Сократ:Теперь позволь показать тебе в образе (наглядно), насколько наша природа (φύσιν) образована (воспитана, παιδείας, см. примечание внизу страницы) или необразованна (невоспитанна, ἀπαιδευσίας). Взгляни! Люди живут в подземелье, которое имеет выход, обращенный к свету и простирающийся вдоль всей пещеры (открытый навстречу свету и тянущийся вдоль всей пещеры). Они находятся там с детства, ноги и шеи их скованы цепями, они не могут двигаться и видят лишь перед собой, поскольку цепи мешают повернуть головы. (Они обитают здесь с детства, ноги и шеи закованы цепями, препятствующими двигаться и поворачивать головы.) Над ними и позади горит огонь, находящийся на некотором расстоянии, а между огнем и узниками проходит возвышенный путь; если посмотрите внимательно, увидите стену, возведенную вдоль пути, подобную экрану, который используют кукловоды, показывая марионеток над ним. (Над ними горит огонь вдали, а между огнём и заключёнными проходит дорога, на которой возведена невысокая стена, похожая на ширму, используемую актёрами-кукольниками для показа кукол.)
Я вижу.
И видишь ли ты людей, проходящих вдоль стены, несущих всевозможные сосуды, статуи (сосуды разного рода, статуэтки) и фигуры животных, сделанные из дерева, камня и разных (других) материалов, которые видны поверх стены? Некоторые из них разговаривают, другие молчат.
Ты показал мне странный образ, и они являются странными пленниками (необычную картину, и заключённые выглядят странно).
Подобно (подобные) нам самим; и они видят лишь собственные тени или тени друг друга, отбрасываемые огнем на противоположную стену пещеры?
Верно; как же иначе могли бы они видеть что-то кроме теней, если бы им никогда не разрешалось поворачивать голову? (как они могли бы видеть что-то иное, если им запрещали двигать головой?)
И объектов, переносимых подобным образом, они также видели бы только их тени? (И предметы, которые несут мимо, они видели бы только в виде теней?)
Да.
И если бы они смогли общаться друг с другом, разве они не предположили бы, что называют вещи такими, какими они предстают перед ними? (Предположим, они смогли бы общаться друг с другом, разве не считали бы они, что называют реальные вещи, которые видят перед собой?)
Весьма верно.
Предположим далее, что тюрьма имела эхо, исходящее с другой стороны, разве они не были бы уверены, что голос, услышанный ими, исходит от движущегося силуэта? (И если бы они услышали голос, эхом возвращающийся от стены напротив, не думали бы они, что голос принадлежит образу, проходящему рядом?)
Без сомнения.
Для них истиной было бы буквально ничто иное, как тени образов. (Для них, значит, истина стала бы буквальной игрой теней?)
Это точно.
Теперь снова обрати внимание и представь себе, что произойдет естественным образом, если узники будут освобождены и избавлены от своего заблуждения. Сначала, когда кого-нибудь из них освобождают и внезапно заставляют встать, повернуться, идти и смотреть на свет, он испытает острую боль; блеск света будет мучительным, и он не сможет увидеть реальные предметы, тени которых видел ранее; и тогда подумайте, что кто-то скажет ему, что то, что он раньше видел, было иллюзией, но теперь, приближаясь ближе к реальности и направляя взгляд на более подлинное существование, он видит яснее – каким будет его ответ? И можешь представить себе, что наставник показывает ему объекты, проходящие мимо, и требует назвать их – не будет ли он смущен? Разве он не станет считать прежние виденные тени более истинными, нежели предметы, демонстрируемые ему сейчас?
Намного вернее.
(Сократ: Посмотри снова и представь, что произойдет, если один из заключенных освободится от цепей и внезапно будет вынужден встать, повернуться лицом к свету, пройтись и посмотреть в сторону света. Испытает ли он сильные боли? Его зрение будет страдать, и он не сможет распознать реальности, тени которых видел раньше?
Глаукон: Обязательно.
Сократ: Кто-то скажет ему, что то, что он видел раньше, было иллюзией, а теперь, приблизившись к истинному бытию, он получает более четкое представление. Что бы ответил на это человек?
Глаукон: Скорее всего, он посчитал бы, что тени, которые видел раньше, более реальны, чем новые предметы, предстающие перед ним.)
И если его заставят прямо взглянуть на свет, не почувствует ли он боли в глазах, которая вынуждает его отвернуться, чтобы укрыться среди тех прежних предметов зрения, которые кажутся ему действительно яснее, чем вещи, показываемые ему сейчас? (А если его заставить пристально смотреть на свет, не почувствует ли он боль в глазах, поняв, что прошлое видение было чётче, чем новое?)
Наверное.
Представь вновь, что его медленно тянут вверх по крутому и каменистому склону, удерживая крепко, пока он вынужденно не окажется лицом к солнцу самому, не будет ли он испытывать страдания и раздражение? Подходя к свету, его глаза ослепнут, и он ничего не сможет разглядеть из того, что теперь называется действительностью.
(Представь теперь, что его волоком вытаскивают на крутой каменистый склон и крепко держат, пока он не окажется лицом к лицу с солнцем. Будет ли он испытывать раздражение и дискомфорт? Приближаясь к свету, его глаза ослепнут, и он не сможет видеть того, что теперь называется реальностью?)
Не сразу.
Ему потребуется привыкнуть к виду верхнего мира. И сначала он лучше увидит тени, затем отражения людей и других вещей в воде, потом сами объекты; затем он обратится к лунному свету и звездам и украшенному небосводу; ночью он будет созерцать небо и звезды лучше, чем днем солнце или солнечный свет?
(Постепенно привыкнет ли он к свету верхнего мира? Сперва он увидит тени отчётливее, потом отражения людей и других объектов в воде, затем сами объекты; затем он посмотрит на лунный свет, звезды и украшенную небом вселенную; ночью он увидит ночное небо и звезды яснее, чем солнце днём?)
Несомненно.
Наконец, он сможет увидеть само солнце, а не только его отражение в воде, он увидит его на своем месте, а не в ином месте, и воспримет его таким, какое оно есть.
(Наконец, он сможет увидеть солнце, не отражение его в воде, а сам источник света, расположенный не где-то в ином месте, а в собственном пространстве, и будет созерцать его истинную природу.)
Так.
Затем он начнет утверждать, что это тот самый, кто определяет времена года и сезоны, является хранителем всего видимого мира и в определенном смысле причиной всех явлений, свидетелями которых он и его товарищи привыкли быть?
(Осознав, что солнце управляет временами года и является хранителем всего видимого мира, являясь причиной всего, что они привыкли видеть, разве не придёт он к заключению, что этот источник обеспечивает существование всему, что подлежит восприятию?)
Разумеется, сначала он увидел бы солнце, а затем стал размышлять о нем. (сначала он заметит солнце, а затем пойдёт путём размышлений.)
И когда он вспомнил свое старое жилище, мудрость пещеры и своих сокамерников, похвалил бы он себя за произошедшие изменения и пожалел бы их? (Вспомнив прежнюю жизнь в пещере, мудрость теней и своих товарищей-заключённых, не почувствовал бы он радости от перемен и сожаления за бывших спутников?)
Определенно, он сделал бы это.
И если они имели обыкновение награждать тех, кто быстрее наблюдал проходящие тени, отмечая, какая из них идет впереди, какая следом, а какие вместе; и кто, следовательно, наилучшим образом мог сделать выводы относительно будущего, считаешь ли ты, что он заботился бы о таких наградах и славе, завидовал обладателям их? Сказал бы он словами Гомера:
«Лучше быть бедным слугой бедного господина»
и претерпевать любые трудности, нежели мыслить подобно им и жить их жизнью?
(Сократ: Если бы в пещерах присваивали награды тем, кто первым замечал мельчайшие различия теней и предсказывал будущее, не отказался бы он от этих наград и славы, не завидуя обладателям? Предпочитал бы он остаться бедным слугой бедного хозяина, перенося любые тяготы, лишь бы не жить жизнью, наполненной пустыми фантазиями?)
Да, думаю, он предпочел бы перенести любые испытания, нежели придерживаться ложных представлений и вести такую жалкую жизнь.
(Глаукон: Именно так, предпочёл бы терпеть любые лишения, чем продолжать жить в обманчивых представлениях.)
Вообрази вновь, что этот человек вдруг выходит из-под солнца обратно в свою старую обстановку; неужели ты сомневаешься, что его глаза немедленно погрузятся во тьму?
(Сократ: Предположим, человек возвращается из солнечного света обратно в пещеру, не оказался бы он временно слепым?)
Безусловно.
И если бы возник конкурс, и ему пришлось соревноваться в измерении теней с теми заключенными, которые никогда не покидали пещеру, пока зрение его оставалось слабым, и прежде чем его глаза приспособились (а на приобретение этой новой привычки могло потребоваться значительное время), не оказался бы он смешным? Говорили бы о нем, что поднялся он и спустился назад слепцом; и что лучше даже не думать о подъеме; и если кто попытается освободить другого и привести его к свету, пусть поймают нарушителя, и они убьют его.
(Сократ: Попав в условия тёмной пещеры, смог бы он соревноваться с теми, кто остался внизу, в определении очертаний теней, пока глаза плохо видят, не успев приспособиться к темноте? Могли бы его ругать и смеяться над ним, говоря, что поднявшись и спустившись обратно, он потерял зрение?)
Нет сомнений.
Всю это аллегорию ты можешь теперь присоединить, дорогой Главкон, к предыдущему аргументу; пещера представляет мир чувственного восприятия, солнце – благо, и ты не ошибешься, если поймешь путешествие вверх как восхождение души в интеллектуальный мир согласно моему скромному убеждению, которое, по твоему желанию, я выразил – правильно оно или неправильно, Бог ведает. Но, будь оно истинным или ложным, мое мнение состоит в том, что в мире знания идея блага появляется последней, и постигается лишь усилием; и, будучи воспринята, выводится как универсальный творец всего прекрасного и правильного, родитель света и властелин света в видимом мире, непосредственный источник разума и истины в интеллектуальном; и эта сила должна находиться в центре внимания того, кто хочет действовать разумно как в общественной, так и в частной жизни.
(Сократ: Поэтому, дорогой друг, эта аллегория вполне подходит к предыдущим рассуждениям: подземелье символизирует мир видимости, свет огня – благодать, путешествие вверх означает восхождение души к интеллектуальному миру. Можно смело интерпретировать это так: путь души направлен к созерцанию высшей истины, к поиску Добра (Блага), являющегося источником всего красивого и справедливого, сияния света и господства света в видимом мире, а также непосредственной основой разума и истины в сфере интеллектуального.)
Я согласен, насколько способен тебя понять.
Кроме того, вполне объяснимо, что те, кто достигает этого блаженного видения, не хотят возвращаться к человеческим делам; ибо их души постоянно стремятся подняться в высший мир, где они жаждут пребывать; такое желание вполне естественно, если верить нашей аллегории.
(Сократ: Тогда неудивительно, что достигшие этой такого прозрения отказываются возвращаться к земным делам; их души спешат вернуться в верхний мир, желая там обосноваться навсегда. Если довериться моей аллегории, это стремление вполне оправданно.)
Да, вполне естественно.
И нет ничего странного в том, что человек, переходящий от божественных размышлений к порочному состоянию человечества, ведет себя нелепым образом, стремясь соответствовать представлениям тех, кто никогда не видел абсолютной справедливости; если, пока его глаза мигают и он еще не привык к окружающей темноте, его принуждают бороться в судах или других местах за образы справедливости или тени образов?
(Сократ: Не удивимся тому факту, что человек, покинувший царство духовных размышлений и оказавшийся в суровом существовании человечества, ведёт себя комичным образом, если, открывая глаза в пещере тьмы, теряет ориентацию и принимает иррациональные решения?)
Ничуть не удивительно.
Человек здравого смысла помнит, что замешательство глаз бывает двух видов и возникает по двум причинам: либо от выхода из света, либо от погружения в темноту, что справедливо и для ума, как и для физического глаза; и увидев кого-то, чьи взгляды запутаны и ослабли, он не поспешит смеяться; прежде спросив, пришла ли душа этого человека из более яркой жизни и неспособна видеть из-за непривычки к мраку, или же, наоборот, вышла из тьмы навстречу дню и ослеплена избытком света. И он сочтет счастливцем того, чья душа находится в первом состоянии, и пожалеет того, у кого во втором; или, если захочет посмеяться над душой, поднимающейся снизу к свету, у него найдется больше оснований, чем при смехе над тем, кто возвращается сверху из света в пещеру.
(Сократ: Человеку с обычным уровнем сознания следует вспомнить, что расстройство глаз бывает двух видов: возникающих при выходе из света в темноту или наоборот. Подобное справедливо и для внутреннего зрения души. Поэтому, встретив человека, чей взгляд запутался и ослаб, не стоит торопиться смеяться; вначале стоит разобраться, обращён ли взор души внутрь, к глубине человеческого существа, или наружу, в яркий свет. Первый будет счастливее второго, и первый вызывает сочувствие, второй – смех.)
Да, это справедливое различение. (Хорошее разграничение.)
Но тогда некоторые учителя образования наверняка неправы, утверждая, будто способны вложить знание в душу, которого там прежде не существовало, словно зрение в слепые глаза.
(Сократ: Если я прав, то многие педагоги допускают ошибку, утверждая, что способны вложить знания в душу, как зрение в слепые глаза.)
Они безусловно утверждают это.
Однако наше рассуждение доказывает, что способность и возможность учиться уже заложены в душе; и точно так же, как глаз не смог бы повернуться от тьмы к свету без движения всего тела, инструмент познания может быть направлен от мира становления к миру бытия только движением всей души, постепенно учась выдерживать видение бытия, самого яркого и лучшего вида бытия, иными словами, добра (блага).
(Сократ: Наша логика доказывает, что способность и потенциал к обучению заложены изначально в душе; и как глаз не может повернуться от тьмы к свету без участия всего тела, так и инструмент познания способен изменить угол зрения лишь вместе с движением всей души, постепенно начиная видеть бытие и самую важную его составляющую – Добро (Благо).)
Очень верно.
Тогда не должно ли существовать искусства, способствующего наиболее легкому и быстрому преобразованию; искусства, не внедряющего способности видеть, ибо она уже существует, но такого, которое направляет в правильное русло зрение, глядящее прочь от истины?
(Сократ: Должна существовать особая техника, способствующая лёгкому и быстрому повороту души от мира становления к миру бытия; не внедряя само зрение, ибо оно уже есть, но переворачивая его от неправильного направления, отводя от иллюзорного.)
Да, вероятно, такое искусство возможно предположить.
Хотя остальные так называемые добродетели души кажутся близкими телесным качествам, ибо даже если изначально они не врожденны, их можно внедрить позже привычкой и упражнениями, а добродетель мудрости более любого иного качества обладает божественным элементом, который остается неизменным, и благодаря этому превращению становится полезной и выгодной; или, напротив, вредоносной и бесполезной. Ты никогда не замечал тусклый ум, сверкающий острым взглядом хитрого мошенника – какое рвение он проявляет, как ясно его ничтожная душа видит дорогу к своей цели; он вовсе не слеп, однако его острый взор служит злу, и он столь же коварен, сколь ловок?
(Сократ: Остальные добродетели души напоминают свойства тела: даже если они не врожденны, их можно развить привычкой и упражнением. Но мудрость отличается божественным элементом, присутствующим вечно, и поворот к ней придаёт эффективность и пользу; если этого поворота не произошло, она становится вредной и бесполезной. Не замечал ли ты, как хитрый мошенник, обладающий острым взглядом, стремится к личной выгоде, игнорируя справедливость?)
Весьма верно.
Что если бы подобные натуры подверглись ограничениям в дни юности; и они были отделены от чувственных удовольствий, таких как еда и питье, которые, подобно свинцовым грузам, прикреплялись к ним при рождении, и которые увлекают их вниз и обращают взор их душ к вещам низменным – если бы, говорю я, они освободились от этих препятствий и обратились в противоположную сторону, та самая способность в них смогла бы воспринимать истину столь же остро, как ныне воспринимаются предметы, на которые устремлен их взгляд?
