Глава 1. Нереальные города (Unreal Cities)

С каждым нашим выбором добавляется какая-то деталь к картине, которая, когда она будет завершена, покажет, какие мы уникальные и неповторимые, и последствия этого выбора будут распространяться, как волны распространяются от камня, брошенного в бассейн. Люди вокруг нас претерпят некоторые изменения, какими бы незначительными они ни были, но далеко за пределами этого соседства последствия достигают берегов, о которых мы едва ли мечтаем. Выбор, который мы делаем, принадлежит нам, и никому другому; его бесчисленные последствия также принадлежат нам. Мы несем ответственность, здесь или где-либо еще, сейчас или позже, за все, что несет на себе нашу печать.
Для того, чтобы это было понято в непосредственном, практическом смысле, люди должны иметь определенную свободу передвижения и пространство, в котором они могли бы использовать свои возможности. Выбора недостаточно. Должна быть возможность воспользоваться им, для добра или зла, а без этой возможности идея личной ответственности лишается смысла. Человеческому выбору присущи ограничения, которые отражают ограниченность человеческого состояния как такового, когда оно рассматривается, так сказать, сверху и с точки зрения абсолютной Воли, отражением которой наши силы являются лишь фрагментарным образом. Но это уже другой вопрос, и в дальнейшем мы будем иметь дело с человеческим уровнем, с человеческим опытом. На этом уровне и с точки зрения этого опыта люди – существа, созданные для выбора, и как таковые являются ответственными существами, отвечающими за то, что делается в их маленьком мирке, но с ответственностью, которая простирается далеко за его пределы, поскольку по своей природе мы не полностью ограничены нашим ближним радиусом. До тех пор, пока истинный здравый смысл не перекрывается сложными ложностями и софизмами неразумного века, мы знаем это достаточно хорошо.
Дети показывают с помощью вопросов, которые они задают, когда они впервые узнают об употреблении слов, свою потребность в осмыслении мира. Столкнувшись с разбитой вазой, пролитым молоком или безглазой куклой, они спрашивают: "Кто это сделал?" Став старше, потеряв с возрастом дар простоты, мы все еще хотим задать тот же вопрос, хотя и гораздо менее уверены, что на него можно ответить. Потребность приписывать поступки и события ответственному за них лицу является общечеловеческим свойством.
Из всех изменений, произошедших в человеческом существовании за последние сто лет, ни одно не является более значительным, чем растущие трудности, с которыми мы сталкиваемся в настоящее время при прослеживании актов до их владельцев. В прежние времена и в более простых обществах каждое действие клеймилось именем его владельца. В современных сложных обществах могут потребоваться объединенные усилия детектива и философа-моралиста, чтобы проследить любой данный поступок до какого-то одного человека. Действует государство, общество или организация. «Они» действуют. Но «их» нельзя любить, порицать или трогать. Потребность приписывать поступки таким же мужчинам или женщинам, как мы, не находит удовлетворения.
Стало необходимым переосмыслить идею человеческой ответственности применительно к обществу наемных работников и государственных служащих, миру, в котором большинство людей поглощены обширными коллективами и, по-видимому, так же мало заинтересованы в своих собственных действиях, как рабы или невольники в прежние времена. Это стало тем более необходимым, что, насколько можно предсказывать будущее, есть веские основания полагать, что наш мир движется ко все более сложным ступеням организации и что человек, который не является ни чиновником, ни прямо или косвенно слугой государства, скоро будет считаться полным чудаком, если не изгоем. Для социалистических обществ это является общепризнанной целью. При капитализме это непреднамеренный, но, тем не менее, неизбежный результат, о чем свидетельствует тот факт, что на родине «свободного предпринимательства», в Соединенных Штатах, девяносто процентов занятых работают в тех или иных организациях, в то время как в начале этого столетия девяносто процентов были самозанятыми.
Выживание того мира, который мы сами для себя создали – в контексте развития технологий и роста населения – зависит от высокой степени организованности и растущего коллективизма, под каким бы идеологическим флагом он ни плавал. Этот мир будет стараться выжить как можно дольше, какой бы ценой ему ни пришлось заплатить за потерю свободы и разрушение ценностей.
Тем, кто считает людей более приспособляемыми, чем они есть на самом деле, кажется странным, что век, в котором так много ответственности снято с индивидуальных плеч и передано безличному государственному механизму, все же должен быть веком острой тревоги и незащищенности. Но большинству людей нужен вес, точно соответствующий их силе, если они хотят хорошо и уверенно ходить. Без этого веса их ноги плохо чувствуют землю, и, хотя они всё ещё не способны летать, они теряют способность ходить. В этом и заключается одна из базовых потребностей. Мы должны не только знать, кому принадлежат поступки, если мы хотим, чтобы мир имел смысл, но мы также должны понимать природу нашей собственной ответственности и иметь некоторое представление об обязанностях, естественных для нас. В противном случае мы болтаемся между, с одной стороны, безответственностью, которая редко бывает свободна от чувства вины, а, с другой, преувеличенным представлением о наших обязанностях. И мошенник, и хлопотун – порождения земли без пограничных знаков.
Если мысль о пограничных знаках и ориентирах привносит привкус стеснения, то это потому, что мы думаем о них как об искусственно навязанных, уродующих ландшафт, в котором мы живем, – линия гладких белых столбов, идущих вверх по склону холма, – тогда как единственные по-настоящему эффективные заборы либо присущи самому ландшафту, либо настолько примелькались со временем и стали привычны, что их практически не видно. Людям нужны рамки, но они не должны знать – или, по крайней мере, им не следует постоянно напоминать о том, что они живут в определенных рамках. Мало кого беспокоят ограничения, которые накладывает на них собственный организм – потребность во сне, неослабевающие требования еды и питья, – но если бы наши тела менялись по форме и способностям от недели к неделе, наше существование превратилось бы в кошмар.
