Глава 3. Свобода и послушание (Liberty and Obedience)

Как далеко зайдет мудрый ребенок в погоне за бабочкой, когда местность коварна? Как далеко должен зайти каждый из нас в погоне за тем, чего мы хотим? Современные политические теории предлагают так много хороших вещей в конце пути – социальную справедливость, процветание, безопасность – и охотничий инстинкт пробуждается. Мы не всегда замечаем момент, когда добыча меняет форму, как это свойственно всем относительным и случайным благам, и превращается в сирену, заманивающую нас в очень опасные места.
Рационализм по своей природе неосторожен и оперирует понятиями очень простых, недвусмысленных альтернатив: если что-то хорошо, то его истинная природа определена раз и навсегда, и мы должны понимать это без колебаний (у роз нет шипов в этой схеме вещей), невзирая на иррациональные «табу» и на робких людей, которые боятся перемен. Больше нет никаких указателей, предупреждающих нас, что мы входим в опасную зону, потому что традиционные и привычные ограничения, которые раньше ограничивали возможность сбиться с пути, были сняты. И все же привычка ожидать, что нас остановят, если мы зайдем слишком далеко, все еще сохраняется. Сложно приспособиться к тому, что уже некому подсказать, где и когда остановиться.
Блага этого мира отражают неоднозначность, присущую самому состоянию человека. Это смешанные благословения, и, имея дело с ними, наше суждение должно быть таким же точным, как у здорового желудка, который знает, когда с него хватит. Что больше всего угрожает нам, так это неразборчивое и безудержное стремление к вещам, которые, взятые в малой мере, могут быть совершенно желательными, но в избытке отравляют систему. «Больше, меньше – не важно» («It's only a matter of degree») – фраза, которая должна внушать страх и подозрение. Разница между упорядоченным обществом и тоталитарным заключается в степени. Разница между фермой и животноводческой фабрикой является вопросом степени, так же как и разница между ручным ткацким станком и конвейерной лентой или, если уж на то пошло, между приятным ощущением и мучительной болью. В большинстве случаев переход от одной крайности к другой происходит постепенно, в виде плавной кривой, на которой нет никаких предупреждающих знаков, говорящих нам о том, что хорошая вещь вот-вот станет злой, или указывающих на точку невозврата. Способность к различению и способность к выбору, которые никогда раньше не требовались, теперь необходимы для нашего выживания как ответственных существ.
Рационалист рассматривает вещи по одиночке, и он всегда может указать на отдельное явление — новое технологическое развитие или новый закон, принятый для решения конкретной проблемы, — и спросить, нет ли в этом чего-то зловещего. Здравое суждение предполагает более широкий взгляд. Необходимо поместить нынешние события в какой-то исторический контекст и, несмотря на невозможность заглянуть вперед с какой-либо уверенностью, оценить вероятность повторения в будущем с точки зрения тенденций, очевидных здесь и сейчас. Оценивая единичный случай, может быть, тривиальный сам по себе, мы должны задать два вопроса: является ли этот случай достаточно типичным для нашего времени и, следовательно, возможно ли его повторение, и если да, то что произойдет, если он будет повторяться снова и снова в течение следующих нескольких лет? Поэтому каждому такому случаю должно быть найдено место в своем ряду, если мы хотим сделать обоснованное предположение о направлении, в котором он указывает.
Нельзя рассматривать исторический период, составляющий фон этих «случаев», не принимая во внимание тоталитарные политические системы, возникшие в период между 1917 годом и началом Второй мировой войны. Массы были захвачены новыми хозяевами, фашистами или социалистами, и так легко откликнулись на их опрометчивые теории, что свободные выборы почти наверняка дали бы им большинство, которому мог бы позавидовать любой «демократический» лидер. Жесткое различие, которое обычно проводится между фашизмом и социализмом, по меньшей мере, сомнительно. В конце концов, Муссолини начинал свою карьеру как довольно ортодоксальный социалист, и его фашистская идеология была в значительной степени вдохновлена заблудшим учеником Маркса, Жоржем Сорелем. Гитлер – который однажды провозгласил: «Я фанатичный социалист!» – предпочитал считать свою партию социалистической и ненавидел капитализм, даже когда использовал отдельных капиталистов.
