Правила, которые мы предписываем являются не рядом великих принципов, а мелочами, если обратить внимание на одну важную вещь, которую я бы скорее назвал не великой, но достаточной для нашей цели. Это образование и воспитание: если наши граждане будут хорошо образованы и вырастут разумными людьми, они легко разберутся во всем этом, а также в других вопросах, которые я опускаю.
Государство, если оно хорошо начато, движется с нарастающей силой, как колесо. Для хорошего воспитания и образования прививаются хорошие конституции (нормы, законы, обустройство), и эти хорошие конституции, укореняясь в хорошем воспитании, все более и более улучшаются, и это улучшение влияет на породу человека, как и на других животных.
Не трудно давать предписания тем, кто получил безупречное воспитание: в большинстве случаев они сами без труда поймут, какие требуются законы.
А если воспитание было плохим, то вся их жизнь пройдет в том, что они вечно будут устанавливать множество разных законов и вносить в них поправки в расчете, что таким образом достигнут совершенства. Жизнь таких людей будет вроде как у тех больных, которые из-за распущенности не желают бросить свой дурной образ жизни.
Намерение образования и законов состояло в том, чтобы в отношении граждан вообще каждый индивидуум был занят той работой, для которой его предназначила природа, один к одному, и тогда каждый человек занимался бы своим делом и был бы одним, а не многим; и поэтому весь город был бы одним (цельным)и не многим (разделенным).

вот на что прежде всего следует обратить внимание наших правителей:
Учреждение храмов и жертвоприношений, а также все служение богам, полубогам и героям; также порядок в хранилищах умерших и обряды, которые должен соблюдать тот, кто хочет умилостивить обитателей нижнего мира. Это вещи, о которых мы сами ничего не знаем, и, будучи основателями города, мы поступили бы неразумно, доверив их какому-либо толкователю, кроме нашего родового божества. Он есть бог, который сидит в центре, на пупе земли, и он является толкователем религии для всего человечества.
Музыка и гимнастика были сохранены в их первоначальном виде и чтобы не было никаких новшеств. Они должны сделать все возможное, чтобы сохранить их в целости. И когда кто-то говорит, что человечество больше всего уважает
«Новейшую песню, которая есть у певцов»
то не подумаем, что он может восхвалять не новые песни, а песни нового рода; и это не следует восхвалять или понимать как смысл поэта; ибо всякое музыкальное новшество несет в себе опасность для всего государства и должно быть запрещено. Когда изменяются музыкальные модусы, вместе с ними меняются и основные законы государства.
Чтобы этот дух вседозволенности, найдя себе дом, мало-помалу не проникал в нравы и обычаи; оттуда, издавая его с большей силой, он вторгается в договоры между людьми и от договоров переходит к законам и конституциям, с крайней безрассудностью, и в конце концов оканчивается ниспровержением всех прав, как частных, так и общественных.
Наша молодежь должна с самого начала воспитываться в более строгом строю, потому что если развлечения становятся беззаконными, а сама молодежь – беззаконием, то они никогда не вырастут благовоспитанными и добродетельными гражданами.
И когда они хорошо начинают играть и с помощью музыки приобретают привычку к хорошему порядку, тогда эта привычка к порядку будет сопровождать их во всех их действиях и будет для них принципом роста, а если в государстве останутся павшие места, то поднимет их вновь.
Молодые должны молчать перед старшими; как они должны проявлять к ним уважение, вставая и предлагая им сесть; какой чести заслуживают родители; какую одежду или обувь следует носить; способ укладки волос; манеры и манеры в целом.
Мудрость:
Хорошо, сказал я, и есть ли в нашем недавно основанном государстве какие-либо знания среди граждан, которые советуют не о каком-то конкретном государстве, а о целом и о том, как государство может наилучшим образом взаимодействовать с самим собой и с другими государствами?
Безусловно, есть.
И что это за знание, и среди кого оно находится? – спросил я.