(Сократ: Представь, если бы с юных лет люди освобождались от материальных удовольствий, как от тяжести свинца, мешающей душам направить взгляд на высшие ценности. Освобождённые от препятствий, они увидели бы истину так же остро, как сейчас видят то, на что направлены их глаза.)
Весьма вероятно.
Да, и есть еще одна вещь, вероятная, или скорее неизбежный вывод из предыдущего, что ни невежды, не осведомленные о правде, ни те, кто никогда не заканчивает обучение, не смогут стать достойными министрами государства; первые потому, что у них отсутствует цель служения общему благу, определяющая все их поступки, частные и общественные; вторые потому, что они не действуют добровольно, воображая, что уже обитают отдельно на островах блаженных.
(Сократ: Логика подсказывает, что неправильно образованные и недостаточно информированные граждане, равно как и те, кто никогда не прекращает процесс обучения, вряд ли станут хорошими министрами государства. Первые потому, что не ставят перед собой одной общей цели долга, определяющей все их личные и общественные действия; вторые потому, что действуют лишь под давлением обстоятельств, гордясь высоким положением, отделившимся от народа.)
Весьма верно.
Итак, дело наших рук, основателей государства, заставить лучшие умы достичь того знания, которое мы уже обозначили величайшим из всех – они должны продолжать подниматься, пока не достигнут Добра; но достигнув вершины и достаточно насытившись зрелищем, мы не позволим им поступать так, как поступают ныне.
(Сократ: Нам, основателям государства, надлежит заставить лучшие умы достигнуть высочайших уровней знания, восходить до абсолютного Добра, но когда они достигли вершины, не позволим им задерживаться там.)
Что ты имеешь в виду?
Я имею в виду, что они остаются в верхнем мире: но это недопустимо; мы обязаны заставить их вернуться к пленникам в пещере, разделить с ними труды и почести, заслуживают ли они того или нет.
(Сократ: Оставаться наверху недопустимо; их долг – возвратиться в подземелье, к заключённым, разделить с ними труды и почести, полезные или нет.)
Но ведь это несправедливо; почему мы должны давать им худшую жизнь, когда они могли бы иметь лучшую? (Разве это справедливо? Уводя их от лучшей жизни, не совершаем ли мы худшего поступка?)
Ты опять забыл, мой друг, намерение законодателя, который стремился не сделать счастливым один класс государства больше остальных; счастье предназначено всему государству, и он связывал граждан убеждениями и необходимостью, делая их благодетелями государства, а значит, и друг друга; он создал их не для собственного удовольствия, а для того, чтобы служить инструментом объединения государства.
(Сократ: Ты забыл намерение законодателя, который стремился создать счастье не отдельного сословия, а целого государства, соединяя граждан убеждением и необходимостью, делая их полезными государству и друг другу. Их создали не для собственного удовлетворения, а для выполнения функций, обеспечивающих стабильность государства.)
Верно, я забыл.
Обрати внимание, Главкон, что нет никакой несправедливости в принуждении философов заботиться и проявлять предусмотрительность в отношении других; мы объясним им, что в иных государствах люди их класса не обязаны участвовать в политических трудах: и это оправдано, ибо они вырастают по собственной воле, и правительство предпочитает обходиться без них. Раз они научались сами, нельзя ожидать благодарности за воспитание, которого они никогда не получали. Но мы привели вас в мир, скажем мы им, чтобы управлять ульем, быть королями самих себя и других граждан, и воспитали вас гораздо лучше и совершеннее, чем их, и вы сможете исполнять двойную обязанность. Поэтому каждый из вас, когда придет его черед, обязан спуститься в общее подземное жилище и приобрести привычку видеть в темноте. Привыкнув, вы будете видеть в десять тысяч раз лучше жителей пещеры, и узнаете, какие образы существуют и что они представляют, ибо вы увидели прекрасное, справедливое и доброе в их истинном свете. И таким образом наше государство, которое принадлежит и вам тоже, перестанет быть мечтой и станет реальностью, управляемой в духе, отличном от духа других государств, где люди борются друг с другом исключительно за тени власти, воспринимая ее как великое благо. Между тем правда заключается в том, что государство, в котором правители менее всего склонны властвовать, всегда управляется лучше и спокойнее, а государство, где они наиболее заинтересованы быть у власти, хуже всего.
(Сократ: Наши будущие правители должны проявлять попечительство и заботу о согражданах; мы объясним им, что в других государствах представители их сословия не участвуют в политических процессах добровольно, поскольку вырастают сами по себе, а правительство предпочитает обходиться без них. Самообученные философы не чувствуют благодарности за отсутствие культуры, которую не получили. Но мы подготовили вас быть правителями-государственниками, королями самих себя и других граждан, воспитав вас намного лучше и основательнее, чем представителей других государств. Ваша обязанность состоит в исполнении двойной миссии.)
Абсолютно верно, ответил он.
И откажутся ли наши ученики, выслушав это, брать на себя обязанности правления государством, когда им предоставляется возможность большую часть времени проводить вместе в небесном свете?
Невозможно, ответил он; ибо они справедливые люди, и приказания, которые мы накладываем на них, справедливы; несомненно, что каждый из них возьмет власть как суровую необходимость, а не так, как нынешние правители нашего государства.
Именно в этом суть дела; вам придется придумать для будущих правителей иную и лучшую жизнь, чем жизнь правителя, и тогда ваше государство будет хорошо организовано; ибо только в таком государстве, которое предлагает подобное, правителями станут поистине богатые, не серебром и золотом, а добродетелью и мудростью, которые являются истинными благами жизни. Тогда как если они придут к управлению государственными делами бедными и алчными, думая, что отсюда они извлекут главную выгоду, порядка никогда не будет; ибо они будут сражаться за должности, и внутренние распри, возникающие вследствие этого, приведут к разрушению самих правителей и всего государства.
Весьма верно.
И единственная жизнь, которая смотрит свысока на политическую карьеру, – это настоящая философия. Знаешь ли ты какую-либо другую?
Действительно, не знаю.
И те, кто управляет, не должны любить саму задачу управления? Ведь если они любят ее, появятся соперничающие любители, и начнется борьба.
Никаких сомнений.
Кто же те, кого мы принудим быть стражами? Конечно, это будут самые мудрые в государственных делах, при которых государство управляется наилучшим образом, и одновременно обладающие другими почетом и лучшей жизнью, отличной от политики?
Верно, я выберу их.
Ну а теперь рассмотрим, каким образом будут произведены такие стражи и как их следует вывести из тьмы к свету – как некоторые говорят, поднявшись из нижнего мира к богам? (Теперь поговорим о том, как подготовить таких стражей-философов, вывести их из мрака к свету?)
Обязательно.
Процесс, не сводится к переворачиванию устричной раковины, но представляет собой поворот самой души, совершающей переход от дня, немногим лучшего ночи, к истинному дневному существованию, то есть восхождению снизу, как мы утверждаем, к настоящей философии?
(Сократ: Процесс преобразования души напоминает не перекидывание ракушки устрицы, а смену взглядов человека, перешедшего от сумрачного дня к настоящему дню бытия, и который, по нашему утверждению, есть настоящая философия?)
Вполне так.
И не следовало бы нам выяснить, какого рода знание способно произвести подобный переворот? (Стоит подумать, какой вид знания помогает осуществить подобный сдвиг?)
Несомненно.
Знание какого рода способно направить душу от сферы становления к сфере бытия? А вот еще одно соображение пришло мне в голову: помнишь, мы говорили, что нашим молодым людям предстоит стать атлетами-воинами?
(Сократ: Какой вид знания способен привлечь душу от мира становления к миру бытия? Я недавно заметил, что наши молодые защитники занимаются воинскими состязаниями.)
Да, это говорилось.
Значит, это новое знание должно обладать дополнительным качеством? (Следовательно, это знание должно иметь дополнительную характеристику?)
Каким именно? (Какую?)
Полезностью в военном деле. (Оно должно приносить пользу в войне.)
Да, если это возможно. (Желательно.)
Ранее у нас была схема воспитания, состоящая из двух частей, не так ли? (Ранее мы разработали систему воспитания, состоящую из двух элементов, не так ли?)
Именно так.
Одна часть включала гимнастику, заведовавшую ростом и упадком тела, и, следовательно, могла рассматриваться как имеющая отношение к рождению и гибели?
(Сократ: Было гимнастическое воспитание, управлявшее ростом и упадком тела, относящееся к вопросам рождения и распада?)
Правильно.
Следовательно, это не то знание, которое мы ищем? (Это не тот вид знания, который мы искали?)
Нет.
А что скажешь о музыке, которая также вошла частично в нашу прежнюю схему? (Но что скажешь о музыке, включённой в нашу первоначальную программу?)
Музыка, как вы помните, была противовесом гимнастики и формировала стражей посредством влияния привычек, гармонией делала их гармоничными, ритмом ритмическими, но не даровала науки; и слова, будь они мифическими или возможно истинными, содержали родственные элементы ритма и гармонии. Однако в музыке не было ничего, что привело бы к той пользе, которую ты ищешь сейчас.
(Глаукон: Музыка, как ты помнишь, была дополнением к гимнастике, формируя охранителей привычками, гармонией и ритмом, но не давая научных знаний; слова, басни или возможные факты имели схожие ритмические и гармоничные черты. Но музыка не имела никакого отношения к искомому добру.)
Ты абсолютно точен, вспоминая; в музыке определенно не было ничего подобного. Но какое знание, дорогой Главкон, соответствует искомому характеру, коль скоро все полезные искусства мы считали низкими? Если музыка и гимнастика исключаются, и ремесла также исключаются, что остается?
(Сократ: Итак, какой вид знания подойдёт нашим целям, если исключить музыку и гимнастику, а также прикладные ремесленные искусства?)
Что это может быть? Видимо, общего применения?
Может статься, ничего не останется из специальных дисциплин; и тогда нам придется обратиться к чему-то, что не специфично, а применимо повсеместно.
Что это может быть?
Некое знание, которым пользуются совместно все искусства, науки и понимания, и которое каждому приходится изучать в первую очередь среди элементов воспитания.
(Сократ: Предмет, общий для всех искусств, наук и форм разума, известный каждому ребёнку на начальных этапах обучения.)
Что это за знание?
Простое умение различать единичное, двойственное и тройственное – словом, число и вычисление: не участвуют ли все искусства и науки необходимым образом в этом знании?
(Сократ: Простая вещь – умение различать единицы, двойки и тройки, словом, исчисление и арифметика. Не участвуют ли все науки и искусства в общих элементах этого знания?)
Да, участвуют обязательно.
И военное искусство участвует в нем? (Война тоже основана на знании арифметики?)
Само собой разумеется.
Таким образом, Паламед, всякий раз, когда он появляется в трагедии, изображает Агамемнона крайне нелепым полководцем. Ты никогда не замечал, как он утверждает, что изобрел численный счет и подсчитал корабли и выстроил ряды войска под Троей; что подразумевает, что прежде никто не считал корабли, и Агамемнон буквально не умел считать собственный флот – как же он мог, если был незнаком с числом? И если это правда, каким же полководцем он был?
По-моему, весьма необычным, если это так, как ты говоришь.
Можно ли отрицать, что воин должен владеть арифметикой? (Может ли человек воевать, не владея арифметикой?)
Безусловно, должен, если желает хотя бы минимально понимать военную тактику, или вообще говоря, если намерен быть человеком. (Необходимость очевидна, если человек желает понимать основы военной стратегии.)
Я хотел бы узнать, совпадает ли твое представление с моим касательно изучения этого предмета?
Каково твое представление?
Похоже, что это именно то изучение, которое мы ищем, и которое естественно вызывает размышления, но никогда не использовалось должным образом; ибо истинное назначение его – привлечь душу к сущностному бытию.
(Сократ: Согласно моим соображениям, арифметика представляет собой требуемый вид знания, естественным образом ведущий к рефлексии, хотя её применение до сих пор оставалось неправильным; истинное назначение арифметики – привлечение души к бытию.)
Объясните свою мысль. (Объясни, пожалуйста, что ты подразумеваешь.)
Попробую объяснить; и надеюсь, ты примешь участие в исследовании, сказав "да" или "нет", когда я буду пытаться определить в собственном уме, какие отрасли знания обладают подобной притягательной силой, дабы убедиться, что арифметика, как я подозреваю, относится к числу таковых.
Я хочу сказать, что чувственно воспринимаемые объекты бывают двух родов: одни не привлекают мыслей, поскольку чувства адекватно судят о них; другие же настолько обманывают ощущения, что настоятельно требуют дальнейшего исследования.
(Сократ: Дело в том, что объекты ощущения бывают двух типов: одни не привлекают внимания разума, поскольку органы чувств достаточны для их оценки; другие, напротив, вызывают сомнение и требуют дальнейшего анализа.)
Ты совершенно очевидно ссылаешься, на способы, которыми органы чувств вводятся в заблуждение расстоянием и живописью светом и тенью.
(Глаукон: Ты явно ссылаешься на ощущение расстояния и искажение визуального восприятия светом и тенями.)
Совсем не это имелось в виду.
Тогда что?
Говоря о неприглашающих объектах, я подразумеваю те, которые не переходят от одной чувственности к противоположной; приглашающие объекты – это те, которые делают это; в последнем случае чувство, сталкиваясь с объектом, находящимся вблизи или вдали, не передает душе никакого более живого впечатления чего-либо конкретного, чем противоположного. Иллюстрация разъяснит мою мысль: вот три пальца – мизинец, второй палец и средний палец.
(Сократ: Рассматривая объекты, не провоцирующие интереса, я имею в виду те, которые не меняют свое качество на противоположное; интересующие объекты – те, которые подвержены изменениям. Воздействие объекта – будь то близкого или далекого – на орган чувств не создаёт чёткого впечатления конкретного качества, но порождает неопределённость. Рассмотрим три пальца: маленький, средний и большой.)
Допустим, что они наблюдаются совсем близко: и вот тут ключевой момент.
(Сократ: Представь, что каждый палец рассматривается вблизи: главное здесь то...)
Какой именно? (Что именно?)
Каждый из них одинаково выглядит пальцем, независимо от того, рассматривается ли он посредине или на краю, белый он или черный, толстый или тонкий – разницы нет; палец есть палец, и никак иначе. В таких случаях человеку не приходит в голову обращаться к мышлению с вопросом: "Что такое палец?" ибо зрение никогда не намекает душе, что палец нечто иное, чем палец.
(Сократ: Каждый палец одинаково воспринимается пальцем, независимо от того, расположен ли он в центре или на краю, белый он или чёрный, толстый или тонкий – разницы нет; палец остается пальцем. Здесь не возникает вопроса, что такое палец, поскольку зрение не намекает разуму на альтернативу.)
Верно.
Поэтому, как мы можем ожидать, здесь нет ничего, что приглашало бы или возбуждало разум. (Отсюда следует, что здесь нет стимула или возбуждения интеллекта.)
Нет, конечно.
Но верно ли это утверждение в равной степени для величин пальцев? Способно ли зрение адекватно воспринимать их размеры? Не оказывает ли влияние обстоятельство, что один палец расположен посредине, а другой на конце? Подобным образом способна ли осязаемость адекватно воспринимать свойства толщины или тонкости, мягкости или твердости? То же самое касается и прочих органов чувств: передают ли они точные представления о таких предметах? Не действует ли механизм их функционирования следующим образом: орган, связанный с ощущением какого-либо свойства предмета, может воспринимать его по-разному, воспринимая одно и то же твердым или мягким, темным или светлым, близким или далеким?
Ты совершенно прав.
И не смущает ли душу это сообщение, указывающее на твердость, которая одновременно мягкая? Что означает понятие легкого и тяжелого, если легкое одновременно тяжело, а тяжелое легко?
Да, такие сообщения, принимаемые душой, весьма любопытны и требуют объяснения.
В этих затруднениях душа естественно призывает на помощь расчет и разум, чтобы увидеть, являются ли предъявляемые ей объекты одним или двумя, мягкими или твердыми, далекими или близкими и т.д.