Тоталитаризм и коллективизм по-прежнему остаются тем, чем они являются, независимо от локальных вариаций теорий, с помощью которых они пытаются оправдать свое существование. Гитлеровский «новый порядок», управляемый золотоволосой расой сверхлюдей, был не более и не менее абсурден, чем марксистско-ленинская мечта о рае на земле, в котором исторический процесс резко обрывается, и все вечно добры друг к другу. То, что объединяет эти идеологии, намного перевешивает их различия, и одна вещь, которая их наиболее очевидно объединяет, – это ненависть к «старому порядку» и ожесточенное неприятие всего, что можно назвать «традиционным». Они представляют собой слепое движение перемен, понимаемое в самом злокачественном и разрушительном смысле. Единственно возможные отношения, которые могут существовать между ними и религией (как квинтэссенцией всего, что дошло до нас из прошлого), – это отношения смертельной борьбы.
Бессмысленно спорить о том, был Гитлер, как человек, более «злым», чем Ленин или Сталин: это были существа, выброшенные, так сказать, из глубины; они были теми, кем они были, и сыграли свою роль в историческом процессе. Но его влияние в последние тридцать лет на политическую теорию и общественное мнение имело особое значение. Его тень до сих пор омрачает целую область дискуссий, и было почти невозможно противостоять левым идеям, не будучи обвиненным в "фашистских" – следовательно, гитлеровских – наклонностях; в современной мифологии он занял место дьявола, и поэтому все, к чему он прикасался или о чем, как предполагается, думал, является, по определению, дьявольским.
Было составлено абсурдное, но в то же время очень эффективное уравнение: Гитлер был человеком «правых», поэтому на всём, что имеет отношение к «правой» философии и на любой попытке защитить старый порядок в той или иной стране, лежит пятно его злодеяний. Это действительно его посмертный триумф, ибо как он никто бы не мог так люто ненавидеть старый порядок. Он был таким же апостолом перемен и таким же продуктом антитрадиционных теорий, как и Ленин.
Однако, не говоря уже об особом месте, которое занимает Гитлер в современной демонологии, можно сказать, что нацистский пример (Nazi example) тоталитаризма имеет большее отношение к нашей ситуации, чем советский. По понятным историческим причинам русские воспринимались западноевропейцами как отдельный народ, находящийся вне основного течения цивилизации, как она понималась в последние два с половиной столетия. Никого не удивляло то, что они делали: «они не такие, как мы». С другой стороны, немцы – это люди нашего типа (our kind of people). Именно поэтому, без сомнения, события, происходившие при нацистском режиме, стали таким травматическим потрясением; от них нельзя было отмахнуться как от заблуждений чуждой расы, и Европа оказалась лицом к лицу с аспектом своей собственной природы.
Нацистские концентрационные лагеря не были, как некоторым хотелось бы думать, своего рода возвратом к «темным векам»; напротив, они были очень современным явлением, и бессмысленная жестокость, которая иногда проявлялась в них, не имеет большого значения по сравнению с целенаправленной эксплуатацией человеческого материала, которая была их основной функцией. Они принадлежат вашему времени, нравится нам это или нет, и то, что было сделано в Бельзене и Бухенвальде, Освенциме и Заксенхаузене, еще не готово к тому, чтобы быть спрятанным в архивах.
Существует множество соображений, по которым их актуальность для нашей эпохи – и для нашего будущего – нельзя игнорировать. Из них два представляются особенно важными: первое относится к природе повиновения, как гражданских служащих, управляющих лагерями, так и заключенных, которая сделала возможной эту систему; вторая – к морали, с точки зрения которой это послушание было оправдано.
У одного из высокопоставленных чиновников одного из лагерей девизом на бланках было написано: «Есть только одна вещь, которая имеет силу: приказы». И действительно, когда все остальное уходит, «приказы» остаются. Рудольф Гесс, бывший комендантом Освенцима, умелый и добросовестный человек, рассказывает нам в своей автобиографии, что его отец был «решительным противником правительства рейха и его политики», но всегда напоминал своим друзьям, что «как бы ни были сильны несогласия, законы и постановления государства должны соблюдаться безоговорочно». Многие добропорядочные люди в других странах цивилизованного мира одобрительно кивнули бы и, возможно, так и делают; и все же невольно задаешься вопросом, если бы папа Гесс был менее примерным отцом, стал бы его сын тем, кем он стал.