«Это знание стражей, – ответил он, – и оно встречается у тех, кого мы только что описали как совершенных стражей».
Благодаря самой малой части или класса и знания, которое находится в этой руководящей и управляющей части его самого, все государство, будучи устроено таким образом по природе, будет мудрым; и тот, кто обладает единственным знанием, достойным называться мудростью, был предопределен природой быть наименьшим из всех классов.
Мужество:
Город будет мужественным в силу той части себя, которая сохраняет при всех обстоятельствах то мнение о природе вещей, которых следует бояться и чего не следует бояться, в котором их воспитал наш законодатель; И это то, что вы называете мужеством.
Мужество я считаю некой сохранностью. Той, что сохраняет определенное мнение об опасности, – что́ она такое и какова она. Образуется это мнение под воспитывающим воздействием закона. Я сказал, что оно сохраняется, то есть человек сохраняет его и в страданиях, и в удовольствиях, и в страстях, и в страхе и никогда от него не отказывается (в удовольствии или в несчастье, или под влиянием желания или страха человек сохраняет и не теряет этого мнения).
С этой целью мы отбирали наших солдат и обучали их музыке и гимнастике; мы придумывали влияния, которые подготовили бы их к тому, чтобы они в совершенстве восприняли краску законов, и цвет их мнения об опасностях и всякого другого мнения должен был быть неизгладимо закреплен их воспитанием и воспитанием, не смываемым такими сильными щелочами, которые промывают душу гораздо сильнее, чем любая сода или щелочь; или через печаль, страх и желание, самое могущественное из всех других растворителей. И такого рода всеобщую спасительную силу истинного мнения в соответствии с законом о действительных и ложных опасностях я называю и считаю мужеством.
– Я полагаю, что ты хочешь исключить простую необученную храбрость, как, например, храбрость дикого зверя или раба, – это, по-твоему, не та храбрость, которую предписывает закон, и она должна иметь другое название.
Безусловно.
Умеренность (воздержанность, рассудительность,temperance)
Добродетель умеренности имеет больше природы гармонии и симфонии, чем предыдущая.
Умеренность – есть упорядочивание или контроль над определенными удовольствиями и желаниями; Это довольно любопытно подразумевается в высказывании «человек сам себе хозяин», и другие следы того же понятия можно найти в языке.
Есть что-то смешное в выражении «хозяин самого себя», потому что хозяин есть и слуга, а слуга – хозяин; и во всех этих способах речи обозначается одно и то же лицо.
В человеческой душе есть лучшее и худшее начало; и когда более сильное лучшее овладевает худшим, тогда о человеке говорят, что он хозяин самого себя; И это похвальный термин, но когда из-за дурного воспитания или общения лучший принцип, который также является меньшим, подавляется большей массой худших, – в этом случае его порицают и называют рабом самого себя и беспринципным.
Государство может быть справедливо названо хозяином самого себя, если слова «умеренность» и «самообладание» действительно выражают господство лучшей части над худшей.
Позвольте мне заметить далее, что многообразные и сложные удовольствия, желания и страдания обычно обнаруживаются у детей, женщин и слуг, а также у так называемых свободных людей, которые принадлежат к низшему и более многочисленному классу. Между тем простые и умеренные желания, которые следуют разуму и находятся под руководством ума и истинного мнения, могут быть найдены лишь у немногих, и то у тех, кто лучше всего рожден и образован.
Эти две части имеют место в нашем государстве; и более низменные желания многих сдерживаются добродетельными желаниями и мудростью немногих. В таком случае, если есть какой-нибудь город, который можно было бы назвать хозяином своих собственных удовольствий и желаний и хозяином самого себя, то наш может претендовать на такое название. Его тоже можно назвать умеренным, и по тем же причинам.