То, что необходимо думать и говорить о рамках так, как будто они могут быть разработаны и сконструированы в соответствии с удобством, само по себе является признаком революции, произошедшей в условиях жизни человека. Хотя своими корнями она уходит в изменения, начатые несколько сотен лет назад, последствия этой революции только сейчас охватили массы человечества, и даже в западном мире только в прошлом столетии большинство мужчин и женщин почувствовали ее влияние в полной мере. Гюстав Тибон, французский католический писатель, несколько лет назад красноречиво написал об этом "тысячелетнем равновесии", которое самим фактом своего существования имело все шансы соответствовать потребностям человеческой природы; равновесии, нарушенном лишь совсем недавно. Благодаря мощной поддержке современных технологий, наши современные «мифы» – эволюционные, эгалитарные, материалистические – как он говорил, оторвали индивидуума от великой космической и социальной непрерывности, земли, ремесла, семьи, – того, что было нормальным местом человеческой жизни.
Границы никогда прежде не трансформировались столь радикальным образом. Изменения в условиях жизни ранее всегда происходили в рамках схемы, которая казалась неизменной людям, находящимся в ее пределах, какой бы она ни казалась с высоты птичьего полета историку. Дюжине прежних поколений вряд ли хватило бы времени, чтобы усвоить то, что произошло с начала века, и оценить это. У нас нет времени. Мы примиряемся, как сделало бы любое существо, озабоченное выживанием, но большая часть происходящего ускользает от нашего полного внимания.
Всё становится размытым при быстрой езде. Удаленные объекты ещё могут быть четкими в контуре, но размытый передний план делает невозможным их разглядывание. Такой пейзаж нереален, и пассажиры экспресса обращаются к своим книгам, своим мыслям или своим личным фантазиям.
Субъективизм нашего времени во многом связан с этим заточением в мчащемся транспортном средстве, и тот факт, что мы сами сделали это транспортное средство, со всей неустанной заботой, которую дети проявляют к изделиям из дерева и проволоки, не спасает нас от ощущения, что мы в ловушке без надежды на спасение.
Еще одним эффектом такой головокружительной скорости является своего рода анестезия, совершенно естественная, когда работа органов чувств, с помощью которых мы обычно вступаем в контакт с окружающей средой, приостанавливается. Без возможности усвоить происходящее наши способности к усвоению неизбежно ослабевают, и наступает определенное оцепенение; ничто не ощущается в полной мере и ничто не понимается должным образом. Даже страх (который существует для того, чтобы предупредить нас об опасности) притупляется. Это было бы так, даже если бы скорость изменений была единственным фактором, но среда, в которой сегодня живет большая часть человечества – среда, созданная технологиями для удовлетворения сиюминутных, краткосрочных потребностей – во многом усиливает этот эффект. Не говоря сейчас о произведениях искусства, которые воплощают в себе нечто большее, чем наши физические потребности, наши собственные построения наводят на нас скуку. Можно понять тех, которые, построив что-то и полюбовавшись готовым изделием в течение какого-то времени, готовы сломать его и заняться чем-то новым. Жить в среде, полностью созданной человеком, посреди беспорядка наших собственных изделий, значит быть изолированным в узком мире, который не дает нам возможности достучаться до того, что лежит за пределами человеческой сферы как таковой.
В своей уродливости, а также в своей оторванности от мира природы, эта среда является своего рода проекцией психики неверующего, как и его философии. Она не ставит своей целью обеспечить духовную подпитку – с чего бы это, если цель состоит только в удовлетворении определенных "практических" потребностей? – и, хотя она может возбуждать чувства, но не умиротворяет их. Она предлагает только обстановку, в которой может происходить непрерывная и, по большей части, бесцельная деятельность.
Нет ничего общего между, с одной стороны, оцепенением, вызванным окружающей средой, которая не предлагает никакой пищи, и, с другой стороны, "сном чувств", вызванным красотой, который разрушает барьеры между одним миром и другим – или такой концентрацией внимания на том, что лежит за пределами непосредственного восприятия органов чувств, при которой воспринимаемая реальность становится не размытой, а прозрачной. Для воздействия красоты или стабилизации концентрации необходимы время и тишина. Скорость, с которой события следуют одно за другим в современном контексте, скорость, с которой сама структура, в которой происходят эти события, меняет форму, изгоняет и то, и другое из нашей жизни; и в ландшафте с размытыми очертаниями осуществление ответственного выбора между четко воспринимаемыми альтернативами – что также требует времени и неподвижности – становится вдвойне трудной.
Окружающая среда, которая никогда не стоит на месте, может породить только тех людей, чья способность к выбору искалечена и поколеблена. Можно ли выбирать между морскими волнами? И сам человек, не укорененный физически и не питающийся духовно, далеко не является фиксированной точкой в этой меняющейся сцене. Изменяющаяся окружающая среда вынуждает его приспосабливаться к непостоянным течениям и переменчивым ветрам, окружая его нестабильностью, которая подрывает всякую способность к суждению. В конце концов, для того, чтобы в так устроенном мире удерживать равновесие, он должен адаптироваться и идти в ногу со временем, иначе он упадет – как его заставляют поверить – в некую безлюдную землю нереальности: потому что, как ему говорят, это реальный мир, и больше некуда идти, так устраивайся поудобней.
Он, обыкновенный человек, член множества, был вырван из среды прочных, осязаемых вещей, которые с точки зрения человеческих поколений остаются на месте, и превращен в нечто функциональное и взаимозаменяемое.