Платон говорит совершенно в духе современных теорий восприятия. Предмет Психология восприятия.
Пример:
"Каким образом информация, поступающая от глаз, кодируется в нервной системе, переходит в язык мозга и превращается в восприятие окружающих предметов? Глаз снабжает мозг информацией, кодирующейся в нервную активность, — цепь электрических импульсов, которая в свою очередь с помощью своего кода и определенной структуры мозговой активности воспроизводит предметы. Мы можем провести аналогию с написанным текстом: буквы и слова на этой странице имеют определенные значения для тех, кто знает язык. Они соответствующим образом действуют на мозг читателя, однако сами они не являются картинами. Когда мы смотрим на что-нибудь, определенная структура нервной активности воспроизводит предмет, и для мозга эта структура возбуждения и есть этот предмет.
Кажется очевидным, что восприятие выходит за пределы непосредственно данных нам ощущений: показания органов чувств оцениваются нами (точнее обрабатывающей системой нашего мозга независимо от сознания) с разных точек зрения, и обычно мы находим наилучшую оценку и видим вещи более или менее правильно. Однако ощущения не дают нам картину мира непосредственным образом, скорее, они снабжают нас данными для проверки гипотез о том, что находится перед нами. Действительно, мы можем сказать, что воспринятый объект — это возникающая у нас гипотеза, проверенная с помощью сенсорных данных."
(Ричард Грегори, Глаза и мозг)