Правители и подданные будут согласны в вопросе о том, кто должен править. И если граждане таким образом согласятся между собой, то в обоих классах будет найдена умеренность, в правителях и в подданных. Умеренность есть своего рода гармония. Ведь умеренность непохожа на мужество и мудрость, каждая из которых пребывает только в одной части, одна из которых делает государство мудрым, а другая доблестной. Не так обстоит дело с умеренностью, которая распространяется на целое и проходит через все ноты гаммы и создает гармонию слабых и более сильных и среднего класса, независимо от того, считаете ли вы их сильнее или слабее в мудрости, власти, численности, богатстве или чем-либо еще. Таким образом, наиболее верно мы можем считать умеренность соглашением между естественно высшими и низшими в отношении права господства одного из них как в государствах, так и в отдельных лицах.
Справедливость (justice), она же правосудие:
Первоначальный принцип, который мы всегда закладывали в основу государства, что один человек должен заниматься только одним делом, к которому его природа приспособлена наилучшим образом. Так и правосудие является этим принципом или его частью. Справедливость – это заниматься своим делом, и не лезть не в свое. Тогда можно предположить, что заниматься своим делом определенным образом - это и есть справедливость.
Потому что я думаю, что это единственная добродетель, которая остается в государстве, когда другие добродетели, такие как воздержание, мужество и мудрость, абстрагированы; и что это конечная причина и условие существования всех них, и, оставаясь в них, мы также сохраняем их; и мы говорили, что если бы мы обнаружили этих троих, правосудие было бы четвертым или оставшимся. (То есть, поскольку эти три могут существовать только при хорошем справедливом правосудии, то, значит, если они обнаружены в государстве, то у него должно быть справедливое правосудие.)
Если нас попросят определить, какое из этих четырех качеств своим присутствием больше всего способствует совершенству государства, будь то согласие правителей и подданных, или сохранение в солдатах предписанного законом мнения об истинной природе опасностей, или мудрость и бдительность правителей, или же другое, о котором я говорю, и которое встречается в детях и женщинах, рабах и свободных, ремесленниках, правителях, подданных – я имею в виду то качество, что каждый выполняет свою работу и не лезет в чужую, претендовало бы на пальму первенства, – на этот вопрос не так легко ответить. В таком случае способность каждого человека в государстве выполнять свою собственную работу, по-видимому, соперничает с другими политическими добродетелями: мудростью, умеренностью, мужеством, а добродетель, которая вступает в это соревнование, есть справедливость.
Когда сапожник или любой другой человек, которого природа задумала как торговца, возвысившись богатством, или силой, или числом своих последователей, или каким-либо подобным преимуществом, пытается пробиться в класс воинов, или воин – в класс законодателей и стражей, к которым он непригоден, и либо взять на себя орудия, либо обязанности другого; или когда один человек является торговцем, законодателем и воином в одном лице, тогда, я думаю, вы согласитесь со мной в том, что этот обмен и это вмешательство одних в другие есть гибель государства.
Существуют три различных класса, и вмешательство одного в другого или превращение одного в другого причиняет величайший вред государству и может быть совершенно справедливо названо злодеянием и несправедливостью. С другой стороны, когда торговец, помощник и страж (the trader, the auxiliary, and the guardian) занимаются своими делами, то это справедливо и делает город справедливым.
Мы уже решили, что в хорошем государстве можно найти справедливость. (Ранее: если три добродетели обнаружены в государстве, то у него должно быть справедливое правосудие.) Теперь попробует подобным образом разглядеть ее в человеке.
Справедливый человек, если мы будем рассматривать только идею справедливости, будет подобен справедливому государству. И мы считали, что его (государства) состояние было бы именно таким, когда эти три класса в государстве по отдельности занимались своими делами, а также считались умеренными, доблестными и мудрыми из-за некоторых других привязанностей и качеств, присущих этим же классам? Итак, о друг мой, мы снова подошли к простому вопросу: есть ли у души эти три принципа или нет?