Крестьянин-фермер, который плохо обращается с почвой или пренебрегает своими посевами, очень скоро осознает ошибочность своего пути, и тот факт, что один вид реальности так сильно давит на него и отказывается быть проигнорированным или фальсифицированным, учит его различать и в других областях реальное и фантастическое, необходимое и лишнее. В то время как чиновник или лицо, занимающее должность в подразделении огромной организации, может пережить целую жизнь, полную грубых ошибок и ошибочных представлений, прежде чем реальность настигнет его. Тибон, который сам был крестьянином по происхождению, писал: "Если у крестьян столько же недостатков (как у других людей), у них меньше извращений. Я восхваляю не их добродетель, а их здоровье". Под "извращением" он подразумевал не совсем то, что моралисты поняли бы под этим термином. Извращение – это, по сути, акт отворачивания от реальности на любом уровне, от земли у наших ног или от неба над нами, отступление от света в личную тьму.
На наш искушенный вкус крестьянин не совсем привлекательная фигура, но он олицетворяет – принимайте его или нет – образ жизни, который силой контраста демонстрирует хрупкость и отсутствие корней у новых укладов, пришедших ему на смену. Коммунисты, эти высокие профессионалы в ремесле манипулирования и эксплуатации человеческого материала, часто видели в нем противника.
Мелкий предприниматель или торговец также постоянно сталкивается лицом к лицу с последствиями своих собственных действий, в отличие от члена крупной организации. Успех или неудача последнего зависят от неопределенных и часто нереалистичных суждений его собратьев (которые уже являются решающим фактором в его личной и общественной жизни), а не от твердого давления естественных сил, которые могли бы обрушить на него результаты его действий с такой безошибочной точностью, какой его собратья-люди никогда не смогут достичь. Для должностного лица последствия действий возвращаются к нему через фильтр человеческого посредничества, так что он всегда может приписать их доброй воле или злому умыслу своего начальства, а не своим собственным действиям. То, что когда-то было простой и непосредственной связью между ясным актом и столь же ясным результатом, стало чрезвычайно сложным и открытым для множества интерпретаций. Субъективизм присутствует на всех уровнях, и любому человеку трудно понять, что такое истина и чем она отличается от лжи и фальсификации.
Воздействия нестабильной и в то же время искусственной среды достаточно очевидны, как и работы, в которой последствия не могут быть напрямую связаны с их причинами; но в современных обществах есть еще один элемент, который, по крайней мере, в такой же степени подрывает свободу выбора и ответственности. Это защита, которую общество теперь должно предоставить своим гражданам: защита не только от несчастий и катастроф, но и от всех бед, которые они могут навлечь на себя. И здесь мы вступаем в область моральной двусмысленности. Естественно укрываться от бури и столь же естественно делиться этим убежищем с соседями. Только глупец добровольно подвергает себя опасности, и только негодяй игнорирует опасность, грозящую его соседу. Но есть предел нашим обязательствам – или даже праву, которое у нас есть, – защищать других от последствий их собственных глупостей или пороков. Точно так же, как боль необходима, чтобы предупредить нас о сбоях в работе организма, существуют несчастья, которые выполняют необходимую функцию и без которых люди никогда не достигли бы зрелости или не познали бы природу своего мира.
Предполагать, что люди будут вести себя как безответственные дети, если им дать шанс, и на этом основании отказывать им в этом шансе, это значит устанавливать удушающий патернализм, который заканчивается разрушением того, что людям больше всего дорого; а настаивать на защите нас от любой возможности причинения вреда со стороны других людей означает надежно связывать их и связывать нас самих тоже, поскольку мы являемся "другими" по отношению к ним. Это мораль, которая настаивает на том, что руки мужчин должны быть связаны, потому что кто-то может захотеть пустить в ход кулаки, и настаивает на том, чтобы их лодыжки были стреножены, потому что кто-то может захотеть пойти не туда. Есть только один логический вывод из такой всепоглощающей заботы о нашем благополучии: мы все должны быть заперты там, где не сможем причинить вреда ни себе, ни другим.
Потом скажем больше об ограничении свободы в предполагаемых общественных интересах, но здесь стоит отметить утверждение, которое снова и снова повторяется в прессе, на телевидении и в разговорах: смысл его в том, что, когда человеческие жизни взвешиваются против "небольшой потери личной свободы", человек должен без колебаний пойти на необходимую жертву. Эта фраза, возможно, однажды будет высечена на могиле наших свобод, ибо те, кто ее использует, похоже, совершенно не осознают, что ряд "небольших потерь" вскоре складываются в одну большую потерю. За последние годы действительно были тысячи, если не десятки тысяч таких потерь. Они были с готовностью приняты, потому что большинство людей думают, что знают пределы, за которыми они сами откажутся мириться с дальнейшими лишениями личной свободы.
Предполагается, что существует некий естественный, регулирующий механизм, который может гарантированно остановить процесс заключения и порабощения до того, как он достигнет абсурдной или невыносимой точки. Дело в том, что условия жизни, которые показались бы нелепыми и невыносимыми предыдущему поколению, без возражений принимаются более поздним поколением, начавшим, так сказать, с более низкой ступени лестницы. Строго говоря, нет никаких ограничений на накопление небольших убытков. Мы всегда должны иметь в виду не значение одного нового закона или постановления, которое само по себе может быть тривиальным, а направление, в котором оно указывает, тенденцию, которую оно выдает, и место, которое оно занимает в контексте аналогичных законов и правил, предшествовавших ему или вероятно следующих за ним. Помня об этом, мы можем начать рассматривать большое количество мер, налагаемых на нас для нашей собственной защиты, как точки на линии графика, который является дурным по виду и жутким в продолжении.
