Truth

Истина

Зачем ты болтаешь о Боге? Что бы ты ни сказал о Нём – неправда.
Экхарт

В религиозной литературе слово «истина» используется без разбора по меньшей мере в трёх различных и очень несхожих значениях. Так, иногда его рассматривают как синоним слова «факт», когда утверждают, что Бог есть Истина – подразумевая под этим, что Он есть изначальная Действительность (primordial Reality). Но это явно не тот смысл слова, который оно имеет во фразе «поклоняться Богу в духе и истине». Здесь, очевидно, «истина» означает прямое постижение духовного Факта, в отличие от знания из вторых рук о Реальности, сформулированного в предложениях и принятого на веру или потому, что аргумент, выведенный из ранее принятых постулатов, был логически убедителен. И наконец, существует более обыденное значение этого слова, как в таком предложении: «Это утверждение истинно», где мы имеем в виду, что словесные символы, из которых состоит утверждение, соответствуют фактам, к которым оно относится. Когда Экхарт пишет, что «что бы ты ни сказал о Боге – неправда», он вовсе не утверждает, что все богословские утверждения ложны. Поскольку между человеческими символами и божественным Фактом может существовать какое-либо соответствие, некоторые богословские утверждения настолько же истинны, насколько нам вообще возможно их [такими] сделать. Будучи сам теологом, Экхарт наверняка признал бы это. Но помимо того, что Экхарт был теологом, он был мистиком. А будучи мистиком, он очень живо понимал то, что современный семантик так усердно (и при этом столь безуспешно) пытается вдолбить в умы современников – а именно, что слова – это не сами вещи, и что знание слов о фактах ни в коем смысле не равнозначно прямому и непосредственному постижению самих фактов. То, что Экхарт действительно утверждает, заключается в следующем: всё, что можно сказать о Боге, никогда и ни при каких обстоятельствах не будет «истиной» в первых двух смыслах этого затасканного и двусмысленного слова. Намёком святой Фома Аквинский говорил ровно то же самое, когда после опыта благодатного созерцания отказался продолжать свою богословскую работу, заявив, что всё написанное им до той поры было лишь соломой по сравнению с непосредственным знанием, которое было ему даровано. Двумястами годами ранее в Багдаде великий мусульманский теолог Аль-Газали подобным же образом обратился от рассмотрения истин о Боге к созерцанию и прямому постижению Истины-Факта, перейдя от чисто интеллектуальной дисциплины философов к нравственной и духовной дисциплине суфиев.
Мораль всего этого очевидна. Всякий раз, когда мы слышим или читаем об «истине», нам всегда следует останавливаться достаточно надолго, чтобы спросить себя, в каком из перечисленных выше трёх смыслов это слово употребляется в данный момент. Приняв эту простую меру предосторожности (а принять её – значит совершить поистине добродетельный акт интеллектуальной честности), мы избавим себя от большого объема тревожной и совершенно излишней умственной путаницы.

Желая заманить слепых,
Будда игриво позволил словам вырваться из своего золотого рта;
С тех пор небеса и земля полны спутанных колючек.
Дай-о Кокуси

Нет ничего истинного нигде,
Истину нигде не найти.
Если скажешь, что видишь Истину,
Такое видение не истинно.
Когда Истина предоставлена самой себе,
В ней нет ничего ложного, ибо она сама Ум.
Когда Ум внутри себя не освобождён от ложного,
Нет ничего истинного; нигде нельзя найти Истину.
Хуэйнэн

Истина воистину никогда не проповедовалась Буддой, ибо её нужно реализовать внутри самого себя.
Сутраламкара

Чем дальше путешествуешь, тем меньше знаешь.
Лао-цзы

– Послушайте это! – крикнул Обезьяна. – После всех хлопот, что мы испытали, добираясь сюда из Китая, и после того как вы специально распорядились выдать нам сутры, Ананда и Касьяпа совершили мошенническую доставку товара. Они дали нам пустые свитки; скажите на милость, какая нам от этого польза?
– Тебе незачем кричать, – сказал Будда, улыбаясь. – ... По правде говоря, именно такие чистые свитки и есть истинные писания. Но я вполне понимаю, что люди Китая слишком глупы и невежественны, чтобы поверить в это, так что ничего не остается, кроме как дать им копии с какими-то письменами.
У Чэнъэнь

Философы действительно достаточно умны, но лишены мудрости;
Что до остальных, они либо невежественны, либо ребячливы!
Они принимают пустой кулак за содержащий нечто реальное, а указательный палец – за предмет, на который указывают.
Поскольку к пальцу прилепляются так, словно он и есть Луна, все их усилия пропадают зря.
Ёка Дайси

То, что известно как учение Будды, не является учением Будды.
Алмазная сутра

«Каково высшее учение буддизма?»
«Ты не поймёшь его, пока не обретёшь».
Шито (Ши-тоу)