Разве нам, – сказал я, – не приходится неизбежно признать, что в каждом из нас присутствуют как раз те же виды нравственных свойств, что и в государстве? Иначе откуда бы им там взяться? Было бы смешно думать, что такое свойство, как ярость духа, развилось в некоторых государствах не оттого, что таковы там отдельные лица – носители этой причины: так обстоит дело с обитателями Фракии, Скифии и почти всех северных земель, а любознательностью (любовью к знанию) отличаются в особенности наши края, корыстолюбие (любовь к деньгам) же замечается всего более у финикиян и у египтян.
Одна и та же вещь не может в одно и то же время с одной и той же частью себя действовать противоположным образом об одном и том же.
И может ли человек испытывать жажду и в то же время не желать пить?
Да, сказал он, это постоянно происходит.
И что в таком случае можно сказать? Разве вы не скажете, что в душе есть что-то, что велит человеку пить, и что-то другое, запрещающее ему, что иное и более сильное, чем принцип, который велит ему? А запрещающее начало происходит от разума, а то, что побуждает и привлекает, проистекает из страстей и болезней?
Тогда мы можем справедливо предположить, что их два и что они отличаются друг от друга; то, с чем человек рассуждает, мы можем назвать разумным началом души; другой, с которым он любит, алчет, жаждет и чувствует трепетание всякого другого желания, может быть назван иррациональным или желанным, союзником различных удовольствий и удовлетворений?
Есть одна история, которую я помню, что слышал и в которую я верю. Рассказывают, что Леонтий, сын Аглайона, однажды поднявшись из Пирея, под северной стеной снаружи увидел несколько мертвых тел, лежащих на земле на месте казни. Он чувствовал желание увидеть их, а также страх и отвращение к ним; Какое-то время он боролся и закрывал глаза, но наконец желание взяло над ним верх; И, открыв их, он подбежал к мертвым телам и сказал: «Смотрите, несчастные, насытитесь этим прекрасным зрелищем.» Мораль этой сказки заключается в том, что гнев иногда вступает в войну с желанием, как будто это две разные вещи.
Да и во многих других случаях разве мы не замечаем, как человек, одолеваемый вожделениями вопреки способности рассуждать, бранит сам себя и гневается на этих поселившихся в нем насильников? Гнев такого человека становится союзником его разуму в этой распре, которая идет словно лишь между двумя сторонами. А чтобы гнев был заодно с желаниями, когда разум налагает запрет, такого случая, думаю я, ты никогда не наблюдал, признайся, ни на самом себе, ни на других.
Предположим, что человек думает, что он причинил вред другому: чем он благороднее, тем меньше он способен возмущаться какими-либо страданиями, такими как голод, холод или любая другая боль, которую может причинить ему обиженный, – все это он считает справедливым, и, как я уже сказал, его гнев не поддается их возбуждению.
Но когда он думает, что он страдает от зла, тогда он кипит и раздражается и становится на стороне того, что он считает справедливостью; И поскольку он страдает от голода, холода или другой боли, он еще более полон решимости упорствовать и побеждать. Его благородный дух не будет подавлен до тех пор, пока он не убьет или не будет убит; или до тех пор, пока он не услышит голос пастуха, то есть разума, приказывающего своей собаке больше не лаять.
И в нашем государстве помошники (auxiliaries) должны были быть собаками и слышать голос правителей, которые являются их пастухами.
Страсть или дух (passion or spirit) на первый взгляд казались неким (неразумным) желанием (desire), но теперь мы должны сказать совершенно противоположное; Ибо в борьбе души дух выступает на стороне разумного начала.
Но возникает еще один вопрос: отличается ли страсть (passion) также от разума или является только видом разума? в этом последнем случае вместо трех начал в душе будет только два: разумное и вожделение; или, вернее, как государство состоит из трех классов: торговцев, помощников и советников, то не может ли быть в индивидуальной душе третьего элемента, которым является страсть или дух, и если он не испорчен плохим образованием, то он является естественным помощником разума?