Периферийные черты религии обнаруживают замечательную тенденцию сохраняться в течение длительных периодов времени после того, как центр скрылся из виду. Христиане, утратившие веру, все еще могут соблюдать некоторые правила христианской морали; Мусульмане, которые больше не молятся, могут по-прежнему избегать свинины и вина, и можно встретить "примитивные" племена, соблюдающие табу еще долго после того, как они забыли доктрину, которая придавала этим табу силу. Точно так же своего рода условный рефлекс, реагирующий на слова власти (authority), остается активным еще долго после того, как сама идея законной власти (то есть власти, задача которой по сути следить за тем, что считается данным Богом порядком) была полностью утрачена; более того, этот рефлекс может усиливаться как последний рубеж обороны от социального хаоса. В Германии во времена нацизма чувство категорического императива подчиняться людям, которые отдают приказы, сохранялось даже тогда, когда власть принадлежала существам, которые казались уникально предназначенными для того, чтобы опорочить человеческое достоинство и, следовательно, опорочить само понятие пригодности человека к командованию. Гесс говорит — и нет причин сомневаться в его словах — что ни один офицер СС не помышлял о том, чтобы поднять руку на Гиммлера, даже в самых сокровенных мыслях: «как рейхсфюрер СС, он был неприкосновенен»; его основные приказы были «священными» и «не допускали ни рассмотрения, ни спора, ни толкования». (Commandant of Auschwitz: Rudolf Hoess (Pan Books), p. 162.)
Это звучит – или должно звучать – поразительно: «неприкосновенный», «священный». Король-Солнце, божественный Император, неприкосновен, и священное окружает его, как сверхъестественное облако; но этот человек был из отбросов (низов) человечества. Лишь совсем недавно большинство людей были лишены веры в упорядоченную Вселенную, которая связана с другими, невидимыми мирами порядка в полной гармонии. Как только эта вера разрушается и кажется, что истинного порядка, присущего самой природе вещей, не существует, нетрудно прийти к выводу, что только "приказы" будут сдерживать хаос, независимо от того, кто их отдает.
«Смотрите, — говорит Коран, — в творениях небес и земли, в разнице между ночью и днем и в кораблях, которые плывут по морю... и в повелении ветров и облаков, послушных между небом и землей, есть знамения для тех, кто знает» (Quran, II: 164). Человеческое повиновение, как и повиновение всех естественных вещей естественным законам, отражает Норму, в которой все имеют свои корни и из которой они черпают свое значение; но, когда нет истинной власти, которая могла бы действовать как магнит, оно хватается за все, что попадает в ее досягаемость, и великая способность человека повиноваться Богу и тем самым интегрироваться во вселенский порядок извращается и превращается в инструмент порабощения.
В концентрационных лагерях не только чиновники и охранники были связаны "приказами"; их жертвы также испытывали на себе силу этого заклинания. Независимо от того, рассматриваем ли мы обычных заключенных или таких особых заключенных, как врачи, которые выполняли чудовищную работу, «потому что у них не было альтернативы», наши чувства, как правило, неоднозначны. С одной стороны, мы можем вполне обоснованно чувствовать, что мы сами, под таким давлением, как они, поступили бы так же, как они; с другой стороны, нас беспокоит подозрение, что это еще не всё. Индивидуальное восстание против лагерных властей означало почти верную смерть, и всё же вполне обычные люди сталкивались с такой же неизбежностью смерти в бою, и – при самых разных обстоятельствах на протяжении веков – люди отдавали свои жизни, чтобы спасти своих товарищей, или за дело, в которое они верили. Как бы ни был силен инстинкт самосохранения, удивительно, как много людей бросали ему вызов, будь то из принципа или просто в ярости.