Предмет Вечной философии – природа вечной, духовной Реальности; но язык, на котором она должна быть сформулирована, был разработан для того, чтобы иметь дело с явлениями во времени. Вот почему во всех этих формулировках мы находим элемент парадокса. Природу Истины-Факта невозможно описать при помощи словесных символов, которые ей неадекватно соответствуют. В лучшем случае на неё можно намекнуть посредством непоследовательностей (нелепиц) и противоречий.
К этим неизбежным парадоксам некоторые духовные писатели предпочли добавить умышленные и рассчитанные чудовищности языка – трудные речения, преувеличения, ироничные или юмористические излишества, призванные ошеломить и шокировать читателя, выбив его из того самоуспокоенного довольства, которое является первородным грехом интеллекта. Ко второму роду парадоксов питали особую слабость мастера даосизма и дзен-буддизма. Последние, по сути дела, использовали паралогизмы и даже бессмыслицу как средство «взять Царство Небесное силой». Стремящимся к жизни совершенства поощрялось практиковать дискурсивную медитацию над какой-нибудь совершенно нелогичной формулой. Результатом становилось своего рода reductio ad absurdum (доведение до абсурда) всего эгоцентричного и мирского дискурсивного процесса, внезапный прорыв от «разума» (на языке схоластической философии) к интуитивному «интеллекту», способному к подлинному прозрению божественного Основания всякого бытия. Этот метод кажется нам странным и эксцентричным: но факт остаётся фактом – он работал настолько, что производил во многих людях окончательную метанойю, или преображение сознания и характера.
Использование дзен почти комических излишеств для подчеркивания философских истин, которые он считал наиболее важными, хорошо проиллюстрировано в первом из приведенных выше отрывков. Мы не должны всерьез представлять себе, что Аватар проповедует ради того, чтобы сыграть практическую шутку над человеческим родом. Но тем временем автору удалось сделать то, что он ошеломил нас, вырвав из привычной самодовольности относительно самодельной словесной вселенной, в которой мы обычно проводим большую часть своей жизни. Слова – это не факты, и еще менее того – изначальный Факт. Если мы будем воспринимать их слишком серьезно, мы заблудимся в лесу спутанных колючек. Но если, напротив, мы не будем воспринимать их достаточно серьезно, мы всё равно останемся в неведении о том, что существует путь, который можно потерять, и цель, которую нужно достичь. Если бы Просветлённые не проповедовали, никто не обрел бы спасения. Но поскольку человеческий разум и человеческие языки таковы, какие они есть, эта необходимая и незаменимая проповедь сопряжена с опасностями. История всех религий схожа в одном важном отношении: одни из их последователей просветлены и спасены, потому что выбрали правильную реакцию на слова, оброненные основателями; другие достигают частичного спасения, реагируя с частичной уместностью; третьи же вредят себе и своим ближним, реагируя с полной неуместностью – либо вовсе игнорируя слова, либо, что чаще случается, принимая их чересчур всерьез и обращаясь с ними так, будто они тождественны Факту, на который они ссылаются.
Тот факт, что слова одновременно необходимы и во многих случаях губительны, признавали все сторонники Вечной философии. Так, Иисус говорил о себе как о принесшем в мир нечто худшее, чем колючки, – меч. Апостол Павел различал букву, убивающую, и дух, животворящий. И на протяжении последующих столетий мастера христианской духовности считали необходимым вновь и вновь возвращаться к теме, которая никогда не устаревала, ибо говорящее животное (homo loquax) всё так же наивно восхищается своим главным достижением, всё так же беззащитно становится жертвой собственных слов, каким оно было во времена строительства Вавилонской башни. Недавние годы увидели публикацию многочисленных работ по семантике и океан националистической, расистской и милитаристской пропаганды. Никогда столь многие способные писатели не предостерегали человечество от опасностей неверной речи – и никогда слова не использовались политиками более опрометчиво, а публикой не воспринимались более серьезно. Сам этот факт служит достаточным доказательством того, что под меняющимися формами старые проблемы остаются такими, какими были всегда – неотложными, нерешенными и, по всей видимости, неразрешимыми.

Всё, что воображение может вообразить и разум – постичь и понять в этой жизни, не является и не может быть непосредственным средством единения с Богом.
Св. Иоанн Креста

Бесплодные и незрелые умствования могут развернуть складки одеяния Истины, но они не способны узреть её прекрасный лик.
Джон Смит, платоник

На всех лицах явлен Лик ликов, сокрытый и загадочный. Однако он не виден без покрова, пока человек, превыше всех лиц, не войдет в некое тайное и мистическое безмолвие, где нет ни знания, ни понятия о лице. Этот туман, облако, тьма или неведение, в которые вступает ищущий Твоего Лика, когда он выходит за пределы всякого знания или понятия, есть то состояние, ниже которого Лицо Твое нельзя найти иначе как под покровом; но именно эта тьма открывает, что Твое Лицо находится там, по ту сторону всех покровов. Посему я вижу, сколь необходимо мне войти во тьму и допустить совпадение противоположностей, недоступное разумению, и там искать Истину, где нас встречает невозможность.
Николай Кузанский

Поскольку Божество безымянно, и всякое именование Ему чуждо, так же безымянна и душа; ибо здесь она едина с Богом.
Экхарт

Бог, будучи таким, какой Он есть, недосягаем, поэтому не останавливайся на рассмотрении предметов, воспринимаемых чувствами и постигаемых рассудком. Это значит довольствоваться меньшим, чем Бог; поступая так, ты погубишь энергию души, необходимую для хождения вместе с Ним.
Св. Иоанн Креста

Найти или познать Бога в действительности посредством каких-либо внешних доказательств, или чем-либо иным, кроме Самого Бога, ставшего явленным и самоочевидным в тебе, никогда не будет твоим уделом ни здесь, ни в будущем. Ибо ни Бог, ни небо, ни ад, ни дьявол, ни плоть не могут быть познаваемы тобой или через тебя каким-либо иным образом, как только через их собственное существование и явление в тебе. И всё мнимое знание чего-либо из этого, сверх и помимо этой самоочевидной восприимчивости к их рождению внутри тебя, есть лишь такое знание о них, какое имеет слепец о свете, который никогда не входил в него.
Уильям Ло

Далее следует изложение выдающимся ученым индийских доктрин, касающихся джняны, освобождающего познания Брахмана или божественного Основания.