Но это легко доказать: даже маленькие дети, мы можем заметить, полны духом (full of spirit) почти сразу же с рождения, тогда как некоторые из них, по-видимому, никогда не достигают пользования разумом (use of reason), а большинство из них достаточно поздно. И мы можем видеть страсть в равной степени у зверей, что является еще одним доказательством истинности того, о чем мы сказали. И мы можем еще раз обратиться к словам Гомера:
«Он ударил себя в грудь и так обличил свою душу».[4]
ибо в этом стихе Гомер ясно предположил, что сила, рассуждающая о лучшем и худшем, отличается от неразумного гнева, который он обличает.
Итак, после долгих колебаний мы добрались до суши и вполне согласились, что те же принципы, которые существуют в государстве, существуют и в индивидууме и что их три.
Не должны ли мы в таком же случае заключить, что индивидуум мудр в том же смысле и в силу того же качества, которое делает мудрым государство?
Кроме того, то же самое качество, которое составляет мужество в государстве, составляет мужество в индивидууме и что как государство, так и индивидуум находятся в одинаковом отношении ко всем остальным добродетелям.
И индивидуум будет признан нами справедливым в том же смысле, в каком справедливо государство.
Мы не можем не вспомнить, что справедливость государства состоит в том, что каждый из трех классов выполняет работу своего класса.
Мы должны помнить, что индивидуум, в котором различные качества его природы выполняют свою собственную работу, будет справедливым и будет выполнять свою собственную работу.
И должно господствовать разумное начало, которое мудро и заботится о всей душе, а страстное, или одухотворенное, начало (passionate or spirited principle) должно быть его субъектом и союзником.
И, как мы уже говорили, объединенное влияние музыки и гимнастики приведет их в согласие, будоража и поддерживая разум благородными словами и уроками, и смягчая, успокаивая и цивилизуя буйство страсти гармонией и ритмом.
И эти двое, воспитанные и воспитанные таким образом и научившиеся истинно знать свои собственные функции, будут господствовать над вожделением, которое в каждом из нас составляет самую большую часть души и по природе своей самое ненасытное к наживе; за этим они будут следить, чтобы вожделеющая (похотливая) душа, не ограниченная более своей собственной сферой, увеличиваясь и нарастая, обуреваемая полнотой телесных удовольствий, как они называются, , не пыталась поработить и направлять тех, которые не являются ее прирожденными подданными, и ниспровергнуть всю жизнь человека.
Оба начала вместе будут лучшими защитниками всей души и всего тела от нападений извне; один советует, а другой сражается под предводительством своего вождя и мужественно исполняет его повеления и советы.
И тот должен считаться мужественным, чей дух в радости и в горе сохраняет заповеди разума о том, чего он должен или не должен бояться.
И тот должен считаться мужественным, чей дух в радости и в горе сохраняет заповеди разума о том, чего он должен или не должен бояться?
И мудрым мы называем того, в ком есть та малая часть, которая управляет и провозглашает эти заповеди; предполагается, что эта часть также обладает знанием того, что отвечает интересам каждой из трех частей и целого.
А воздержан (temperate) тот, у кого те же самые элементы находятся в дружеской гармонии, в ком один руководящий принцип разума и два субъекта духа и желания (spirit and desire) одинаково согласны с тем, что разум должен господствовать, а не бунтовать. Это и есть истинное объяснение воздержанности, будь то в государстве или в отдельном человеке.
Не должны ли мы признать, что справедливое государство или человек, обученный принципам такого государства, с меньшей вероятностью, чем несправедливый, сбежит с залежами золота или серебра? Кто-нибудь станет это отрицать?
Будет ли когда-нибудь справедливый человек или гражданин виновен в святотатстве, воровстве или предательстве по отношению к своим друзьям или к своей стране?
Он также никогда не обманет там, где были клятвы или соглашения. Не будет склонен к прелюбодеянию, или к бесчестию отца и матери, или к неисполнению своих религиозных обязанностей.
А причина в том, что каждая его часть занимается своим делом, правит ли она, или ею управляют. И разделение труда, которое требовало, чтобы плотник, сапожник и остальные граждане занимались каждый своим делом, а не другим, было результатом (отображением) справедливости, и потому оно было полезным.