Можно было бы ожидать, что естественные страсти усилят побуждение к бунту. Помимо жестокости и непосильного труда, заключенные постоянно подвергались самым жестоким публичным унижениям. Жажда убийства была бы естественной реакцией. Более того, для тех, кому не давалась работа, на которую они были назначены, или у кого было слабое здоровье, шансы выжить были ничтожно малы, и при таких обстоятельствах смерть могла бы показаться более приятной (more palatable), если бы человек мог забрать с собой одного из своих мучителей. И тем не менее, мало кто, очень мало кто, действительно восстал. Вспоминается случай с красивой еврейской женщиной, которая, раздетая догола перед охранниками, выхватила из кобуры револьвер офицера и застрелила его, но большинство заключенных были зачарованы «приказами» и подчинялись единственной власти, существовавшей в их мире.
Для того, чтобы создать тиранию, нужны две стороны: угнетатель и угнетаемый. Платон утверждал, что рабы заслуживают своего положения в том смысле, что те, кто не является рабом, предпочтут смерть рабству. Существуют обстоятельства, при которых человек благородного характера обнаруживает, что его жизнь не имеет большого значения, и с гордостью отбрасывает ее.
По словам Плотина, «плохие люди правят благодаря слабости управляемых, и это справедливо»; и обычно говорят, что люди получают то правительство, которого они заслуживают. Если ответственность имеет какое-то реальное значение и если люди обладают особым достоинством в силу своей готовности нести ответственность, то безответственно не только причинять зло под давлением, но и пассивно выносить его. Суровая доктрина, действительно, и, конечно, не популярная; но глупо предполагать, что быть человеком легко.
Как часто можно услышать, как обманутый гражданин нашего времени, чиновник или чиновник, говорит: "Я не устанавливал правил; не мне подвергать сомнению приказы!" Может быть, в какое-нибудь другое время, в каком-нибудь другом месте можно было бы поаплодировать его чувству долга; но слишком много произошло за последние сорок лет, мы слишком много видели того, что может повлечь за собой послушное повиновение, и мы утратили свою неосведомленность (невинность). Чтобы не испугаться заявлений такого рода, не задаться вопросом, как бы повел себя этот добрый человек по приказу рейхсфюрера СС, нужно быть либо очень самодовольным, либо очень оптимистичным.
До тех пор, пока он не будет подвергнут испытанию, ни одному человеку нельзя доверять, что он не совершит чудовищных поступков по приказу власти, которую он либо боится, либо уважает. Жены не узнают своих мужей, а дети – своих отцов, когда звучит эта особая нота, и наш друг уходит от нас в страну послушания, где больше нет выбора, нет больше ответственности, нет больше мужественности.
В США в начале 60-х годов был проведен эксперимент, который, удивительно, удивил (surprisingly, surprised) его организаторов. Добровольцы были приглашены принять участие в тестах, предположительно связанных с влиянием наказания на способность к обучению. «Ученик» (на самом деле актер, которого тренировали для его роли) был привязан к своему креслу с электродом, прикрепленного к его запястью; добровольный «учитель» сидел в «экспериментальной комнате» перед генератором шока с набором переключателей напряжением от 15 до 450 вольт. Каждый раз, когда «ученик» делал ошибку или отказывался отвечать на вопрос, «учитель» получал указание дать ему удар током повышенной интенсивности. Протесты «ученика» становились все более резкими, пока при напряжении 285 вольт он не закричал в агонии; тем временем спокойный властный голос отвергает колебания учителя: «Совершенно необходимо, чтобы вы продолжали... У вас нет другого выбора, вы должны идти дальше!»
«К нашему ужасу, — говорит профессор Милгрэм, постановщик эксперимента, — даже самые сильные протесты со стороны жертвы не помешали многим испытуемым подвергнуть его самому суровому наказанию, назначенному экспериментатором», и он комментирует, что «обычные люди, просто выполняющие свою работу без какой-либо особой враждебности с их стороны, могут стать исполнителями в ужасном разрушительном процессе». «Учителя» считали себя не ответственными за свои поступки, а лишь агентами внешнего авторитета: «Я бы сам этого не сделал; я просто делал то, что мне говорили», – так они обычно объясняли в интервью, проведенных после эксперимента.
Чтобы опровергнуть предположение о том, что те, кто подвергал жертву сильнейшему удару током, должны были принадлежать к "садистским слоям общества", профессор Милгрэм отмечает, что две трети участников попали в категорию «послушных» субъектов, и они представляли собой «обычных людей, привлеченных из рабочих, служащих и профессиональных классов». Использовалось только обращение к их «лучшим качествам», к их чувству долга и уважению к власти, и никакого другого давления не было.