Джняна вечна, всеобща, необходима и не является личным знанием того или иного человека. Она существует как знание в самом Атмане и лежит там скрытая под всем авидьей (неведением) – неуничтожимая, хотя и может быть затемнена, недоказуемая, поскольку самоочевидная, не нуждающаяся в доказательстве, поскольку сама дающая всему доказыванию почву возможности. Эти предложения близки «знанию» Экхарта и учению Августина об Истине Вечной в душе, которая, будучи непосредственно достоверной сама по себе, служит основанием всякой достоверности и является достоянием не А или Б, а «души».
Рудольф Отто

Наука эстетики – это не то же самое, что практика и восприятие искусств, и даже не средство к ним приблизиться. Как можно научиться иметь глаз на картины или стать хорошим художником? Уж конечно не читая Бенедетто Кроче. Живописи учатся рисуя, а умению ценить картины – посещая картинные галереи и глядя на них.
Но это не значит, что Кроче и его собратья потратили время впустую. Мы должны быть им благодарны за труды по созданию системы мысли, благодаря которой немедленно постигаемый смысл и ценность искусства могут оцениваться в свете общего знания, соотноситься с другими фактами опыта и тем самым до известной степени «объясняться».
То же, что справедливо для эстетики, справедливо и для теологии. Теологические умозрения ценны в той мере, в какой они позволяют людям, имевшим непосредственный опыт различных аспектов Бога, формировать понятные представления о природе божественного Основания и своего собственного опыта Основания в соотношении с иными переживаниями. И когда выстраивается связная система богословия, она полезна в той мере, в какой убеждает изучающих её в том, что в посылке о божественном Основании нет ничего внутренне противоречивого и что для тех, кто готов выполнить определенные условия, эта посылка может стать осуществившимся Фактом. Тем не менее, при каких бы то ни было обстоятельствах изучение теологии или согласие ума с богословскими положениями не может заменить того, что Ло называет «рождением Бога внутри». Ибо теория – это не практика, а слова – не вещи, за которые они стоят.

Известное нам богословие было сформировано великими мистиками, особенно Августином и Фомой Аквинским. Множеству других великих богословов – особенно Григорию Великому и Бернарду Клервоскому, вплоть до Суареса – не хватило бы прозрения без сверх-знания мистического опыта.
Аббат Джон Чепмен

Этому мы должны противопоставить точку зрения доктора Теннанта, а именно: религиозный опыт – это нечто реальное и уникальное, но он не добавляет познающему ничего к знанию предельной Реальности и всегда должен истолковываться в терминах идеи Бога, почерпнутой из иных источников. Изучение фактов подсказывает, что обе эти точки зрения верны в некоторой степени. Факты мистического прозрения (вместе с фактами того, что принимается за историческое откровение) рационализируются в терминах общего знания и становятся основой богословия. И, наоборот, существующее богословие в терминах общего знания оказывает глубокое влияние на тех, кто вступил на духовную жизнь, заставляя их, если оно низко, довольствоваться низшей формой опыта, а если высоко – отвергать как недостаточный любой опыт реальности, обладающей характеристиками, несовместимыми с описанным в книгах Богом. Так мистики создают богословие, а богословие создает мистиков.
Человек, который дает согласие на ложный догмат или же уделяет всё свое внимание и преданность одному истинному догмату в целостной системе, пренебрегая при этом остальными (как многие христиане сосредоточиваются исключительно на человечности Второго Лица Троицы и игнорируют Отца и Святого Духа), рискует заранее ограничить свое прямое постижение Действительности. В религии, как и в естествознании, опыт определяется только опытом. Гибельно предрешать его, принуждать его соответствовать форме, навязанной теорией, которая либо вообще не соответствует фактам, либо соответствует лишь некоторым из них. «Не стремись искать истину», – пишет дзэнский мастер, – «просто перестань лелеять мнения». Есть лишь один способ излечить последствия веры в ложную или неполную теологию, и он тот же самый, что и единственный известный путь перехода от веры даже в самую истинную теологию к познанию или изначальному Факту (primordial Fact) – это самоотверженность, восприимчивость, открытость данным Вечности (datum of Eternity). Мнения – это то, что мы создаем и поэтому можем понимать, формулировать и оспаривать. Но «останавливаться на рассмотрении предметов, воспринимаемых чувствами или постигаемых пониманием, значит довольствоваться», по словам св. Иоанна Креста, «меньшим, чем Бог». Соединяющее познание Бога возможно лишь для тех, кто «перестал лелеять мнения» – даже такие мнения, которые настолько истинны, насколько могут быть таковыми вербализованные абстракции.

Вставай же, благородная душа! Обуй свои туфли-прыгуны (jumping shoes), кои суть разум и любовь, и перепрыгни через поклонение своим умственным силам, перепрыгни через своё разумение и впрыгни в сердце Божье, в Его сокрытость, где ты скрыт от всех тварей.
Экхарт

С помощью светильника слова и различения необходимо выйти за пределы слова и различения и вступить на путь осуществления.
Ланкаватара-сутра

Слово «интеллект» (intellect) используется Экхартом в схоластическом смысле непосредственного интуитивного постижения.

(Слово intellect в текстах Мейстера Экхарта и традиционалистов при переводе на русский язык словами «интеллект» или «разум» теряет очень важную духовную смысловую составляющую. Приходится, жертвуя краткостью, при переводе добавлять уточняющие определения: божественный, духовный, или какими-то другими способами подчеркивать отличие от слова reason (рассудок), относящегося именно к человеческим ментальным умственным способностям; или, если оставлять пару intellect – интеллект, тогда при чтении надо мысленно добавлять к смыслу слова "интеллект" окраску мудрости и богопознания. Об этом подробнее: Проповеди Мейстера Экхарта Рождественское. 3, Фритьоф Шуон, Корни человеческого существования, Введение)

«Интеллект и рассудок, – говорит Аквинат, – это не две способности, но они различаются как совершенное и несовершенное... Интеллект означает проникновенное постижение истины; рассудок – исследование и рассуждение». Именно следуя рациональному и эмоциональному пути «слова и различения», а затем оставляя его, человек получает возможность вступить на интеллектуальный или интуитивный «путь осуществления». И всё же, несмотря на предупреждения, высказанные теми, кто благодаря самоотверженности перешел от буквы к духу и от теории к непосредственному знанию, организованные христианские церкви упорствовали в пагубной привычке принимать средства за цели. Словесные формулировки более или менее адекватных рационализаций опыта в богословии принимались чересчур всерьез и окружались тем почтением, которое подобает лишь самому Факту, который они призваны описывать. Воображалось, что души спасаются, если дается согласие с формулой, почитаемой правильной в данной местности, и погибают, если оно удерживается. Два слова filioque могли и не быть единственной причиной раскола между Восточной и Западной церквями; но они бесспорно послужили предлогом и casus belli.