Между тем, в нашей относительно удобной смирительной рубашке и наполненные чувством добродетели (разве мы не первые люди, которые когда-либо по-настоящему озаботились о наших собратьях?), мы становимся все более зависимыми от отцовского или, возможно, лучше сказать, материнского общества и принимаем его блага, не задумываясь о цене, которую приходится платить; ибо одним из последствий такой защищенной среды является то, что она разрушает нормальное человеческое понимание, что всё в этом мире имеет свою цену. Другой эффект заключается в том, что чувство личной ответственности атрофируется как незадействованная мышца; Зачем нам что-то делать для этого ребенка или этого старика, когда всё можно спокойно предоставить другим рукам? Когда мы сталкиваемся с обидами и несправедливостью, мы призываем «их» сделать что-то с этим , и если мы вообще предпримем какие-либо действия, то это будут требования новых законов, новых нормативных актов , чтобы справиться с ситуацией. К сожалению, такое законодательство сравнимо с общим лучевым лечением, которое убивает здоровые клетки вместе со злокачественными.
Те, кто изо дня в день сталкивается с последствиями своих действий, не нуждаются в том, чтобы им объясняли идею ответственности – идею о том, что у каждого поступка есть владелец, к которому возвращаются его последствия: они чувствуют её кожей . Другие – наемные работники, чиновники, дети патерналистского государства – не получают таких наглядных уроков и в результате они теряют чувство реальности. Эта утрата ощущения жизни в мире, который звучит правдиво тогда, когда в него ударяют, компенсируется ослаблением представления человека о себе как о существе, способном воздействовать на окружающую среду, которая включает в себя не только средний мир, в котором проходит его повседневная жизнь, но и небесные измерения и ад. Возможно, сама идея ответственности, в применении к такому образу человека, который представляют современные верования, смехотворна: этот человечек слишком мал и слишком бессилен, чтобы быть творцом и владельцем действий, которые эхом отзываются в мирах.
Независимо от того, кажется ли нам человек, предполагаемый покоритель природы (впервые способный нанести неизлечимые раны той самой земле, по которой он ступает) абстрактно могущественной фигурой или нет, обычный человек в наше время испытывает очень слабое чувство власти. Он не контролирует кампанию "завоевания", но подчинен ей настолько, что временами это выглядит гротескным несчастным случаем, в который он случайно оказался вовлечен. Немногие, если таковые вообще имеются, верят, что научно-технический "прогресс" может быть остановлен волевым актом с их стороны, хотя многие осознают, что он содержит в себе семена своего собственного обращения вспять или разрушения. Если мы просто зрители процесса, который происходит – к славе или к смерти – независимо от наших намерений или желаний, требуя при этом от нас всего, что мы можем отдать от ума, сердца и сухожилий, тогда у нас мало поводов для гордости.
Людей других времен обвиняли и даже презирали за "фатализм", с которым они принимали условия человеческой жизни, сталкиваясь со своими потерями или страданиями так, как если бы эти вещи были непреложно предопределены; и все же именно как фаталисты большинство людей в наше время принимают процесс, в который они втянуты. "Прогресс", по-видимому, неизбежен, как и его болезненные побочные эффекты. Если возникнет необходимость использовать все имеющиеся в настоящее время ресурсы ядерной и биологической войны – а наш век неохотно оставляет свои ресурсы неиспользованными, – этот фатализм будет похож на состояние животных, которых ведут на бойню, и, возможно, напомнит о тех многочисленных партиях , которые так тихо шли на смерть в газовые камеры Освенцима и Треблинка.
Когда что-то идет не так или, если быть более честными, когда дела идут хуже, а не лучше, охотно допускается, что это временная аберрация, и она скоро будет исправлена, потому что существует естественный закон, гарантирующий прогресс. Естественные процессы несут с собой сильное чувство фатальности и непредсказуемости; Солнце встает и заходит с предсказуемой регулярностью в течение очень долгого времени; и хотя некоторые аспекты нашей нынешней ситуации подвергаются резкой критике и часто говорят, что "моральная эволюция" человека не поспевает за его "господством" над физическим миром, большинство людей безоговорочно признают, что направление, в котором мы движемся, продиктовано законами, столь же неизбежными, как те, которые управляют падающими телами (но в данном случае они воображают себе тело поднимающимся). Однако удивительно, что те, кто так мало уважает законы природы в целом, полагая, что ими можно манипулировать по своему желанию, должны так безропотно принимать этот конкретный закон; если, конечно, не окажется, что это закон, изобретенный ими, а не природой. Люди, которые презирают идею подчинения божественной воле и возмущены представлением о Боге, требующем подчинения, одними из первых требуют полного подчинения процессу, в который мы вовлечены, и, похоже, придают своего рода моральный императив добровольному участию в нем. Любое другое отношение, по их словам, является реакционным, эскапистским или антисоциальным. Возможно, в конце концов, они нашли божество, которому можно поклоняться; и, если это так, единственным доброжелательным комментарием должно быть: да поможет им Бог.
Избежав, как мы это сделали, так называемой тирании абсолютных принципов, проистекающих из религиозных доктрин, которые, поскольку они не совсем от мира сего, обладают определенной гибкостью в отношении своего практического применения и оставляют место для разнообразных интерпретаций с точки зрения практической жизни, мы попали под реальную тиранию мнения большинства о том, что правильно, а что неправильно.
Старая мораль была устойчива и долговечна, но она оставляла простор для маневра; новая – жесткая и неразумная, но, как бы для компенсации этой жесткости, она из года в год изменяется в соответствии с модой в общественном мнении и под влиянием пропаганды. Каждая новая доктрина о «правильном» и «неправильном» отбрасывает предыдущую и выступает на сцене в качестве абсолютного монарха. Человек, который сегодня наполнен самодовольством, потому что он действует в соответствии с мнением толпы здесь и сейчас, вчера считался бы грешником, а завтра может считаться злодеем. В этом контексте полезно изучить политические выступления лидеров Запада или стран Восточного блока, если вы хотите понять методы морального шантажа. Они всегда обращаются к здравомыслящим людям, порядочным людям, которые хотят действовать только как лучше. Именно с помощью этого метода люди обманываются, если не поддерживая безудержное зло, то, по крайней мере, не желая ему противостоять.