Подобное этому чувство долга, в дополнение к страху потерять средства к существованию и пострадать от позора, мотивирует повиновение власти тех, в чьих руках находятся наши жизни и благосостояние. То, что видит общественность, особенно через средства массовой информации, – это правительство, режим, президент или премьер-министр; но чем ближе человек приближается к центрам власти, тем больше он осознает роль, которую играет инструмент управления – государственная служба (the Civil Service). Самый могущественный правитель в мире мог бы сидеть в своем кабинете и произносить приказы до тех пор, пока его голос не заглохнет; без смиренных и послушных слуг, которые выполняли бы его приказы, он разговаривал бы сам с собой.
В тех странах, где разрешены забастовки, могущественные промышленные группы в состоянии причинить значительные неудобства, но есть только одна группа, которая действительно может "поставить страну на колени", мгновенно свергнуть правительство или парализовать даже самого безжалостного диктатора, просто проигнорировав его слова. Растущая сложность индустриальных обществ и их зависимость от административной машины, которая, по сути, полностью состоит из людей, каждый из которых обладает способностью выбора, передали удивительную власть в руки государственных служащих. Когда злые люди занимают места у власти в той или иной стране, они делают это только благодаря любезности добрых людей, которые беспрекословно им подчиняются, отдавая столь многое – лучшее, что они могут дать, – на цели, которые они не считают своим правом или долгом оценивать. Чистое зло как таковое редко может действовать в нашем мире. Оно должно быть одето в одежду, приемлемую для морали соответствующего времени, ибо людей успешно вводят в заблуждение только в том случае, если они верят, что следуют по пути добродетели.
«Сам я не получаю настоящего удовлетворения от своей работы, пока не выполню ее как следует». Это может говорить любой добросовестный госслужащий. На самом деле это покойный Рудольф Гесс выражает свой взгляд на функции человека. Учитывая его склонность к банальностям, он вполне мог бы добавить, что если работа вообще стоит того, чтобы ее выполнять, то ее стоит делать хорошо, и, по-видимому, он умер с чувством достижения (выполненного долга, sense of achievement). Многие менее значительные люди сегодня, внося свой небольшой вклад в мировой "прогресс", испытывают схожее чувство.
Прежде чем слишком полагаться на чувство нравственности (moral sense) обыкновенного, порядочного человека, чтобы защитить нас от вырождения человеческого общества в бесчеловечную форму, следует иметь в виду три момента. Во-первых, нравственный человек (moral man) (в общепринятом смысле этого слова) в большинстве случаев дисциплинирован и послушен, подчиняется стандартам времени, полагая, что его конформизм способствует благополучию общества. Во-вторых, неповиновение тираническому правительству, скорее всего, вызовет жестокие расправы не только против самого бунтовщика, но и против его семьи и соседей, так что пострадают «невинные» люди. В-третьих, человек, который сексуально сдержан, честен в денежных вопросах и уважает законы, может быть способен на большое зло, когда он сталкивается с ситуацией, которую его моральные правила не предусматривают. В стабильном и относительно неизменном обществе, живущем в соответствии с вечными принципами – в пределах видимости "горы", о которой мы говорили ранее, – такая нравственность может быть главной опорой упорядоченной человеческой жизни; но где-то на этом пути, по мере того как религия и чувство Абсолюта уходили в тень, моральные устои добропорядочного гражданина остались без присмотра (was left by the wayside) на добычу агентам тьмы.
(Термин «moral» традиционно непросто переводится на русский язык. В этой книге обычно выбирается вариант «нравственный», когда речь идет об устройстве конкретного общества, а слово «моральный» используется при обсуждении универсальных моральных проблем.
(Из примечаний переводчика книги Дэвида Гребера "Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда")
Более того, оппозиция (противодействие) государственной власти – каким бы очевидным злом она (власть) ни была – не всегда может принимать «нравственные» формы, особенно в нынешних условиях. По мере того, как технологии, находящиеся в распоряжении правительств, становятся все более изощренными, возможности для бунтаря возвысить свой голос на рынке (market-place) уменьшаются, и несомненно приближается время, когда сопротивление будет возможно только с помощью обмана, уловок и саботажа. Легче быть публичным мучеником, чем совершать хитрые и закулисные поступки во имя благого дела.