Примечание:
Два слова – это «filio» и «que».
Вот как устроена эта грамматическая конструкция в латинском языке:

В оригинальном тексте Никео-Цареградского Символа веры на греческом говорилось, что Святой Дух исходит от Отца: ἐκ τοῦ Πατρὸς ἐκπορευόμενον (ek tou Patros ekporeuomenon).
На латыни этот фрагмент перевели дословно как ex Patre procedentem («от Отца исходящего»). Однако на Толедском поместном соборе в 589 году западная церковь добавила уточнение о том, что Дух исходит также и от Сына. Поскольку перед словом Filio уже стояло слово Patre, частицу -que присоединили именно к нему, образовав конструкцию Patrem et Filium... procedentem, или кратко – ex Patre Filioque.
Таким образом, фраза целиком звучит так: qui ex Patre Filioque procedit – «Который от Отца и Сына исходит».
кп

Чрезмерная переоценка слов и формул может рассматриваться как частный случай той переоценки вещей времени, которая так фатально свойственна историческому христианству. Познавать Истину-как-Факт и познавать её соединяюще, «в духе и истине-как-непосредственном-постижении» – это есть спасение, в этом «стоит жизнь наша вечная». Быть знакомым с вербализованными истинами, которые символически соответствуют Истине-как-Факту постольку, поскольку она может быть познана или выведена из истины-как-непосредственного-постижения, либо из истины-как-исторического-откровения – это не спасение, а лишь изучение особого раздела философии. Даже самый обыденный опыт вещи или события во времени никогда не может быть полностью или адекватно описан словами. Опыт созерцания неба или страдания от невралгии непередаваем; лучшее, что мы можем сделать – сказать «синева» или «боль» в надежде, что те, кто нас слышит, имели схожий опыт и смогут подставить собственное значение смысла. Бог же не является вещью или событием во времени, а скованные временем слова, неспособные воздать должное даже временным материям, еще более неадекватны внутренней природе и нашему собственному соединяющему опыту того, что принадлежит несоизмеримо иному порядку. Предполагать, что люди могут спастись, изучая формулы и давая им согласие, всё равно что предполагать, будто можно добраться до Тимбукту, уткнувшись в карту Африки. Карты – это символы, и даже лучшие из них являются неточными и несовершенными символами. Но для всякого, кто действительно хочет достичь заданного пункта назначения, карта незаменимо полезна, указывая направление, в котором путнику следует отправиться, и дороги, которые он должен избрать.
В поздней буддийской философии слова рассматриваются как один из определяющих факторов творческой эволюции человеческих существ. В этой философии признаются пять категорий бытия: Имя, Явление, Различение, Правильное Знание, Таковость (Suchness). Первые три связаны со злом, последние два – с добром. Явления различаются органами чувств, затем овеществляются через именование, так что слова принимаются за вещи, а символы используются как мера реальности. Согласно этому взгляду, язык – главный источник чувства обособленности и кощунственной идеи индивидуальной самодостаточности с их неизбежными следствиями: жадностью, завистью, похотью к власти, гневом и жестокостью. А из этих порочных страстей проистекает необходимость неопределенно долгого и повторяющегося отдельного существования при тех же самовоспроизводящихся условиях жажды и ослепления. Единственный выход – через творческий акт воли, подкрепленный милосердием Будды, ведущий через самоотверженность к Правильному Знанию, которое состоит, среди прочего, в правильной оценке Имен, Явлений и Различений. Через и внутри Правильного Знания человек выходит из опьяняющего заблуждения «Я», «мне», «моё» и, сопротивляясь искушению отрицать мир в состоянии преждевременного и однобокого экстаза или утверждать его, живя подобно среднему чувственному человеку, приходит наконец к преображающему осознанию того, что сансара и нирвана едины, к соединяющему постижению чистой Таковости – предельного Основания, на которое можно только указать, но которого невозможно адекватно описать словесными символами.
В связи с махаянским взглядом на то, что слова играют важную и даже творческую роль в эволюции падшей человеческой природы, стоит упомянуть аргументы Юма против реальности причинности. Эти аргументы исходят из постулата о том, что все события «разрозненны и отдельны» друг от друга, и движутся безупречной логикой к выводу, который превращает всю организованную мысль или целенаправленное действие в полный абсурд. Ошибка, как указал профессор Стаут, лежит в предварительном постулате. И когда мы спрашиваем себя, что именно побудило Юма сделать это странное и совершенно нереалистичное предположение о том, что события «разрозненны и отдельны», мы видим, что единственной причиной, по которой он пошел наперекор непосредственному опыту, был тот факт, что вещи и происшествия символически представлены в нашей мысли существительными, глаголами и прилагательными, а эти слова, по сути дела, «разрозненны и отдельны» друг от друга, тогда как для самих событий и вещей, которые они обозначают, очевидно, это не так. Принимая слова за меру вещей, вместо того чтобы использовать вещи как меру слов, Юм наложил дискретный и, так сказать, пуантилистский (точечный) узор языка на континуум действительного опыта – с теми невозможными парадоксальными результатами, с которыми мы все знакомы. Большинство людей не философы и нимало не заботятся о последовательности в мыслях или действиях. Таким образом, при некоторых обстоятельствах они принимают как данность, что события не «разрозненны и отдельны», а сосуществуют или следуют друг за другом в пределах организованного и организующего поля космического целого. Но в других случаях, где противоположный взгляд ближе согласуется с их страстями или интересами, они занимают, сами того не сознавая, позицию Юма и относятся к событиям так, словно те были столь же независимы друг от друга и от остального мира, как и слова, которыми они символизируются. Это в целом верно для всех происшествий, затрагивающих «Я», «мне», «моё». Овеществляя (материализуя) «разрозненные и отдельные» имена, мы считаем вещи также разрозненными и отдельными – не