Мы не имеем права презирать наших ближних как людей. Мы не знаем их сокровенной «тайны». Но мы имеем полное право с презрением отвернуться от Великого Зверя – термина, который Симона Вейль, несомненно, одна из самых сострадательных женщин, применила к обществу, – и с презрением относиться к мнениям, которые оно в своей вопиющей глупости пытается навязать нам.
Странно, что в якобы циничный век выразители современной морали, которые в наше время имеют отношение к «социальной справедливости» и «равенству», должны быть столь же самодовольными, как любой пуританин XVII века или миссионер XIX века. Можно было бы ожидать, что они будут более самокритичными. И новое пуританство с готовностью перенимает жаргон старого; Различия в богатстве являются «непристойными», представление о том, что одни люди могут быть лучше других, является «неприличным» и так далее. Здесь не говорит кальвинистское божество, а лишь историческая тенденция, которая стремится выразить себя через множество масок, редко показывая свое грубое лицо. Те, кто служит ей, не знают об этом, и такая их невинность очень хорошо служит своей цели. Проходимец, который сознательно обманывает народ и сознательно ведет его по ложному пути, в политике далеко не пойдет. Человек должен верить в себя, чтобы ему верили, и он должен быть убежден, если он хочет убеждать. Прежде всего, он должен быть заодно с темными и могущественными течениями мнений, которые овладевают умами и сердцами людей, когда они теряют веру в абсолютный и неизменный Принцип, из которого в века веры проистекали все мнения.
Убеждения, которые сейчас господствуют, могли бы иметь мало привлекательности, если бы не пустота, требующая заполнения, и невежество, которое требует, чтобы его смягчили уверенностью, какой угодно абсурдной. Людям нужно знать. Если им отказано в истинном знании, они ухватятся за заблуждения и сделают их своим знанием, но это может случиться только с теми, кто, будучи незнаком с истиной на уровне ветра и погоды, имеет мало надежды на знакомство с истиной на каком-либо более возвышенном уровне. Завесы, скрывающие от них нормальные реалии человеческой жизни, скрывают многое другое, ибо такие завесы не только защищают, но и лишают: они заключают нас в мир грез, в котором глупость может быть мудростью, а ложь – истиной, и никто не может отличить их друг от друга, так как ясный свет, с помощью которого это можно сделать, закрыт. Что будут делать такие уязвимые существа, когда их вышвырнут на улицу, как домашних животных, оставленных на произвол судьбы? Они не приспособлены к тому, чтобы смотреть в лицо реальности в любой форме. А ведь структура, которая в данный момент защищает их от сил природы, так же как и от результатов их собственной глупости или недальновидности, очень хрупка и уже может скоро оказаться под угрозой разрушения. Ее существование является побочным продуктом периода небывалого богатства и процветания в так называемых «развитых» странах. Мы должны подождать, чтобы увидеть, как поведет себя сострадательное общество, когда оно перестанет быть обществом толстых.
Печально, но, возможно, не совсем неожиданно, что это общество добилось очень ограниченного успеха в достижении того, что должно быть оправданием его существования – наибольшего счастья для максимально возможного числа людей. В той мере, в какой ее граждане избавлены от серьезных тревог и обязанностей, которые обычно сопутствуют тому, чтобы быть человеком, они переносят то, что кажется неизменной человеческой способностью беспокоиться, на самые тривиальные вещи, делая из мухи слона в огромных масштабах; и у них случаются "нервные срывы" из-за проблем, на которые мужчины и женщины, живущие в более суровых условиях, вряд ли нашли бы время обратить внимание.
Показательно, что очень многие ныне возрастные люди в Британии и США, которые участвовали во Второй мировой войне, оглядываются назад на это время испытаний и опасностей как на «самое счастливое время в своей жизни». Но счастье – это неуловимое качество, которое нелегко навязать с помощью законодательства, и у людей есть привычка вести себя как непослушный ребенок, который сидит на корточках посреди груды рождественских подарков, причитая, что не хватает единственной вещи, которую он действительно хотел. Это глубоко обескураживает тех, чье единственное желание – угодить, но это их не смущает. Во времена империи англосаксы были, безусловно, самыми решительными и бескомпромиссными миссионерами, и миссионерский дух сохраняется (особенно в левых кругах), но теперь он обращен внутрь наших собственных обществ. Новая мораль или новая "нормальность" навязывается в том же серьезном и самодовольном духе, который вдохновлял бесстрашных представителей менее ортодоксальных субкультур христианства, когда они противостояли голому язычнику и говорили ему что для него хорошо. Был отброшен только колониальный шлем.
Человек, который, несмотря на это давление, испытывает трудности в принятие того, что его наставники считают само собой разумеющимся, и неспособность соответствовать «нормальности» моды в данный конкретный момент, очевидно, является поводом для лечения. Когда мы критикуем советские власти за то, что они держат своих диссидентов в психиатрических больницах, мы склонны забывать, что для них любой, кто не подчиняется «социалистической морали», на самом деле нездоров. «Великий зверь» Симоны Вейль стал богом, которого отрицают только сумасшедшие, а быть «антисоциальным» – значит быть оторванным от реальности. На Западе «постепенность» заменяет революцию, и поэтому проблемы менее ясны, но мы движемся в том же направлении, и психиатрия уже играет свою роль в поощрении конформизма.
Теоретически психиатр понимает свою работу как помощь людям в том, чтобы жить настолько счастливо, насколько это возможно в мире, в котором они находятся, вынося не больше моральных суждений, чем автомеханик замечаний о направлении движения автомобиля после того, как он сделает его пригодным для эксплуатации. К сожалению, человеческая ситуация не позволяет нам занимать позиции нейтралитета. Психиатры – это люди, с неискоренимой тенденцией рассматривать человеческие поступки в моральном контексте, и их клиенты тоже люди, а не автомобили. Эту разницу нельзя игнорировать, так как автомобили не выбирают направление движения, в то время как люди, по крайней мере, в частичном и ограниченном смысле, делают это.