И если их (пальцев) окажется два, разве каждый из них не является единым целым и не отличается от другого?
Безусловно.
И если каждый из них – одно, а оба – два, она (душа) будет воспринимать их как разделенные, потому что, если бы они были неразделимы, их можно было бы воспринимать только как одно целое?
Правда.
Глаз, конечно, видел и малое, и большое, но только смутно; они не различались.
Да.
В то время как мыслящий разум, намеревающийся осветить хаос, был вынужден обратить процесс вспять и рассматривать малое и великое как отдельные понятия, а не смешивать их.
Совершенно верно.
Разве это не было началом исследования “Что такое великое?” и “Что такое малое?”
Именно так.
И так возникло различие между видимым и умопостигаемым. Это было то, что я имел в виду, когда говорил о впечатлениях, которые стимулируют интеллект, или наоборот. Те, которые происходят одновременно с противоположными впечатлениями, побуждают к размышлению; те, которые не одновременны, не стимулируют мышление.

Удивительно, что Сократ задается теми же вопросами, что и современные исследователи психологии восприятия.
Пример:
"Из комплекса возбуждений сетчатки у нас в мозгу неясным нам до конца образом возникает мир объектов. Системы нашего мозга превращают беспорядочные сумбурные пиксели, световые и цветовые пятна, воспринятые сетчаткой и переданные аксонами в зрительную кору головного мозга, в связную картину мира.
Каким-то образом постоянно меняющиеся зрительные структуры, возникающие на сетчатке глаза, перекодируются мозгом в устойчивые картины внешних предметов, столь отличные от зрительных образов.
По сетчаточным изображениям, возникающим в глазу, мы судим о том, являются ли внешние объекты твердыми или мягкими, приятными или отвратительными, желанными или опасными, Все эти и множество других свойств не даются непосредственно глазу, однако мы «узнаем» о них по сетчаточным изображениям. Мы видим не только существующее положение вещей, но и предугадываем вероятное будущее по тем образам, которые формируются на сетчатке глаза. Зрение позволяет нам планировать будущее, исходя из информации, которую мы получаем в настоящий момент, а также на основании накопленных в прошлом знаний. Исследование зрения приводит нас, таким образом, к изучению мышления, процесса возникновения гипотез и явлений памяти. Глаза — это окна нашего мозга, через которые мы воспринимаем внешний мир. И через эти же окна мы можем постигнуть многие функции мозга."
(Ричард Грегори, Глаза и мозг)

Подумай немного, и ты увидишь, что сказанное выше даст ответ; ибо если бы простое единство могло быть адекватно воспринято зрением или любым другим чувством, тогда, как мы говорили в случае с пальцем, не было бы ничего, что могло бы притягивать к бытию; но когда всегда присутствует какое-то противоречие, когда одно является в то же время чем-то другим (one is the reverse of one) и предполагает концепцию множественности (conception of plurality), тогда в нас начинает пробуждаться мысль, и душа, озадаченная и желающая прийти к решению, спрашивает: "Что такое абсолютное единство (absolute unity)?" Именно таким образом изучение одного обладает способностью привлекать и обращать разум к созерцанию истинного бытия.
И, несомненно, это особенно заметно в случае с (чем-то) одним, поскольку мы видим, что одно и то же является одновременно и одним, и бесконечным во множестве. И если это верно для единицы, то должно быть одинаково верно и для всех количеств (чисел)?
Безусловно.
И вся арифметика и вычисления связаны с количествами?
Да.
И они, по-видимому, направляют разум к истине?
Да, весьма примечательным образом.

Очень важный, но довольно сложный этап рассуждений. Разговор о одном, едином, единице, другом, множественности, количестве, числах может запутать и превратиться в мысленную кашу или в какой-то свой текст, далекий от сократовского, сначала в голове переводчика, а затем и читающего.
Стараясь помочь читателю, А.Ф. Лосев, например, поясняет так:
"Чувственно воспринимаемая единица («одно») всегда включает в себя также и множество (один город – много людей, один человек – много частей тела, одна рука – много пальцев и т. д.). Попытки найти такое одно, которое не предполагает ничего, кроме себя, ведет к мысленному восхождению к беспредпосылочному началу, или Единому, т.e. наука о числах способствует стремлению к философским размышлениям."