подчиненными закону, не вовлеченными в сеть взаимоотношений, посредством которых они на самом деле так очевидно связаны со своей физической, социальной и духовной средой. Мы считаем нелепой идею об отсутствии каузального (причинного) процесса в природе и органической связи между событиями и вещами в жизни других людей; но в то же время принимаем как аксиоматическое понятие, что наше собственное священное эго «разрозненно и отдельно» от вселенной, являясь законом самому себе над моральной дхармой и даже, во многих отношениях, над естественным законом причинности. Как в буддизме, так и в католицизме монахам и монахиням советовали избегать личных местоимений и говорить о себе посредством описательных оборотов, ясно указывающих на их подлинную связь с космической реальностью и собратьями-созданиями. Мера предосторожности была мудрой. Наши отклики на знакомые слова – это условные рефлексы. Меняя стимул, мы можем кое-что изменить и в реакции. Нет колокольчика Павлова – нет слюноотделения; нет упора на такие слова, как «я» и «моё» – нет чисто автоматического и бездумного эгоизма. Когда монах говорит о себе не как «я», а как «этот грешник» или «этот негодный раб», он склонен перестать принимать свое «разрозненное и отдельное» я как данность и начинает осознавать свою подлинную, органическую связь с Богом и ближними.
На практике слова используются для иных целей, нежели для высказывания утверждений о фактах. Очень часто они применяются риторически – чтобы пробуждать страсти и направлять волю к какому-либо образу действий, который считается желательным. А иногда их используют поэтически – то есть таким образом, что, помимо утверждения о реальных или воображаемых вещах и событиях и помимо риторического обращения к воле и страстям, они заставляют читателя осознать, что они прекрасны. Красота в искусстве или природе – это вопрос взаимоотношений между вещами, которые сами по себе не являются внутренне прекрасными. Например, в самих вокабулах (звуковых оболочках слов) «время» или «слог» (‘time’ or ‘syllable’) нет ничего прекрасного. Но когда они употребляются во фразе вроде «to the last syllable of recorded time» («до последнего слога записанного времени»), взаимосвязь между звуком составляющих слов, между нашими представлениями о вещах, которые они обозначают, и между обертонами ассоциаций, которыми заряжено каждое слово и фраза в целом, постигается прямым и непосредственным интуированием как нечто прекрасное.
О риторическом использовании слов много говорить не нужно. Существует риторика ради благих целей и существует риторика ради дурных целей; риторика, достаточно верная фактам и при этом волнующая чувства, и риторика, которая бессознательно или преднамеренно является ложью. Умение различать разные виды риторики – неотъемлемая часть интеллектуальной нравственности; а интеллектуальная нравственность столь же необходимое предварительное условие духовной жизни, сколь контроль над волей и охрана сердца и языка.
Теперь нам следует рассмотреть более сложную проблему. Как должно быть связано поэтическое использование слов с жизнью духа? (И, разумеется, то, что относится к поэтическому использованию слов, равным образом относится к живописному использованию пигментов, музыкальному использованию звуков, скульптурному использованию глины или камня – одним словом, ко всем искусствам).
«Красота есть истина, истина красота». Но, к несчастью, Китс не удосужился уточнить, в каком из его главных значений он использует слово «истина». Некоторые критики предположили, что он использовал его в третьем из смыслов, перечисленных в начале этого раздела, и поэтому отбросили этот афоризм как бессмысленный. Zn+H₂SO₄ = ZnSO₄+H₂. Это истина в третьем смысле слова – и, очевидно, эта истина не тождественна красоте. Но ничуть не менее очевидно, что Китс говорил не об этой разновидности «истины». Он использовал слово прежде всего в его первом значении, как синоним слова «факт», а во вторую очередь – со значением, которое придается ему в евангельской фразе «поклоняться Богу в истине». Следовательно, его предложение несет два смысла: «Красота – это Изначальный Факт, а Изначальный Факт – это Красота, принцип всех частных красот»; и «Красота – это непосредственный опыт, и этот непосредственный опыт тождественен Красоте-как-Принципу, Красоте-как-Изначальному-Факту». Первое из этих утверждений полностью согласуется с доктринами Вечной философии. Среди триад, в которых невыразимое Единое являет себя, находится триада Блага, Истины и Прекрасного. Мы воспринимаем красоту в гармоничных интервалах между частями целого. В этом контексте божественное Основание можно парадоксально определить как Чистый Интервал, независимый от того, что разделяется и гармонизируется внутри целостности.
С высказыванием Китса в его втором значении сторонники Вечной философии наверняка бы не согласились. Опыт красоты в искусстве или в природе может быть качественно подобен непосредственному, соединяющему опыту божественного Основания или Божества; но он не тождествен этому опыту, и конкретный факт-красоты, пережитый нами, хотя и причастен в некотором роде божественной природе, отделен от Божества несколькими ступенями удаления. Поэт, любитель природы, эстет получают прозрения Реальности, аналогичные тем, что дарованы бескорыстному созерцателю; но поскольку они не потрудились сделать себя совершенно бескорыстными, они неспособны познать божественную Красоту в её полноте, такой, какая она есть сама по себе. Поэт рождается со способностью располагать слова таким образом, что нечто от качества тех милостей и вдохновений, которые он получил, может передаваться другим людям в белых промежутках (пустых пространствах), так сказать, между строками его стихов. Это великий и драгоценный дар; но если поэт остается доволен своим даром, если он упорствует в поклонении красоте в искусстве и природе, не переходя затем к тому, чтобы через самоотверженность сделаться способным постигать Красоту такой, какова она есть в божественном Основании, тогда он лишь идолопоклонник. Правда, его идолопоклонство – одно из высочайших, на какие способны человеческие существа; но всё же это остаётся идолопоклонством.