Но в действительности справедливость была такой, какую мы описывали, заботясь, однако, не о внешнем человеке, а о внутреннем, которое является истинным «я» и заботой человека, ибо справедливый человек не позволяет различным элементам внутри него вмешиваться друг в друга, или ни одному из них не позволять выполнять работу других, – он приводит в порядок свою собственную внутреннюю жизнь. и он сам себе хозяин и свой закон, и пребывает в мире с самим собой; И когда он соединил три внутренних в себе начала, которые можно сравнить с высшими, низкими и средними нотами гаммы и промежуточными интервалами, когда он связал все это воедино и уже не является многим, но стал единым совершенно умеренным и совершенно уравновешенным характером, тогда он приступает к действию там, где он должен действовать, будь то в имущественном вопросе, или в обращении с телом, или в каком-либо политическом деле или в частном бизнесе. Во всем этом он считает и называет справедливой и прекрасной ту деятельность, которая способствует сохранению указанного состояния, а мудростью – умение руководить такой деятельностью. Несправедливой деятельностью он считает ту, что нарушает все это, а невежеством – мнения, ею руководящие. (Всегда думая и называя то, что сохраняет и содействует этому гармоничному условию, справедливым и добрым действием, а знание, которое руководит им, мудрым, а то, что в любое время ухудшает это состояние, он назовет несправедливым действием, а мнение, которое господствует над ним, невежеством.)
Очень хорошо; и если бы мы утверждали, что открыли справедливого человека и справедливое государство, а также природу справедливости в каждом из них, мы не лгали бы. И теперь несправедливость должна быть рассмотрена.
Не должна ли несправедливость быть борьбой, возникающей между тремя принципами: назойливостью, вмешательством и восстанием части души против целого, утверждением незаконной власти, которую мятежный подданный выдвигает против истинного государя, для которого он является естественным вассалом, – что такое все это замешательство и заблуждение, как не несправедливость? и невоздержанность, и трусость, и невежество, и всякие пороки?
И если мы знаем природу справедливости и несправедливости, то смысл несправедливых поступков и несправедливого человека и государства или, опять-таки, справедливых поступков также будет совершенно ясен.
Это подобно болезни и здоровью. Состояние души (справедливое или несправедливое) можно сравнить с телом (здоровым или нездоровым). Полезно для тела то, что приносит здоровье, а вредно то, что вызывает болезнь. То, что полезно, вызывает здоровье, а то, что нездорово, вызывает болезнь. Справедливые действия порождают справедливость, а несправедливые действия порождают несправедливость. Справедливая деятельность ведет к справедливости, а несправедливая – к несправедливости.
Создание (укрепление) здоровья есть установление естественного порядка и управления друг другом в частях тела; а создание болезни (заболевание) есть порождение состояния вещей, противоречащего этому естественному порядку.
Итак, добродетель (virtue) – это здоровье, красота и благополучие души, а порок (недостаток, vice) – болезнь, слабость и уродство того же самого.
Добрые дела ведут к добродетели, а злые дела к пороку. (Good practices lead to virtue, and evil practices to vice.)
Мы не ответили на наш старый вопрос о сравнительной пользе справедливости и несправедливости: что выгоднее: быть справедливым, поступать справедливо и проявлять добродетель, видимую или невидимую богами и людьми, или быть несправедливым и поступать несправедливо, если только это безнаказанно и незаметно?
Добродетель одна, но формы порока бесчисленны; есть четыре особенных, которые заслуживают внимания.
Существует столько же форм души, сколько существует различных форм государства. Есть пять (форм) государств и пять (форм) душ.
Первая – это та, которую мы описали и о которой можно сказать, что она имеет два названия: монархия и аристократия, в зависимости от того, как правило осуществляет один выдающийся человек или многие. Но я считаю, что эти два названия описывают только одну форму; ибо, независимо от того, находится ли правительство в руках одного или многих, если правители были обучены таким образом, как мы предполагали, основные законы государства будут сохранены.