Возвращаясь на минуту к случаю государственного служащего, который занимает центральное место в этом вопросе: существуют обстоятельства – и нет необходимости называть страны, в которых такие обстоятельства уже существуют или в которых они могут существовать в будущем, – при которых чиновник, бросающий вызов своим хозяевам, просто исчезает, либо бывает убит, либо увезен в безопасное место, где его голос не будет услышан. Но как быть с его коллегой, который в критический момент случайно теряет важные документы, который по простоте душевной неверно истолковывает приказы и инструкции, который адресует письма не тем лицам и отправляет заключенных не по назначению? Он потеряет свои шансы на продвижение по службе, но выживет, чтобы еще больше тормозить работу (throw more spanners in the works).
Этот вопрос сложен, дилемма почти неразрешима для тех, кто полагается на современные теории или мимолетную моду в области нравственности в качестве руководства. Тяжелое бремя принятия решений ложится непосредственно на плечи человека, поскольку, хотя принято говорить о порочных политических режимах, удерживающихся у власти благодаря "пассивному" принятию, с которым люди подчиняются их правлению, факт остается фактом: ни один современный режим не может долго существовать без активного и, в самом деле добросовестного сотрудничества со стороны значительной и достаточно представительной части населения.
В этих обстоятельствах многие здравомыслящие люди найдут прибежище в принципе законности, убежденные в том, что они не могут сильно ошибаться, пока они подчиняются закону.
Часто говорят, что уважение к закону – это основа цивилизованной жизни, а без этого возможны только беспорядок, несправедливость и торжество сильного над слабым. Это, без сомнения, верно в определенных пределах, но мы не можем больше говорить об этом, не переставая спрашивать, кто создает законы и на каких принципах они основаны. Такова цена, которую мы платим за то, что вырвались из-под крова религии и ограничений обычаев. Ничто больше не может быть само собой разумеющимся (Nothing can be taken for granted any longer); и консервативно настроенные люди, которые хотели бы, чтобы закон соблюдался беспрекословно, похоже, забыли Нюрнбергский процесс и не знают о природе «социалистической законности» в странах социалистического блока; более того, они живут прошлым, когда фактическое число законов, которым необходимо подчиняться, составляло лишь малую толику от тех, которые действуют сейчас, и когда обширные сферы человеческой жизни, которые сейчас жестко контролируются, были свободными и открытыми. Очевидно, что должен быть предел самому количеству законов – и, следовательно, ограничений, – с которыми можно или нужно мириться. За его пределами законность в традиционном смысле этого слова больше не имеет никакого значения.
За законом, как мы его теперь понимаем, стоит правитель или правящая олигархия. Так было не всегда. Было время, когда законом считалось применение универсальных принципов к человеческой ситуации в определенный момент и при определенных обстоятельствах. В этом качестве он пользовался уважением, обращенным к этим принципам. Сегодня закон это, по большей части, выражение пожеланий мистера X или генерала Y, и нет особого повода уважать их пожелания. Тот факт, что какое-то законодательное собрание или парламент, возможно, наложили свой отпечаток на законодательство, на самом деле не меняет ситуацию.
Указывать на это значит не защищать анархию, а лишь предполагать, что, хотя вымыслы (fictions) служат полезной цели (а современные демократические общества зависят от множества вымыслов), правда в конце концов выйдет наружу, и здравомыслящие люди готовятся к тому дню, когда это произойдет. Светские общества на Западе до сих пор в значительной степени живут «на капитал» (проживают накопления). Их законы больше не опираются ни на религию, ни на древние обычаи, но по-прежнему пользуются уважением, которое обычно оказывается законам, имеющим такую поддержку, либо «вертикально» (связывая их со священным, трансцендентным), либо «горизонтально» (связывая их с многовековой традиционной практикой). Представление о том, что они каким-то образом узаконены как выражение «воли народа», является фикцией, которая, возможно, имеет свою полезность, но быстро истощается.