Вопрос, на который психиатр пытается любой ценой уйти от ответа, заключается в том, следует ли убеждать людей приспосабливаться к плохому обществу или к обществу, находящемуся на пути к саморазрушению. Ответить на него значило бы вынести оценочные суждения, которые большинство психиатров намерено исключают из своей работы, хотя само представление о том, что это может быть сделано, выдает исключительное невежество в отношении человеческой природы.
Кем, собственно, мы должны восхищаться: рабом, который приспосабливается к своему положению и счастлив в рабстве, или рабом, который сбегает и становится свободным человеком? Большинство людей предпочли бы беглеца, но психиатр посвящает себя борьбе со склонностями к «эскапизму», какую бы форму они ни принимали, и советует приспосабливаться к обстоятельствам нашего времени просто потому, что такие обстоятельства существуют, как если бы человек оказался на пути лавины и ему посоветовали бы приспособиться к своему положению, – которое, безусловно, существует, – и позволить себя накрыть потоком, так как уйти с дороги было бы актом «эскапизма». Тем, кто не верит в принципы, лежащие за пределами сферы непрерывных изменений, реальность представляется ни чем иным, как тем, что существует в данный момент, и то, что существует в данный момент, – это все, что есть. Представление о том, что могут существовать степени реальности, совершенно чуждо этому менталитету, хотя тот факт, что жизнь наяву более реальна, чем сновидения, или что галлюцинации отличаются от ясного видения объектов, не отрицается.
Люди легко принимают за мужество и реализм взгляды, которые на самом деле являются их противоположностями, и, поскольку бедствие невозможно предотвратить, называют его благом и делают добродетелью свою неспособность избежать его. Реализм потребовал бы совершенно иного подхода, поскольку он подразумевает различение и оценку. На простейшем уровне мы достаточно хорошо знаем разницу между тем, что приятно, и тем, что причиняет боль, и тот факт, что нам, возможно, придется терпеть последнее, не мешает нам признавать это таким, какое оно есть. Отказываться признавать те черты современного мира, которые являются явно злыми, уродливыми и разрушительными по отношению к качествам, составляющим благородство человеческого состояния, просто потому, что они существуют, и мы не знаем, что с ними делать, – значит усугублять ущерб, который мы получаем, позволяя фальсифицировать нашу врожденную способность к суждениям.
Однако главная проблема, с которой сталкиваются те, кто хотел бы считать, что их сфабрикованная система защищена от любых вторжений реальности, касается эмоционального стресса. Во-первых, быстрые перемены крайне неудобны и выбивают из колеи: вынужденные раз в несколько лет приспосабливаться к серьезным изменениям в окружающей среде, многие люди впадают в депрессию и забывают улыбаться. Во-вторых, все мы подвержены горю: люди, которых мы любим, умирают, как и мы сами умрем в свое время; Ожидания не оправдываются, и амбиции разбиваются обстоятельствами. Наконец, есть некоторые, кто настаивает на чувстве вины за причиненное ими зло или просто из-за уродства, которое они ощущают в своих собственных душах. Найдено своеобразное решение этой проблемы в виде седативных средств и антидепрессантов, так что многие человеческие переживания, которые раньше воспринимались как неотъемлемая часть человеческой жизни, теперь определяются и решаются как медицинские проблемы. Вдова, оплакивающая любимого мужа, становится «делом», как и мужчина, опечаленный воспоминанием о напалме или взрывчатке, которые он сбросил на гражданское население. Думали, что вина – это способ, пусть и косвенный, с помощью которого мы можем постичь природу реальности и законы, управляющие нашим человеческим опытом, но теперь это болезнь, которую можно вылечить.
Смерть, однако, остается неизлечимой. Хотя мы можем быть смущены викторианскими сценами на смертном одре или практиками траура среди людей, менее искушенных, чем мы, факт смерти так много говорит нам о реалиях нашего состояния, что игнорировать его или пытаться забыть о нем – значит не осознавать самого важного, что нам нужно знать о нашей ситуации как живым существам. Точно так же быть свидетелем и находиться при смерти наших ближних, мужчин и женщин, значит узнать, что мы из себя представляем, и, если у нас есть хоть какая-то мудрость, сделать выводы, которые по-своему должны повлиять на каждую нашу мысль и каждый наш поступок. Не зря Валид I, один из халифов из династии Омейядов, всегда носил на пальце кольцо с надписью «Валид, ты умрешь».
Мы не можем начать размышлять о том, кто мы есть и что мы должны делать, пока не узнаем сердцем, разумом и телом, что мы смертны и что смерть сопровождает нас с момента нашего рождения. Не только в исламе мудрый человек ложится спать каждую ночь, зная, что он может не проснуться, и встречает каждый новый день, зная, что он может не увидеть его конца. Но те, кто живет в таком осознании, находят в своих днях вкус, которого не хватает всем, кто прячется от него. Они, в отличие от других, знают, что значит быть человеком.
В настоящее время мы являемся свидетелями попытки устранить более темные, более болезненные стороны человеческой жизни, но уже не путем возвышения над ними (и тем самым укрепления себя), а путем их уничтожения – что невозможно, поскольку они лежат в природе вещей – или путем притворства, что их не существует. Люди других времен могли принять эти сложности, потому что жизнь как таковая находилась в бесконечно более широком контексте. Они знали, что, как бы глубоко они ни были вовлечены в сценарий страданий и потерь, они по своей природе не были полностью погружены в него. Опыт научил их искать покоя и совершенства в другом месте, а вера убедила их в том, что действительно существуют другие измерения, отличные от тех, которые, кажется, ограничивают нас. Сегодня большинство людей заключены в месте, для которого нет "другого там", в ловушке с дикими зверями, разрывающими их плоть, из которой они не могут вырваться. Неудивительно, что их нужно накачивать наркотиками, чтобы они могли существовать в такой ситуации.