Эти слова можно дополнить таким пояснением:
Деление одного на многое, – когда то, что поначалу воспринималось чем-то одним (единым), оказывается состоящим из частей и множеств – это только одна из иллюзий восприятия. Подробней об иллюзиях восприятия: Эрнст Гомбрих, Искусство и иллюзия (1960).
На самом деле, не будет большим преувеличением сказать, что всё наше восприятие состоит из иллюзий, является одной большой иллюзией. Зрению доступен малый диапазон электро-магнитного излучения. Здесь. Обработка воспринятого происходит в зрительной коре по определенным, не совсем понятным алгоритмам. Они выдают сознанию картину окружающего мира. Зрительное восприятие – это определенная оптическая система с некоторыми программами обработки сигналов – сложная, интересная, но имеющая естественные ограничения. Понятно, что результат работы этой связки определенных световых датчиков (глаз) с приложенным определенным набором программ обработки можно назвать истиной только в очень узком частном смысле. Это истина – только именно для этих датчиков с именно этими программами. Другие датчики с другими программами выдадут другую "истину". Наше стремление к "беспредпосылочному началу" вызвано желанием понять: какие другие миры существуют для других датчиков с другими программами, как они все взаимодействуют между собой и каким образом могли возникнуть. Когда к этому стремлению добавляется ощущение осмысленности всего вместе и каждого по отдельности, тогда в человеке происходит поворот в сторону "второго рождения" или, по Сократу, мудрости. Дальше возможны варианты (как Бог даст); разные люди, разные обстоятельства.

