе этот суровый слепой,
И веселый путешественник передает ему своё сокровище.

(Sur le taureau de fer, qui fume, souffle et beugle,
L' homme est monte trop tot. Нul ne connait encor
Quels orages en lui porte ce rude aveugle,
Et le gai voyageur lui livre son tresor.)

А чуть позже в том же стихотворении добавляет:

Все они сказали себе: "Да ладно тебе", но ни один из них не является повелителем
Рычащего дракона, которого породил ученый.
Мы представляли себя сильнее, чем все мы есть.

(Tous se sont dit: 'Allons,' mais aucun n'est le maitre
D'un dragon mugissant qu'un savant a fait naitre.
Nous nous sommes joues a plus fort que nous tous.)

Оглядываясь назад на бойню и опустошение, мы видим, что Виньи был совершенно прав. Никто из этих веселых путешественников, из которых Виктор Гюго был самым красноречивым, не имел ни малейшего представления о том, куда их ведет этот первый, забавный маленький Пыхтящий Билли. Вернее, у них было очень ясное представление, но оно оказалось совершенно ложным. Ибо они были убеждены, что Пыхтящий Билли несет их на полной скорости к всеобщему миру и братству людей; в то время как газеты, которыми они так гордились тем, что могут читать, когда поезд с грохотом мчался к своей утопической цели, до которой оставалось не более пятидесяти лет, были гарантией того, что свобода и разум скоро восторжествуют повсюду. Пыхтящий Билли превратился теперь в четырехмоторный бомбардировщик, нагруженный белым фосфором и взрывчаткой, а свободная пресса повсюду служит своим рекламодателям, группе давления или правительству. И все же, по какой-то необъяснимой причине, путешественники (теперь уже далеко не шутники) по-прежнему крепко держатся за религию Неизбежного Прогресса, которая, в конечном счете, является надеждой и верой (вопреки всему человеческому опыту) в то, что можно получить что-то даром. Насколько разумнее и реалистичнее греческая точка зрения, согласно которой за каждую победу должно быть заплачено и что за некоторые победы цена настолько высока, что она перевешивает любую выгоду, которую можно получить! Современный человек больше не считает природу божественной в каком-либо смысле и чувствует себя совершенно свободным, чтобы вести себя по отношению к ней как самонадеянный завоеватель и тиран. Трофеи недавнего технологического империализма были огромны; но тем временем Немезида позаботилась о том, чтобы мы получили свои пинки так же, как и полпенса. Например, доставляет ли человечеству возможность за двенадцать часов добраться из Нью-Йорка в Лос-Анджелес больше удовольствия, чем сброшенные бомбы и огонь причиняют боль? Не существует известного метода вычисления количества счастья или добродетели в мире в целом. Очевидно, однако, что выгоды, проистекающие из недавних технологических достижений – или, выражаясь греческой фразеологией, из недавних актов гордыни (hubris), направленных против Природы, – обычно сопровождаются соответствующими убытками, что выгоды в одном направлении влекут за собой потери в других направлениях, и что мы никогда не получаем ничего, кроме как за что-то. Является ли конечным результатом этих сложных кредитных и дебетовых операций подлинный Прогресс в добродетели, счастье, милосердии и интеллекте, мы никогда не сможем точно определить. Именно из-за того, что реальность Прогресса никогда не может быть определена, девятнадцатый и двадцатый века были вынуждены рассматривать его как догмат религиозной веры. Для представителей Вечной Философии вопрос о том, неизбежен ли прогресс или даже реален, не имеет первостепенной важности. Для них важно, чтобы отдельные мужчины и женщины пришли к объединяющему знанию божественной Основы, и что их интересует в отношении социальной среды, так это не ее прогрессивность или непрогрессивность (что бы ни значили эти термины), а степень, в которой она помогает или мешает индивидам в их продвижении к конечной цели человека.