Это неизбежно затянуло нас в замкнутый круг. Чем больше мы пытаемся оградить себя, хотя бы временно, от суровых реалий человеческого состояния, тем более нереальным становится наш мир и тем дальше он удаляется от всякого соприкосновения с Истиной. Осознание других измерений – осознание, с помощью которого мы могли бы достичь свободы, – становится недоступным; Богу нет места в искусственном мире, поскольку именно реальности указывают на Него и напоминают нам о Нем, а не выдумки; и мысль о том, что за пределами пузыря, в котором мы живем, можно найти что-либо хорошее, какую-то радость или какое-то примирение, или какой-либо свет, немыслима. Мы можем представить себе только темноту и страшную пустоту, черную, как межзвездное пространство: мы прячем от нее свои лица и ждем смерти.
Когда человек сумасшедший, мы говорим, что он «потерял контакт с реальностью», и это достаточно справедливое определение, хотя оно оставляет место для серьезных расхождений во мнениях относительно того, что мы подразумеваем под «реальностью». Однако не каждый психиатр определяет здравомыслие в терминах приспособления к данной, некритически принятой ситуации. В своем исследовании поведения человека в нацистских концентрационных лагерях Бруно Беттельхейм (сам выживший в лагерях) пишет об общей тенденции отрицать существование какой-либо основной проблемы в связи с растущей механизацией условий жизни человека. «Подобно человеку, страдающему от зависимости, – говорит он, – наше общество, кажется, бездумно мчится вперед во все большую механизацию жизни, ожидая более совершенных технологий для решения проблем, которые они создают. Здесь мы действуем как алкоголик, который пытается спастись от похмелья, впав в новый запой».
"Современный человек, – добавляет он, – страдает от своей неспособности сделать выбор, как он это видит, между отказом от свободы и индивидуализма и отказом от материальных удобств технологий... Это, на мой взгляд, истинный конфликт нашего времени".
Это, конечно, предполагает осознание возможности выбора. Скорость, с которой нас везут вперед в нашем экспрессе, размытость очертаний в нашем меняющемся окружении и фатализм, с которым людей призывают принять эти условия, затрудняют понимание того, что выбор существует или когда-либо существовал. Во всяком случае, существует общечеловеческая тенденция, более выраженная в наше время, чем когда-либо прежде, верить в то, что можно «взять свой пирог и съесть его». Эта вера подкрепляется эволюционной теорией и представлением, которое она породила, выдавая желаемое за действительное: концепцией прогресса. Предполагается, что блага современного мира – комфорт, материальное процветание, защита от многих стихийных бедствий, «богатство» человеческого опыта и т. д. – достаются нам так же, как определенные преимущества достаются мужчине или женщине, когда они достигают совершеннолетия.
Одним из худших из многих вводящих в заблуждение уроков, вдалбливаемых нашим детям в школе, где гипотезы современной науки преподносятся так, как если бы они были неоспоримыми фактами, является лестная выдумка о том, что наш век представляет собой «взрослое» состояние человечества. Книжки с картинками показывают наших волосатых предков, высекающих огонь, наших ребячливых, но многообещающих предшественников, изобретающих примитивные машины, и нас самих, мудрых и умных, путешествующих с головокружительной скоростью и тянущихся к раю на земле. Подразумевается (но не иллюстрируется, ибо это было бы бестактно) образ западного человека, несущего дары знаний и цивилизации тем, кому повезло меньше, чем ему самому.
Изобретательность стала критерием как интеллекта, так и совершенства, и качества, свойственные одной конкретной человеческой группе в определенный момент истории, рассматриваются как качества, присущие человеку в его "эволюционировавшей" форме. Игнорируется тот факт, что такая односторонность развивается только ценой огромных затрат и путем принесения в жертву многих качеств, которые, как когда-то считалось, отмечали реальное различие между людьми и животными. И все же ситуация с людьми на самом деле не меняется. Человек по-прежнему остается человеком, вынужденным выбирать между этой хорошей вещью и той, и ему никогда не позволено наслаждаться и тем, и другим вместе. Чтобы обладать одним, он должен, в конце концов, пожертвовать другим; и, если уж на то пошло, для обладания какой-нибудь никчемной мелочью он может быть вынужден отказаться от настоящих ценностей, которые он унаследовал, то есть покупать фантазии за счет реальности и расплачиваться дорогой монетой за мусор. То, что мир может нам предложить, ограничено самой его природой, и мы должны решить, что мы хотим от него получить. Ничто не указывает на то, что в наш век людям удалось избежать этих законов компенсации.
Поэтому мы должны быть проницательными и хитрыми купцами, тщательно выбирающими, что мы покупаем и продаем, постоянно остерегающимися тех, кто предлагает нам что-либо даром, и расстающимися с нашими товарами только тогда, когда мы видим цвет денег покупателя. Для такого человека, как Беттельхейм, после его тюремного опыта, истинная природа свободы должна была быть совершенно ясна; такие люди не откажутся ни от малейшей частицы своей свободы, если ценность того, что им предлагают взамен, не будет подтверждена вне всяких возможных сомнений, и они легко не пожертвуют своей свободой выбора даже в самых незначительных вопросах.
Теория, на основе которой функционируют современные общества, заключается в том, что у нас должна быть полная свобода делать правильный выбор. Насколько это возможно, нам следует препятствовать делать неправильный выбор не только потому, что это было бы плохо для нас, но и потому, что это, весьма вероятно, причинило бы вред и другим людям. К сожалению, многие из нас слишком часто настаивают на неправильном выборе, и наши благотворители чувствуют себя обязанными в интересах общества сузить поле выбора и ограничить наши возможности совершать ошибки. Таким образом, ловушка захлопывается не с внезапным щелчком, который мог бы спровоцировать яростную борьбу за спасение, а дюйм за дюймом, год за годом.