Тогда это знание того рода, к которому мы стремимся, имеет двойное применение (использование, назначение), военное и философское; ибо военный человек должен учить искусство счета (must learn the art of number), иначе он не будет знать, как выстроить свои войска; а философ тоже обязан изучать числа, потому что ему нужно подняться над океаном изменений (видимостей, иллюзий) и ухватиться за истинное бытие, следовательно, он должен стать арифметиком.
Тогда это своего рода знание, которое следует предписать законодательством; и мы должны постараться убедить тех, кто должен стать главными людьми нашего государства, серьёзно заняться арифметикой (операциями с числами, алгеброй). Они должны продолжать её изучение до тех пор, пока не увидят природу чисел только умом (with the mind only); не как купцы или торговцы, с целью покупки или продажи, но ради военного использования и ради самой души; и потому что это будет для нее самым легким способом перейти от становления к истине и бытию. Арифметика многими способами ведет к желаемой цели, если следовать ей в духе философа, а не лавочника! Она оказывает очень сильное и возвышающее воздействие, заставляя душу рассуждать об абстрактных числах (abstract number) и восставая против использования в аргументации видимых или осязаемых объектов. Ты знаешь, как неуклонно мастера этого искусства отталкивают и высмеивают любого, кто пытается разделить абсолютное единство (absolute unity) при вычислениях, а если вы делите, то они умножают, заботясь о том, чтобы одно оставалось одним, а не терялось в дробях. (В последнем предложении речь, видимо, идет о "философах", а не о "лавочниках", хотя "отталкивание и высмеивание" как-то не очень сочетается с "философами". Не совсем понятны и приписываемые им математические действия: "если вы делите, то они умножают". За неимением лучших объяснений, будем считать. что это аллегория философов, которые стремятся к общему, не увязая в частностях.)
Теперь предположим, что кто-то спросил бы тех, кто подходит к арифметике как философ, а не как лавочник: "О, друзья мои, что это за чудесные числа, о которых вы рассуждаете, в которых, как вы говорите, есть единство, такое, какого вы требуете, и каждая единица равна (себе), неизменна, неделима", – то они ответили бы, что они говорили о тех числах, которые могут быть осознаны только (существуют лишь) в мыслях (can only be realized in thought).
(Есть вещь, которую можно – если нам по силам – понять только умом, а есть данные нам в ощущениях бесчисленные вариации её восприятия: при разных освещениях, на разном расстоянии, под разными углами, в очках, без очков и т.д. А.Ф. Лосев комментирует так:
«Здесь имеется в виду бесконечная делимость конкретного числа, воплощенного в вещах, и неделимость идеального (абстрактного) числа».
Это знание действительно можно назвать необходимым, поскольку оно явно требует использования чистой разумности для достижения чистой истины (pure intelligence in the attainment of pure truth).
Те, у кого есть природный талант к вычислениям, обычно быстро усваивают все остальные виды знаний; и даже самые посредственные, если они прошли арифметическую подготовку, хотя бы даже и не могли извлечь из этого никакой другой пользы, всегда начинают лучше соображать, чем до этого.
И в самом деле, нелегко найти более трудное занятие, и не так уж много таких же трудных. Исходя из всех этих соображений, арифметика – это тот вид знания, которому должны обучаться лучшие натуры и от которого нельзя отказываться.
Давай тогда сделаем её одним из предметов нашего образования. А теперь, может быть, мы спросим, касается ли нас также эта родственная наука?
Ты имеешь в виду геометрию?
Именно так. Очевидно что мы касаемся той части геометрии, которая имеет отношение к войне, поскольку при разбивке лагеря, занятии позиции, сближении или расширении рядов армии или любом другом военном маневре, в сражении или на марше, будет иметь значение, является ли генерал геометром или нет.
Да, но для этой цели будет достаточно очень небольшого знания геометрии или вычислений; вопрос скорее относится к большей и более продвинутой части геометрии — способствует ли она в какой-либо степени облегчению понимания идеи добра; помогает же этому всё, что заставляет душу обратить свой взор к тому месту, где находится полное совершенство бытия, которое она должна во что бы то ни стало узреть.
Тогда, если геометрия заставляет нас рассматривать бытие, то она касается нас (нужна нам); если только становление, то нет?
Да, это то, что мы утверждаем.
Однако любой, кто хоть немного знаком с геометрией, не станет отрицать, что такая концепция науки (такой подход к науке) находится в явном противоречии с обычным языком геометров.
Как же так?
Они имеют в виду только практику и всегда говорят в узкой и нелепой манере о возведении в квадрат, расширении, приложении и тому подобном — они путают потребности геометрии с потребностями повседневной жизни, в то время как знание (бытия) является истинной целью всей науки. Знание, к которому стремится геометрия, – это знание вечного, а не чего-то исчезающего и преходящего. Такая геометрия привлечет душу к истине, создаст дух философии и поднимет то, чему сейчас, к несчастью, позволено падать. Более того, эта наука оказывает косвенное воздействие, и немалое. Кроме военных преимуществ, о которых вы говорили, есть ещё одно: как показывает опыт, во всех областях знаний любой, кто изучал геометрию, схватывает все гораздо быстрее, чем тот, кто этого не делал.
Поэтому мы предложим геометрию в качестве второй отрасли знаний, которую будет изучать наша молодежь, и установим строгий закон, согласно которому жители нашего прекрасного города обязаны изучать геометрию.
Тогда нет ничего более строгого, чем требование, чтобы жители вашего прекрасного города во что бы то ни стало изучали геометрию. И установим строгий закон, согласно которому жители вашего прекрасного города обязаны изучать геометрию.
А если мы сделаем астрономию третьей по счету — что ты скажешь?
Я сильно склоняюсь к этому. Наблюдение за временами года, месяцами и летами так же важно для генерала, как и для фермера или моряка.
Меня забавляет твой страх перед миром, который заставляет тебя остерегаться, чтобы не казалось, что ты настаиваешь на бесполезных занятиях (useless studies); и я вполне допускаю, что трудно поверить в то, что в каждом человеке есть око души, которое, слепится и затуманивается другими (мирскими) занятиями, а благодаря им (занятиям, которые некоторые считают бесполезными) очищается и вновь просветляется; и оно гораздо драгоценнее десяти тысяч телесных глаз, ибо только им видна истина. Сейчас есть два класса людей: один класс тех, кто согласится с тобой и воспримет твои слова как откровение; другой класс, для которого они будут совершенно бессмысленны и который, естественно, сочтет их пустыми россказнями, поскольку не видит в них никакой выгоды. И поэтому тебе лучше сразу решить, с кем из них ты собираешься спорить. Ты, скорее всего, не согласишься ни с теми, ни с другими и скажешь, что твоя главная цель в споре – это твое собственное улучшение (развитие); в то же время ты не отказываешь другим в любой выгоде (полезности), которую они могут получить.
Я думаю, что предпочел бы вести спор в основном ради самого себя.
Тогда сделаем шаг назад, потому что мы ошиблись в порядке наук. После плоской (двухмерной) геометрии мы сразу перешли к объемным телам в движении (вращении), вместо того чтобы рассматривать объемные (трехмерные) тела сами по себе; тогда как после второго измерения следовало бы перейти к третьему, которое связано с кубами и измерениями глубины. Этими предметами мало занимаются по двум причинам: во-первых, ни одно правительство не покровительствует (не уделяет внимания) им; это приводит к недостатку энергии (стимулов) в их освоении, а они трудны; во-вторых, ученики не могут освоить их, если у них нет наставника. Но наставника взять негде, а даже если бы он и появился, при нынешнем положении дел ученики, которые очень самонадеянны, не стали бы его слушать. Однако было бы иначе, если бы само государство взялось за эти исследования и поддержало их; тогда ученики захотели бы прийти, и начался бы непрерывный и серьезный поиск, и были бы сделаны открытия; поскольку даже сейчас, когда мир пренебрегает ими и не видит их в должной мере, и никто из их приверженцев не может сказать, как они используются, эти исследования все равно прокладывают себе путь благодаря своей естественной привлекательности и, весьма вероятно, что если бы им помогало государство, то они бы расцвели.
Действительно, в них есть какое-то удивительное очарование. Но я не совсем понимаю, почему изменился порядок. Ты начал с геометрии плоских поверхностей. И поставил астрономию на второе место (после неё), а потом сделал шаг назад.
Да, и я задержал тебя из-за своей спешки; нелепое состояние геометрии объемных тел, которая, согласно естественному порядку, должна было последовать, заставило меня пропустить эту область и перейти к астрономии, или движению объемных тел. Теперь, предполагая, что наука, о которой мы ошибочно умолчали, могла бы появиться, если бы государство поощряло ее, давай перейдем к астрономии, которая будет четвертой.
Порядок восстановлен. И теперь, Сократ, поскольку ты упрекнул меня в вульгарной манере, в которой я раньше восхвалял астрономию, моя похвала будет произнесена в твоем собственном духе. Ибо каждый, как я думаю, должен понимать, что астрономия заставляет душу смотреть ввысь и уводит нас из этого мира в другой.
Все, кроме меня. Для всех остальных это может быть ясно, но не для меня.
А что бы ты сказал?
Я бы скорее сказал, что те, кто возводит астрономию в ранг философии, заставляют нас смотреть вниз, а не вверх.
Что ты имеешь в виду?
Ты говоришь о поистине возвышенном представлении относительно нашего познания того, что находится наверху. А я осмелюсь сказать, что если бы человек запрокинул голову и стал изучать резной потолок (узоры на потолке, the fretted ceiling), ты бы все равно подумал, что он воспринимает его разумом, а не глазами (то есть, что он размышляет о возвышеном, а не просто глазеет в потолок). И ты, скорее всего, прав, а я, может быть, и простак, но, по моему мнению, только знание о бытии и о невидимом может заставить душу взглянуть ввысь, и причем независимо от того, смотрит ли человек на небеса или, моргая, смотрит на землю, пытаясь постичь какой-то особый смысл. Я бы отрицал, что он может учиться, потому что ничто подобное не является предметом науки; его душа смотрит вниз, а не вверх, независимо от того, лежит ли его путь к знаниям по воде или по суше, плывет ли он или только лежит на спине.
Я признаю справедливость твоегого замечания. И все же я хотел бы выяснить, как астрономия может быть изучена каким-либо образом, наиболее способствующим тому знанию, о котором мы говорим?
Звездное небо, которое мы видим, создано на видимой поверхности, и поэтому, хотя оно и является прекраснейшей и совершеннейшей из видимых вещей, оно неизбежно должно рассматриваться как нечто гораздо более низкое по сравнению с истинными движениями абсолютной скорости и абсолютной медлительности, которые соотносятся друг с другом и несут в себе то, что содержится в них, в истинном количестве и в каждой истинной цифре. И это следует понимать умом и духом (by reason and intelligence), а не зрением.
Усыпанные блестками небеса следует использовать в качестве образца (as a pattern) и с целью получения высшего знания; их красота подобна красоте фигур или рисунков, превосходно выполненных рукой Дедала или какого-либо другого великого художника, которые нам, возможно, доводилось или доведется увидеть; любой геометр, увидев их, оценил бы изысканность их изображения, мастерство исполнения, но ему и в голову не могло прийти, что в них он сможет найти истинное равенство, или истинное удвоение (the true equal or the true double), или истину любой другой пропорции.
И разве истинный астроном не испытает то же самое чувство, когда будет наблюдать за движением звезд? Разве он не подумает, что небеса и все, что на них, создано их Создателем самым совершенным образом? Но он никогда не вообразит, что соотношение ночи и дня, или того и другого по отношению к месяцу, или месяца по отношению к году, или звезд по отношению к ним и друг к другу, и любых других материальных и видимых вещей также может быть вечным и не подверженным отклонениям – это было бы абсурдно; и столь же абсурдно прилагать столько усилий для выяснения их точной истинности (сведений о них с излишней точностью, investigating their exact truth).
В астрономии, как и в геометрии, мы должны постигать вопросы (смотреть в корень, employ problems) и оставить небеса в покое (не копаться в мелочах, let the heavens alone), если мы хотим подойти к предмету правильно и таким образом использовать природный дар разума для реальной пользы.
Да уж, сложновато это для наших нынешних астрономов.
И есть много других вопросов, которые также должны получить аналогичное распространение, если мы хотим, чтобы наше законодательство имело какую-либо ценность.
Движение имеет множество форм, а не только одну; две из них достаточно очевидны даже для людей не лучше нашего ума; и, как я полагаю, есть и другие, которые могут быть оставлены более мудрым людям. Вторая является аналогом уже названного (сходно с астрономией). Она кажется ушам (является по отношению к ушам) тем же, чем первая глазам (является относительно глаз); ибо как глаза созданы (eyes are designed) для того, чтобы смотреть на звезды, так и уши – слышать гармоничные движения (harmonious motions); и это родственные науки (sister sciences) – так говорят пифагорейцы, и мы с тобой, Глаукон, согласимся с ними?
Да.
Но это трудоемкое исследование, и поэтому нам лучше пойти и поучиться у них; и они скажут нам, есть ли какие-либо другие применения этих наук. В то же время мы не должны упускать из виду нашу собственную высшую цель. Существует совершенство, которого все знания должны достичь, и которое наши ученики также должны постигнуть, а не распылять силы в (неправильно понятой) астрономии. Ибо в науке музыкальной гармонии происходит то же самое. Учителя гармонии сравнивают все звуки и созвучия, которые только слышны, и их труд, как и труд астрономов, оказывается напрасным.
Да, клянусь небом! Послушать только, как они говорят о своих сжатых нотах, как они их называют; они прижимают уши к струнам, как люди, улавливающие звук, доносящийся от стены их соседа – одни из них заявляют, что различают промежуточную ноту и нашли наименьший интервал, который должен быть единицей измерения; другие настаивают на том, что эти два звука слились в один – обе стороны больше работают ушами, чем головой (setting their ears before their understanding).
Ты имеешь в виду тех граждан, которые дергают и истязают струны, стягивая их на колках. Я мог бы продолжить метафору и рассказать об ударах, которые они наносят плектрумом (медиатором), обвиняя струны в лености или поспешности звучания; но это было бы утомительно, и поэтому я скажу только, что не у них (приземленных музыкантов), а у пифагорейцев я собирался спросить о гармонии. Ибо музыканты тоже заблуждаются, подобно астрономам; они исследуют количество гармоний, которые слышат, но никогда не добираются до сути (never attain to problems) – то есть никогда не постигают естественной гармонии чисел и не размышляют о том, почему одни числа гармоничны, а другие нет.
То, что нам требуется – это нечто большее, чем просто земные (практические) знания (mortal knowledge). Я скорее назвал бы именно это полезным, но только если ставить целью благо и красоту, а если стремиться к чему-то иному, то оно (такое знание) бесполезно.
Когда все эти исследования достигнут точки соприкосновения и связи друг с другом и начнут рассматриваться в их взаимном сходстве (родственности, подобии, mutual affinities), только тогда, но не раньше, их изучение будет иметь ценность для наших целей; в противном случае в них нет никакой пользы.
Ты говоришь, Сократ, об огромном труде.
А ты как думал! Прелюдия сама по себе недостаточна для главной мелодии, которую мы должны освоить. А ведь это была лишь прелюдия к настоящему исполнению (слаженного оркестра), которому нам предстоит научиться. (Можно развернуть эту метафору, сказав, что геометрия, астрономия, музыка – инструменты, которые мы проверяли и настраивали для того, чтобы оркестром исполнить гимн (симфонию) диалектике, которая, собственно, и есть единственно верная философия: для неё всё в мире основано и связано высшим бытием (абсолютом) и постигается интеллектом (духовным разумом).) Ведь ты, конечно, не считаешь опытного математика диалектиком?
Конечно, нет. Я едва ли когда-либо встречал математика, способного рассуждать.
Но неужели ты думаешь, что люди, неспособные приводить доводы и принимать их всерьез, будут обладать знаниями, которые мы от них требуем?
Этого нельзя предположить.
Итак, мы, наконец, подошли к гимну диалектики (к истиной философии). Это исполнение (действие), присущее только интеллекту, но которое, однако, может быть показано на примере зрения, поскольку зрение, как мы говорили, было придумано (создано) для того, чтобы мы могли видеть реальных животных и звезды, и, наконец, само солнце. Так и с диалектикой: когда человек начинает открывать абсолют только при помощи разума, без какой-либо помощи чувств, и ведет поиск до тех пор, пока с помощью чистого разума не достигнет восприятия абсолютного блага, он, в конце концов, оказывается на краю интеллектуального мира, как в случае со зрением на пределе видимого (глаза, зрящие солнце).
С помощью тех занятий и упражнений, которые были рассмотрены, узники освобождаются от оков и выходят из пещеры к истиному свету. Они не могут, конечно, сразу открыто взглянуть на высшее солнце, их глаза ещё слабы после мрака пещеры. Сначала они могут воспринять только отражения и тени, но это уже отражения и тени настоящей сущности (а не образов, созданных светом огня пещеры, который по сравнению с абсолютом сам является лишь образом). Эта способность возвысить интеллект души до созерцания наилучшего в существовании сравнима с повышением способности физических глаз до взгляда на ярчайшее в материальном и видимом мире.