Опыт красоты чист, проявляется сам по себе, соткан, в равной мере из радости и сознания, свободен от примеси любого иного восприятия – он воистину близнец мистического опыта, и сама его жизнь есть сверхчувственное изумление... Им наслаждаются те, кто способен к тождеству [с ним], подобно тому как форма Бога сама по себе есть та радость, с которой она познается.
Вишванатха

Далее следует последнее произведение дзэнской монахини, которая в юности была великой красавицей и искусной поэтессой.

Шестьдесят шесть раз видели эти глаза меняющиеся осенние пейзажи.
Я сказала достаточно о лунном свете,
не спрашивайте меня больше.
Только слушайте голос сосен и кедров, когда ни единый ветер не шелохнется.
Рё-Нэн

Тишина под безветренными деревьями – это то, что Малларме назвал бы creux néant musicien (пустая музыкальная бездна). Но если музыка, к которой прислушивался поэт, была лишь эстетической и воображаемой, то само-уничтожившаяся созерцательница открывала себя чистой Таковости. «Остановитесь и познайте, что Я Бог».

Эту истину нужно проживать, а не просто произносить устами...
В этом учении на самом деле не о чем спорить;
Любые споры наверняка пойдут вразрез с его намерением.
Учения, отданные спорам противников и защитников, сами ведут себя к рождению и смерти.
Хуэйнэн

Прочь же, вымыслы и измышления дискурсивного разума, будь они за или против христианства! Они есть лишь своенравный дух ума, пока он не знает Бога и нечувствителен к собственной природе и своему состоянию. На карту поставлены только смерть и жизнь; жизнь – это Бог, живущий и действующий в душе; смерть – это душа, живущая и действующая согласно чувству и разуму звериной плоти и крови. И эта жизнь, и эта смерть произрастают из самих себя, вырастая из собственного семени внутри нас, не так, как говорит и направляет суетливый разум, но так, как сердце обращается либо к одному, либо к другому.
Уильям Ло

Могу ли я объяснить Друга тому, для кого Он не Друг?
Джалал-ад-Дин Руми

Когда мать взывает к сосущему грудь младенцу: «Приди, о сын, я твоя мать!»
Разве дитя отвечает: «О мать, приведи доказательство,
Что мне будет лучше с твоим молоком»?
Джалал-ад-Дин Руми

Великие истины не находят отклика в сердцах масс. И теперь, когда весь мир пребывает в заблуждении, как же мне, знающему истинный путь, вести за собой? Если я знаю, что не преуспею, и всё же пытаюсь добиться успеха – это станет лишь новым источником заблуждения. Лучше тогда воздержаться и более не стараться. Но если я не буду стараться, кто будет?
Чжуан-цзы

В дилемме Чжуан-цзы нет иного пути, кроме пути любви, мира и радости. Лишь те, кто являет обладание плодами Духа, пусть даже в самой малой мере, могут убедить других, что жизнь духа стоит того, чтобы жить. Споры и пререкания почти бесполезны; во многих случаях они, по сути дела, прямо вредны. Но это, разумеется, то, что умным людям с даром к силлогизмам и сарказму признать особенно трудно. Мильтон, без сомнения, искренне верил, что трудится ради истины, праведности и славы Божьей, извергая потоки ученой брани на врагов своего любимого диктатора (Оливера Кромвеля) и своей любимой разновидности нонконформизма (индепендентство или конгрегационализм – разновидность пуританства). На самом деле он и другие полемисты XVI и XVII веков, конечно же, ничего не сделали, кроме вреда для дела истинной религии, за которое они сражались – одни на одной стороне, другие на другой – с равной ученостью и изобретательностью и с одинаковой разнузданной невоздержанностью языка. Последовательные споры продолжались, со светлыми промежутками просветления, около двухсот лет – паписты спорили с анти-папистами, протестанты с другими протестантами, иезуиты с квиетистами и янсенистами. Когда шум наконец утих, христианство (которое, подобно любой другой религии, может выжить, только являя плоды Духа) было почти мертво; настоящей религией большинства образованных европейцев стало теперь националистические идолопоклонство. В течение восемнадцатого века эта перемена к идолопоклонству казалась (после зверств, совершенных во имя христианства Валленштейном и Тилли) переменой к лучшему. Это произошло потому, что правящие классы были полны решимости не допустить повторения ужасов религиозных войн и поэтому намеренно умеряли политику силы джентльменством... Признаки джентльменства всё ещё можно наблюдать в Наполеоновских и Крымской войнах. Но национальные Молохи неуклонно пожирали идеал восемнадцатого века. Во время Первой и Второй мировых войн мы стали свидетелями полного устранения старых сдержек и самоограничений. Последствия политического идолопоклонства ныне являют себя без малейшего смягчения ни гуманистической честью и этикетом, ни трансцендентной религией. Своими братоубийственными распрями из-за слов, форм организации, денег и власти историческое христианство довершило дело саморазрушения, к которому его чрезмерная озабоченность вещами во времени (мирскими делами) трагически обрекла с самого начала.