Было бы глупо предполагать, что альтернативы тому, чтобы позволить ловушке захлопнуться перед нами, приятны или приемлемы на вкус. Наша ситуация предлагает нам сделать выбор из зол, а не выбор между черным и белым. Убеждения, которые должны быть подвергнуты сомнению при любой радикальной критике современной эпохи, – это убеждения, которые привели, среди прочего, к прогрессу в медицинской практике, устранению трудностей во многих областях человеческой деятельности и количественно более богатой жизни, чем когда-либо прежде. Тот факт, что нынешнее столетие также дало примеры жестокости и массовых убийств в беспрецедентных масштабах, обычно считается несущественным, поскольку подобные вещи рассматриваются как несчастные случаи, которых, при разумной доле везения, мы сможем избежать в будущем. Поэтому критик открыт для нападок на том основании, что он хотел бы, чтобы половина рождающихся детей умирала в младенчестве, а большинство тех, кто выживает, были лишены многих радостей жизни.
Вопрос о том, чего бы мы хотели или не хотели, имеет очень мало общего с этой темой. Мы всегда хотели бы наслаждаться лучшим из всех возможных миров, или, если быть более честным, лучшим из всех невозможных миров; но мы привязаны к колесу фактов, того, что существует, и того, что осуществимо. Те, кто жадно протягивает руку, чтобы достичь невозможного, обнаруживают, что они потеряли то немногое, что имели, что было хорошим и прочным. В итоге, они держат в руках только фантазии; фантазии, которые, подобно паразитам, уничтожают своего хозяина.
Кроме того, довольно часто критика спрашивают, хочет ли он, чтобы «часы были переведены вспять», как будто можно повернуть ход времени вспять или старику снова стать молодым. Мы должны учиться у прошлого, но мы не можем вернуться к нему, и с образцами жизни или социальными системами, которые отжили свое, покончено, и их нельзя вернуть; но они все еще могут служить пробным камнем, а без таких пробных камней, таких указателей человеческого пути мы не более чем дети, заблудившиеся в дикой природе. Аргумент о переводе времени вспять в любом случае является ярким примером современной тенденции отвергать как бессмысленную любую критику, которая не сопровождается мгновенным исправлением. Тем не менее, здание с ненадежным фундаментом рухнет, независимо от того, готовы ли строители возвести на его месте другое, и в своей личной жизни людям по-прежнему разрешается признавать, что было принято неправильное решение, и сожалеть об этом факте, даже если решение нельзя отменить. В любом случае, аргумент о переводе часов назад является ярким примером современной тенденции отвергать как бессмысленную любую критику, которая не сопровождается немедленным лекарством для исцеления. Тем не менее, здание с непрочным фундаментом рухнет, независимо от того, готовы ли строители поставить на его место другое, а в личной жизни людям все равно позволено признать, что было принято неправильное решение, и сожалеть об этом, даже если решение не может быть отменено.
На протяжении бесчисленных поколений в прошлом, из которых, если бы мы были менее высокомерны, мы могли бы узнать так много, что нам нужно знать, пока не стало слишком поздно, люди жили и умирали с картиной себя и своего мира, которая казалась такой же реальной и неизменной, как и окружающий физический мир. Картина варьировалась в деталях от места к месту, подобно тому, как человеческие языки и стили варьируются от одного народа к другому, но по своей основной сути это был единый, универсальный образ, и вариации исчезают при сравнении с нашим современным взглядом на вещи. Большинству людей на Западе сегодня и все большему числу людей во всех частях мира этот образ кажется ложным, поскольку он не имеет под собой никаких оснований в физических наблюдениях и экспериментах.
Мы должны подумать о том, что подразумевается в предположении, что мы правы, а все остальные ошибаются. Если подавляющее большинство людей всех рас с начала времен и до вчерашнего или позавчерашнего дня заблуждались в своих самых фундаментальных ментальных убеждениях и прожили свою жизнь в заблуждениях и иллюзиях, то совершенно неразумно предполагать, что человеческие существа могут быть правы сейчас или когда-либо. Мысль о том, что после стольких веков невежества и суеверий это глупое существо вдруг стало мудрым, слишком неправдоподобна, чтобы ее можно было принять; "ибо существо, абсурдное по своей природе", как сказал Фритьоф Шуон, "не содержит в себе возможности перестать быть абсурдным". Каждым словом, высмеивающим традиционные верования человечества, мы выбиваем почву у себя из-под ног и лишаем себя возможности выносить верные суждения в любой области. Мы такие же люди, какими были они, без шестого чувства или особой силы интеллекта, превосходящей то, чем обладали они.
В самом деле, есть люди, которые, придерживаясь этой точки зрения, утверждают, что не существует истины, которую можно было бы познать, или что такая истина, которая может существовать, навсегда находится за пределами досягаемости человека; поэтому он должен довольствоваться единственной вещью, которую он знает наверняка, – фактом своего собственного субъективного опыта. Полного отречения от человеческого разума быть не может. Эти философы нашли подземное место, где их не может потрясти гром, никакая молния не ослепит их, и иногда предполагается, что сам Бог уважает их ужасное уединение и навсегда оставит их в покое. И все же мы, люди, обладаем врожденной убежденностью в том, что мы способны к истинному знанию и что возможность быть объективно правыми существует. На самом деле, у нас есть ощущение Абсолюта. Отрицание этой способности потрясает и вырывает нас с корнем; Она угрожает изолировать нас в абсурдном царстве невесомых фантазий, с которыми мы не можем надеяться бороться, потому что на самом деле их вообще нет.
Таким образом, а также благодаря среде, которую мы построили вокруг себя, и работе, которую мы выполняем, мы расчеловечены и готовы к порабощению. На каждую добычу найдется хищник, и наш хищник может быть ближе, чем мы думаем.