Только сила диалектики способна раскрыть это (истиное знание), и только ученик предыдущих наук способен увидеть это. Никаким другим методом невозможно охватить правильным процессом всё истинное бытие или установить, что каждая вещь есть в своей собственной природе; ведь искусства в общем заняты желаниями или мнениями людей, или развиваются с целью производства и строительства, или для сохранения таких продуктов и конструкций; а что касается математических наук, которые, как мы говорили, имеют некоторое представление о истинном бытии – геометрии и подобных, – они лишь мечтают о бытии, но никогда не смогут увидеть просветленное бытие, пока оставляют используемые ими гипотезы без проверки и не могут объяснить их. Ведь когда человек не знает собственного первого принципа, и когда вывод и промежуточные шаги также построены из того, что он не знает (строятся из неизвестного), как он может надеяться, что такая конструкция договоренностей (набор условностей (конвенций), fabric of convention) когда-либо станет наукой (превратится в науку)?
Диалектика, и только диалектика, идёт прямо к первому принципу и является единственной наукой, стоящей на твердом фундаменте, а не на зыбких гипотезах; око души, буквально погруженное в вязкой трясине, поднимается вверх с её мягкой помощью; она использует науки, которые мы обсуждали, в качестве помощниц и наперсниц в деле преобразования. По обычаю их называют науками, но им следовало бы присвоить другое название, подразумевающее большую ясность, чем мнение, и меньшую ясность, чем наука: и в нашем предыдущем разговоре это называлось пониманием. Но зачем нам спорить о названиях, когда у нас есть столь важные реальности для рассмотрения (нам нужно учитывать реалии такой важности)? Любое название подойдёт, если оно ясно выражает понятое умом (верно передает мысль).
По крайней мере, мы удовлетворены, как и раньше, четырьмя подразделениями: два для интеллекта и два для мнения, и назовём первое подразделение наукой, второе – пониманием, третье – верой, четвёртое – восприятием теней, мнение занимается становлением, а интеллект – бытием; и сделаем пропорцию:
«Как бытие относится к становлению, так чистый интеллект относится к мнению.
И как интеллект относится к мнению, так наука относится к вере, а понимание – к восприятию теней».
Но давай отложим дальнейшее соотнесение и разделение предметов мнения и интеллекта, поскольку это будет долгое исследование, во много раз более длительное, чем было до сих пор.
(В конце Книги (Главы) 6 была сходная классификация. Там свойства для постигаемого умом (сферы ума) делились на разум и понимание, а для постигаемого чувствами (сферы видимого) делились на веру (убеждение) для собственно видимого мира и свойство восприятия теней и отражений для всяческих образов, подобий и репрезентаций.
Слово "интеллект" (intellect) иногда употребляется как синоним слова "разум" (reason) в значении высшего свойства для постижения бытия. Разумность (intelligence) – продукт разума (интеллекта).
Еще один вариант классификации есть в Главе 4. Там мир делится на чистое бытие, чистое небытие и всё, что между ними, а соответствующие свойства человека – на знание, незнание и мнение. Классификации не конфликтуют, а дополняют и уточняют друг друга.)
Диалектик (он же истиный философ) – это тот, кто постигает концепцию сущности каждой вещи (суть каждой вещи, attains a conception of the essence of each thing). А про того, кто ею не владеет и поэтому не способен её передать, мы можем сказать, что его расстояние от концепции и сути вещей обратно пропорционально его интеллекту. Или, другими словами, насколько он удален от концепции, настолько слаб его интеллект.
То же самое можно сказать о концепции блага. (Потому что именно понимание блага дает понимание сути каждой вещи.) Пока человек не способен абстрагироваться и рационально определять идею блага, и пока он не пройдёт испытание всех возражений (бросит вызов и сможет противостоять всем возражениям), будучи готовым опровергнуть их, не ссылаясь на мнение (апеллируя не к мнению), а основываясь на абсолютной истине, и не колеблясь ни на каком этапе аргументации, – до тех пор, пока он не сделает всего этого, он не знает ни саму идею блага, ни какое-либо другое благо; он воспринимает – если вообще что-то воспринимает – лишь тень, данную мнением, а не наукой (исходящую от мнения, а не от науки); пребывая в иллюзиях и видимостях (грезя и дремля) в этой жизни; и прежде чем (не успев) проснуться здесь, он попадает в нижний мир и находит там свой последний покой.
В нашем идеальном государстве – если идеальный проект когда-нибудь станет действительностью – мы будем воспитывать и обучать наших детей так, чтобы они не походили на только что описанных людей, и, уж конечно, чтобы такие люди не стали правителями. Мы не допустим, чтобы те, у кого нет разума, управляли важнейшими делами.
Ни в коем случае.
Тогда ты примешь закон, согласно которому они должны получить такое образование, которое позволит им достичь наибольшего мастерства в постановке вопросов и в правильных решениях (greatest skill in asking and answering questions).
Да, мы вдвоём введём его.
Мы уже говорили о том, как отбирать правителей, продолжим этот разговор.
Следует отдавать предпочтение самым надежным и храбрым и, по возможности, самым справедливым; и, обладая благородным и великодушным характером, они также должны иметь природные дарования, которые облегчат их воспитание – такими, как острота ума и быстрая восприимчивость. Ведь разум чаще теряет сознание от суровой учебы, чем от суровой гимнастики (сильный развитый ум требует природных способностей и тренировок, как и сильное развитое тело, the mind more often faints from the severity of study than from the severity of gymnastics): нагрузку на ум нельзя перераспределить ни на какой другой орган.
Кроме того, тот, кого мы ищем, должен обладать хорошей памятью и быть энергичным крепким (неутомимым основательным, unwearied solid) человеком, любящим трудиться в любой сфере; иначе он никак не сможет выдержать большое количество физических упражнений и пройти через все интеллектуальные дисциплины и учения, которые мы требуем от него, значит, у него должны быть природные способности.
Ошибка в настоящее время заключается в том, что что те, кто изучает философию, не обладают призванием, и это, как я уже говорил, является причиной того, что она приобрела дурную славу: ее истинные сыновья должны брать ее за руку, а не незаконнорожденные (bastards).
Прежде всего, почитатель философии не должен иметь частичное хромающее усердие (вялое выборочное прилежание, lame or halting industry) – я имею в виду, что он не должен быть наполовину прилежным (старательным) и наполовину расслабленным (ленивым): например, когда человек увлекается гимнастикой (спортом), охотой, и всеми видами физической активности, но скорее ненавидит, чем любит (hater rather than a lover), учиться, слушать лекции или исследовать. Или, наоборот, его предпочтения могут быть противоположного рода, и у него будет другой вид хромоты (будет хромать на другую ногу).
И что касается истины, точно так же хрома и больна (halt and lame) та душа, которая ненавидит добровольную (сознательную) ложь и испытывает крайнее негодование по отношению к себе и другим, когда они (сознательно) лгут, но терпит недобровольную (невольную, по незнанию) ложь, не смущается валяться подобно свиному зверю (свинье, swinish beast) в грязи невежества, и не стыдится быть пойманной (в таком виде)?
И опять же, в отношении умеренности, мужества, величия духа и каждой другой добродетели (every other virtu), мы должны тщательно отличать истинного сына от незаконнорожденного. Ибо там, где нет различения таких качеств, государства и отдельные люди неосознанно совершают ошибки; и государство делает правителем, а человек выбирает в друзья того, кто, будучи лишен какой-либо добродетели (имея дефект в какой-либо части добродетели), является, фигурально выражаясь, хромым или незаконнорожденным (lame or a bastard).
Всё это, следовательно, должно быть тщательно рассмотрено нами; и если только те, кого мы вводим в эту обширную систему образования и тренировки, здоровы телом и душой, справедливость сама по себе не будет иметь претензий к нам, и мы станем спасителями конституции и государства; но если наши ученики окажутся представителями другого сорта, произойдёт обратный эффект, и мы привлечём ещё больший поток насмешек к философии, чем тот, которому она уже подвергается в настоящее время.
Возможности ума и возможности тела возрастают и ослабевают не одновременно, но начинать занятия ума, как и занятия тела, надо с детства.
И, следовательно, расчеты, геометрия и все другие элементы обучения, которые являются подготовкой к диалектике, должны прививаться уму с детства; однако, ни в коем случае не следует навязывать (делать принудительной) нашу систему образования .
Почему нет?
Поскольку свободный человек не должен быть рабом в приобретении знаний любого рода. Физические упражнения, когда они обязательны, не наносят вреда телу; но знания, полученные под принуждением, не приобретают прочной основы в уме.
Весьма верно.
Так что, дорогой друг, сказал я, не применяй принуждение, но пусть начальное образование будет своего рода удовольствием; таким образом, ты сможешь лучше выяснить природную склонность.
Помнишь, детей также брали посмотреть битву верхом на лошадях; и если не было опасности, их приводили близко и давали отведать крови, словно молодым собакам?
Эта практика может продолжаться во всех этих делах – трудах, занятиях, испытаниях; и тот, кто чувствует себя наиболее комфортно во всех них, должен быть зачислен в избранную группу.
В каком возрасте?
В возрасте, когда заканчивается необходимая гимнастика (активный спорт): период, проходящий в этом роде тренировок, длится два-три года и бесполезен для любых иных целей; ведь сон и физические упражнения неблагоприятны для учёбы; и проверка, кто первый в гимнастических упражнениях, является одним из важнейших испытаний, которым подвергаются молодые люди.
После этого времени те, кто отобраны из класса двадцатилетних, будут повышены до высших чинов, и науки, которые они изучали без порядка в раннем образовании, теперь будут объединены, и они смогут увидеть естественную взаимосвязь между ними и истинным бытием.
Способность к такому познанию является главным критерием диалектического таланта: всесторонний ум всегда диалектичен.
Эти моменты надо учитывать; и те, кто обладает наибольшим пониманием этого, и те, кто наиболее упорен в обучении, военной службе и других назначаемых обязанностях, при достижении тридцати лет должны быть выбраны вами из класса и возведены в более высокое достоинство; и вы должны проверить их с помощью диалектики, чтобы узнать, кто из них способен отказаться от использования зрения и других чувств, и совместно с истиной достигать абсолютного бытия: и здесь, мой друг, требуется особая осторожность.
В диалектике для новопосвященных (новичков) есть большая опасность. Их часто тянет нарушить закон.
Представь приемного сына, выращенного в большом богатстве; он является членом большой и многочисленной семьи и имеет многих льстецов. Когда он вырастает, он узнает, что его предполагаемые родители не являются его настоящими родителями; но кто настоящие, он не может обнаружить. Как он, вероятно, поведет себя по отношению к своим льстецам и предполагаемым родителям, сначала во время периода, когда он не знает о ложных отношениях, а затем снова, когда он узнает? Я бы сказал, что пока он не знает правду, он, вероятно, будет стремиться почитать своего отца и мать и своих предполагаемых родственников больше, чем льстецов; он будет менее склонен пренебрегать ими, когда они нуждаются, или делать или говорить что-то против них; и он будет менее охотно нарушать их волю в важных вопросах.
Но когда он открывает истину, я бы подумал, что он уменьшит свое уважение и почтение к ним и станет более приверженным льстецам; их влияние на него резко увеличится; теперь он будет жить по их правилам и открыто общаться с ними, и, если он не обладает необычным характером, он больше не будет заботиться о своих названых родителях или других родственниках.
Ну, все это очень вероятно. Но как эта аллегория применима к ученикам философии?
Вот как: вы знаете, что существуют некоторые принципы справедливости и чести, которым нас учили в детстве, и под родительской властью которых мы выросли, подчиняясь и уважая их.
Это правда.
Также существуют противоположные максимы и привычки удовольствий, которые льстят душе и привлекают ее, но не влияют на тех из нас, кто обладает чувством правильного, и они продолжают подчиняться и уважать максимы своих отцов.
Правильно.
Теперь, когда человек находится в таком состоянии, и задающий вопросы дух спрашивает, что справедливо или почетно, и он отвечает, как законодатель научил его, а затем многие и разнообразные аргументы опровергают его слова, пока он не придет к выводу, что ничто не является честным больше, чем бесчестным, или справедливым и хорошим больше, чем наоборот, и так далее со всеми понятиями, которыми он дорожил, думаете ли вы, что он продолжит чтить и повиноваться им, как прежде?
Невозможно.
И когда он прекращает считать их честными и естественными, как прежде, и не может обнаружить истину, можно ли ожидать, что он выберет иную жизнь, отличную от той, которая льстит его желаниям?
Нельзя.
И из хранителя закона он превращается в нарушителя закона?
Бесспорно.
Все это совершенно естественно для учеников философии, таких как я описал, и также вполне объяснимо.
Да, и, я могу добавить, достойно сожаления.
Следовательно, чтобы нам не пришлось сожалеть о гражданах, которые достигли ныне тридцатилетнего возраста, необходимо проявлять особую осторожность при введении их в диалектику.
Существует опасность, что они попробуют любимое лакомство слишком рано; ибо подростки, как вы могли заметить, когда впервые чувствуют вкус в своих устах, спорят ради развлечения, и всегда противоречивы и опровергают других, подражая тем, кто опровергает их; подобно щенкам, они радуются, хватая и разрывая каждого, кто подходит к ним.
Да, сказал он, нет ничего, что они любят больше.
И когда они добиваются множества успехов и испытывают поражение от многих, они быстро и бурно приходят к тому, чтобы не верить ничему из того, чему они верили раньше, и, следовательно, не только они, но и философия и все, что связано с ней, склонны вызывать плохое мнение у остальных людей.
Слишком верно, сказал он.
Но когда человек начинает взрослеть, он больше не виновен в таком безумии; он будет подражать диалектику, стремящемуся к истине, а не спорщику, который противоречит ради забавы; и большая умеренность его характера увеличит, а не уменьшит честь стремления.
Весьма верно, сказал он.
И не предусмотрели ли мы специально это, когда сказали, что учениками философии должны быть организованные и устойчивые люди, а не, как сейчас, любые случайные соискатели или самозванцы?
Весьма верно.
Представь, что изучение философии займет место гимнастики и будет проводиться настойчиво, серьезно и исключительно вдвое дольше, чем прошло в телесных упражнениях,– будет ли этого достаточно?
Сказал бы ты шесть или четыре года?
Скажи пять лет; по истечении этого срока их следует отправить обратно в пещеру и заставить занимать любую военную должность или другую должность, подходящую для молодых людей: таким образом, они получат опыт жизни, и появится возможность проверить, останутся ли они твердыми или дрогнут, когда их тянут во всевозможные направления искушениями.
И как долго продлится этот этап их жизни?
Пятнадцать лет; и когда они достигнут пятидесятилетнего возраста, тогда те, кто выживет и выделятся во всех действиях своей жизни и во всех отраслях знаний, придут, наконец, к своему завершению: пришло время, когда они должны поднять глаз души к универсальному свету, который освещает все вещи, и увидеть абсолютное благо; ибо это образец, в соответствии с которым они должны организовать государство и жизни индивидуумов, а также остаток своей собственной жизни; делая философию своим главным занятием, но, когда приходит их черед, также работая в политике и управляя ради общественного блага, не считая это каким-то героическим действием, а просто делом долга; и когда они вырастят в каждом поколении других, похожих на них самих, и оставят их на своих местах руководителями государства, тогда они уйдут на острова блаженных и поселятся там; и город даст им публичные памятники и жертвоприношения и почести, если Дельфийский оракул согласится, как полубогам, а если нет, то, во всяком случае, как благословенным и божественным.
Ты скульптор, Сократ, и создал статуи наших правителей безупречные в красоте.
Да, Главкон, и наших правительниц тоже; ибо ты не должен думать, что то, что я говорил, относится только к мужчинам, а не к женщинам, насколько это возможно в пределах их природы.
Ты прав, поскольку мы дали им равноправие с мужчинами во всех делах.
Итак, ты согласен (не так ли?), что то, что сказано о государстве и правительстве, не является просто мечтой, и хотя сложно, но возможно, и возможно оно только в том порядке, который был предложен; то есть, когда истинные философы-короли рождаются в государстве, один или несколько из них, презирая почести нынешнего мира, которые они считают мелкими и незначительными, ставящими выше всего право и честь, исходящую от права, и считая справедливость величайшей и необходимой из всех вещей, чьими служителями они являются, и чьи принципы будут возвеличены ими, когда они приведут в порядок собственное государство?
Как они поступят?
Они начнут с отправки всех жителей города старше десяти лет в сельскую местность и возьмут под контроль их детей, которые не подвержены привычкам родителей; этих детей они будут обучать в собственных привычках и законах, я имею в виду законы, которые мы им дали: и таким образом государство и конституция, о которых мы говорили, быстрее и легче всего обретут счастье, и народ, имеющий такую конституцию, получит наибольшее преимущество.
Да, это будет лучший способ. И я думаю, Сократ, что ты отлично описал, как такая конструкция могла бы появиться.