Продай свою хитрость и купи изумление;
Хитрость – это лишь мнение, изумление – интуиция.
Джалал-ад-Дин Руми

Разум подобен офицеру, когда появляется Царь;
Тогда офицер теряет свою власть и прячется.
Разум – это тень, отбрасываемая Богом;
Бог – это солнце.
Джалал-ад-Дин Руми

Неразумные существа не смотрят ни назад, ни вперед, но живут в животной вечности непрерывного настоящего; инстинкт – их животная благодать и постоянное вдохновение; и их никогда не искушает желание жить иначе, чем в согласии со своей собственной животной дхармой, или имманентным законом. Благодаря своим мыслительным способностям и инструменту разума – языку, человек (в своем чисто человеческом состоянии) живет ностальгически, опасливо и надеясь как в прошлом и будущем, так и в настоящем; у него нет инстинктов, которые подсказывали бы ему, что делать; он вынужден полагаться на личную смекалку, а не на вдохновение от божественной Природы Вещей; он обнаруживает себя в состоянии хронической гражданской войны между страстью и благоразумием и, на более высоком уровне осознанности и нравственной чуткости, между эгоизмом и зарождающейся духовностью. Но это «утомительное состояние человечества» является незаменимым предварительным условием просветления и освобождения. Человек должен жить во времени, чтобы иметь возможность продвинуться в вечность, уже не на животном, а на духовном уровне; он должен осознавать себя как отдельное эго, чтобы иметь возможность сознательно превзойти отдельную самость; он должен вести битву с низшим я (self), дабы отождествиться с тем высшим Я (Self) внутри себя, которое сродни божественному Не-Я (Not-Self); и наконец, он должен использовать свою расчетливость (хитроумность; cleverness), чтобы пройти за пределы расчетливости к интеллектуальному видению Истины, непосредственному, соединяющему познанию божественного Основания. Рассудок (Reason) и его дела «не являются и не могут быть непосредственным средством единения с Богом». Непосредственным средством служит «духовный разум» (intellect) в схоластическом смысле этого слова, или дух. В конечном счете назначение и цель рассудка – создать внутренние и внешние условия, благоприятные для собственного преображения духом и в дух. Это светильник, при помощи которого он находит путь, чтобы выйти за пределы самого себя. Итак, мы видим, что как средство достижения главного средства ради Цели дискурсивное мышление имеет огромную ценность. Но если в нашей гордыне и безумии мы обращаемся с ним как со средством добиться божественной Цели (как поступали и поступают многие религиозные люди), или же, отрицая существование вечной Цели, рассматриваем его одновременно как средство Прогресса и его вечно удаляющуюся во времени цель, то расчетливость становится врагом, источником духовной слепоты, морального зла и социальной катастрофы. Никогда еще в истории расчетливость не ценилась так высоко или, в определенных направлениях, не воспитывалась столь широко и эффективно, как в наше время. И никогда еще интеллектуальное видение и духовность не ценились меньше, а Цель, которой они служат ближайшими средствами, не искалась менее широко и менее ревностно. Поскольку технология продвигается вперед, нам мнится, что мы совершаем соответствующий прогресс во всех областях; поскольку мы имеем значительную власть над неживой природой, мы убеждены, что являемся самодостаточными хозяевами своей судьбы и капитанами своих душ; и поскольку расчетливость дала нам технологию и власть, мы верим, вопреки всем доказательствам обратного, что нам нужно лишь продолжать становиться еще расчетливей еще более систематическим способом, чтобы достичь общественного порядка, международного мира и личного счастья.
В выдающемся шедевре У Чэн-эня (столь превосходно переведенном мистером Артуром Уолли) есть эпизод, одновременно комичный и глубокий, в котором Обезьяна (которая в этой аллегории является воплощением человеческой хитроумности) попадает на небеса и причиняет там столько беспокойства, что для усмирения её приходится призвать самого Будду. Эпизод заканчивается следующим отрывком:

– Заключу с тобой пари, – сказал Будда. – Если ты и вправду так умен (clever), спрыгни с ладони моей правой руки. Если тебе это удастся, я скажу Нефритовому императору, чтобы он пришел жить со мной в Западный рай, а престол его без дальнейших слов перейдет к тебе. Но если не сможешь, вернешься на землю и будешь нести покаяние там многие кальпы, прежде чем снова предстанешь передо мною со своей болтовней.
«Этот Будда, – подумала про себя Обезьяна, – сущий дурак. Я могу прыгнуть на сто восемь тысяч ли, тогда как его ладонь вряд ли шире восьми дюймов. Как же мне может не удаться перескочить через нее?»
– Ты уверен, что способен сделать это для меня? – спросила она.
– Конечно, – ответил Будда.
Он протянул правую руку, которая была размером примерно с лист лотоса. Обезьяна заложила свой посох за ухо и прыгнула изо всех сил. – Все в порядке, – сказала она себе. – Я уже далеко улетела. Она неслась с такой скоростью, что ее почти не было видно, а Будда, взирая на нее оком мудрости, видел лишь мелькающие пятки.
Наконец Обезьяна достигла пяти розовых столпов, устремленных ввысь. – Вот и конец Света, – сказала себе Обезьяна. – Мне остается только вернуться к Будде и потребовать свой выигрыш. Трон мой.
– Постой-ка, – сказала она вскоре, – лучше оставлю какую-нибудь запись на случай, если у меня будут неприятности с Буддой. Она выдернула волосок, подула на него волшебным дыханием, воскликнув: «Изменись!» Он тотчас превратился в кисть для письма, пропитанную густыми чернилами, и у подножия среднего столпа она написала: «Великий Мудрец Равный Небу достиг этого места». Затем, дабы выразить свое презрение, она справила нужду у основания первого столпа и кувырком вернулась туда, откуда явилась.
Встав на ладонь Будды, она сказала: – Ну вот, я сходила туда и вернулась обратно. Можете идти и передать Нефритовому императору, чтобы он передал дворцы Небес.
– Вонючая обезьяна, – сказал Будда, – ты все время находилась на ладони моей руки.
– Ты совершенно заблуждаешься, – сказала Обезьяна. – Я добралась до края Света, где увидела пять телесного цвета столпов, устремленных в небо. Я кое-что написала на одном из них. Могу сводить тебя туда и показать, если хочешь.
– В этом нет нужды, – сказал Будда. – Просто посмотри вниз.
Обезьяна заглянула своими огненными стальными глазами и у основания среднего пальца руки Будды увидела написанные слова: «Великий Мудрец Равный Небу достиг этого места», а между большим и указательным пальцами исходил запах обезьяньей мочи.
Об Обезьяне