Примечание:
Слово παιδεία ***— одно из ключевых понятий древнегреческой культуры и философии.

Корень: παῖς (παιδ-) — «ребёнок», «мальчик».

Основное значение и семантика

παιδεία — не просто «обучение» в узком смысле, а комплексное понятие, включающее:

  1. Воспитание: формирование характера, нравственных качеств, гражданской ответственности.
  2. Образование: передача знаний, навыков, культурных норм.
  3. Дисциплину: приучение к порядку, самоконтролю, правилам поведения.
  4. Культуру: приобщение к традициям, искусству, языку полиса.
  5. Формирование гражданина: подготовка свободного человека к участию в жизни полиса (города‑государства).

Эволюция значения

Значение слова менялось со временем:

Философский и культурный контекст

Антонимы и контрасты, производные слова

Примеры употребления в классической литературе

  1. Платон, «Протагор» (325e):
    ἡ παιδεία καὶ ἡ μάθησις ἀρετῆς
    «Воспитание и обучение добродетели».
  2. Аристотель, «Никомахова этика» (1179b):
    παιδεία δὲ καὶ ἄσκησις
    «Образование и упражнение (в добродетели)».
  3. Исократ, «Панегирик»:
    Подчёркивает, что афинская παιδεία сделала греков культурными лидерами, а не просто военными победителями.

Краткий итог

παιδεία — это:

В современном языке это слово легло в основу термина «педагогика» и до сих пор используется в греческом языке (παιδεία) в значении «образование», «культура», «воспитанность».