И вот, торжественно помочившись на простертую длань Мудрости, Обезьяна внутри нас поворачивает назад и, преисполненная самонадеянной уверенности в собственном всемогуществе, отправляется перекраивать мир людей и вещей по образу и подобию своего сердечного желания. Иногда намерения ее благие, иногда – сознательно злые. Но какими бы ни были эти намерения, результаты деяний, предпринятых даже самой блистательной хитроумностью, когда ей недостает божественной Природы Вещей, неподчиненной Духу, обыкновенно бывают дурными.
То, что человечество всегда ясно понимало это, доказывается употреблением языка. Cunning [хитрый] и canny [сметливый] равнозначны слову knowing [знающий], и все три прилагательных содержат более или менее неблагоприятный нравственный суд над теми, к кому они применяются. Conceit [самомнение] – это просто concept [понятие]; но то, что человеческий ум постигает наиболее отчетливо – это верховная ценность собственного эго. Shrewd [проницательный], который является причастием от shrew [мегера], означающего «злобный», и связан с beshrew [проклинать], ныне применяется, в виде довольно сомнительного комплимента, к ловким дельцам и адвокатам. Волшебников называют wizards, потому что они мудрые (wise) – мудрые, разумеется, в том смысле, в каком на американском сленге wise guy («всезнайка») означает «мудрец». Напротив, идиота некогда в народе называли innocent [невинный]. «Такое употребление слова "невинность", – говорит Ричард Тренч, – предполагает, что наносить вред и ущерб – главное занятие, в которое люди вкладывают свои интеллектуальные способности; что там, где они мудры, они чаще всего мудры ко злу». Между тем само собой разумеется, что хитроумие и накопленные знания необходимы, но всегда как средства к ближайшим средствам, и никогда как сами ближайшие средства или, что еще хуже, как цели сами по себе. Quid faceret eruditio sine dilectione? – вопрошает святой Бернард. – Inflaret. Quid, absque eruditione dilectio? Erraret. Что сделала бы ученость без любви? Возгордилась бы. А любовь без учености? Сбилась бы с пути.

Каковы суть сами люди, таким будет казаться им и Сам Бог.
Джон Смит, платоник

Умы людские воспринимают вторичные причины,
Но лишь пророки воспринимают действие Причины Первичной.
Джалал-ад-Дин Руми

Количество и вид знаний, которые мы приобретаем, зависят во-первых, от воли, а во вторую очередь – от нашей психофизической конституции и изменений, которым она подвергается под воздействием среды и нашего собственного выбора. Так, профессор Беркитт указал, что применительно к технологическим открытиям «определяющим фактором был интерес человека. То, что определенно захотели, раз за разом создавалось в чрезвычайно короткие сроки. . . Напротив, ничто не научит бушменов Южной Африки возделывать землю и разводить скот. У них нет такого желания.» То же самое справедливо в отношении этических и духовных открытий. «Вы настолько святы, насколько того желаете» – таков был девиз, данный Рейсбруком студентам, пришедшим его навестить. И он мог бы добавить: «А значит, вы можете знать о Реальности ровно столько, сколько желаете знать» – ибо знание находится в знающем согласно настрою (модусу; mode) знающего, а настрой знающего в некоторых наиважнейших отношениях подвластен контролю знающего. Освобождающее познание Бога приходит к чистым сердцем и нищим духом; и хотя достичь такой чистоты и такой нищеты невероятно трудно, тем не менее это возможно для каждого.

Она также сказала, что тому, кто желает достичь чистоты ума, необходимо полностью воздерживаться от каких-либо суждений о своем ближнем и от всяких пустых разговоров о его поведении. В тварях следует всегда искать лишь волю Божью. С великой силой она произнесла: «Ни при каких обстоятельствах нельзя судить поступки тварей или их побуждения. Даже когда мы видим, что совершается настоящий грех, нам не следует выносить о нем суждение, но надлежит иметь святое и искреннее сострадание и приносить его Богу с молитвой смиренной и благочестивой».
Из Завещания святой Екатерины Сиенской, записанного Томмазо да Петрой

Это полное воздержание от суждений о собратьях – лишь одно из условий внутренней чистоты. Остальные уже описаны в разделе Mortification (отрешение от себя).

Учение состоит в прибавлении к своему запасу день за днем. Практика Дао состоит в убавлении день за днем: убавлении и вновь убавлении, пока не достигается недеяние.
Лао-цзы

Именно недеяние своеволия и эгоцентричной хитроумности делает возможной деятельность в расхламленной и очищенной душе вечной Таковости. И когда вечность познается в высотах внутри, она познается и в полноте опыта, вовне, в мире.

Удалось ли тебе узреть славную вечность в крылатом мгновении времени? Удалось ли тебе увидеть яркий свет бесконечности в малой точке объекта? Тогда ты знаешь, что такое дух – шпиль, к которому гармонично восходят все вещи, где они встречаются и пребывают довольные в непостижимой Глубине Жизни.
Питер Стерри