В данное время – и в нашем комфорте – мы на «Западе» можем радоваться тому, что эти законы по большей части соблюдаются или, по крайней мере, считаются заслуживающими соблюдения, но импульс перемен (momentum of change) во второй половине двадцатого века таков, что общество может быть преобразовано за очень короткое время, даже без революции. И требуется предельная бдительность. Здесь, определенно, одно из тех «относительных благ», о которых говорилось выше, хороших сегодня и плохих завтра, меняющие форму почти в одночасье – как немецкий народ убедился на своем опыте несколько лет назад. Немцы вызывали восхищение своим чувством порядка и дисциплины, а также своей эффективностью, но именно эти качества сделали возможным феномен гитлеризма. Учитывая скорость, с которой развиваются события, ни одна нация не осмеливается считать себя защищенной от добрых слуг зла, которые гордятся тем, что делают свою работу и делают ее хорошо. При таких обстоятельствах: Счастлив человек, живущий в неряшливой и некомпетентной стране, где государственные служащие могут быть подкуплены, чтобы они предали им доверенное, а неумелая администрация неспособна осуществить какой-либо план!
Как бы то ни было, давления – политические, социальные и, прежде всего, экономические – увеличиваются в численности и тяжести; нигде нет земли, которая могла бы греться на солнышке и позволить жестокому миру пройти мимо. Меры, годящиеся для преодоления этого давления, все больше напоминают те, которые принимаются в качестве средства выживания во время войны; чем больше угроза, тем меньше терпимости может быть ко всему, что мешает "военным усилиям" ('war effort'), то есть мобилизации и использованию всех имеющихся ресурсов, особенно человеческих (другими словами, всё, что так или иначе поддерживает систему послушания, становится нетерпимым).

Концентрационные лагеря были созданы не как места наказания (поскольку наказание – это религиозное или сентиментальное понятие, и ему нет места среди методов повышения эффективности), а для того, чтобы: 1) выполнять функции центров рабочей силы на службе государства, 2) не допускать к работе людей, которые могли бы они мешали бесперебойному функционированию государственной машины и, наконец, 3) служить центрами уничтожения тех, кто, по-видимому, не вписывался в монолитную структуру государства.
Если мы понимаем под садизмом стремление причинять боль, то, по общему мнению, среди лагерной охраны не было больше садистов и хулиганов, чем среди тюремных надзирателей где бы то ни было. Беттельхайм заметил, что охранник очень редко тратит пять минут своего свободного времени на то, чтобы помучить заключенных. Это был просто вопрос применения научных методов, чтобы сломить волю человека и превратить его личность в форму, пригодную для эксплуатации; другими словами, сделать его "полезным". От пинков и побоев до непристойных пыток – все было разработано для того, чтобы машина функционировала. Группа заключенных, работавших с камнедробилкой в лагерном карьере, работала намного усерднее после того, как один из них попал в камнедробилку.
Люди бывают настолько разных форм и размеров, что не всегда легко привести их к единообразию. Это проблема, с которой социализму всегда приходилось сталкиваться, и национал-социалисты позаимствовали большинство своих методов у более опытных марксистских социалистов Российской империи. Эти методы неизбежно были грубыми и включали в себя использование боли, террора и унижения. Но такие методы не совсем удовлетворительны и, как правило, вызывают неприятные реакции. Русская революция сама по себе спровоцировала гражданскую войну, которая едва не пресекла ее в зародыше, и жестокость в долгосрочной перспективе может исказить общество, придав ему формы, совершенно отличные от тех, которые планировали ее исполнители. С коллективистской точки зрения, лучше манипулировать людьми, взывая к их "лучшей природе" и убеждая их. Конечный результат тот же.
Ключевое слово здесь – сотрудничество. Описав способы, с помощью которых каждая попытка заключенного в лагерях защитить свою личность от полного уничтожения или, если уж на то пошло, помочь своим друзьям включала в себя сотрудничество с системой и, следовательно, способствовала ее эффективному функционированию, Беттельгейм заключает: «В такой жесткой системе, как концентрационный лагерь, любая защита, остававшаяся в рамках системы, способствовала достижению целей системы, а не защиты. Похоже, что против такого учреждения, как концентрационный лагерь, нет по-настоящему успешной защиты; единственным способом не подчиниться ему в какой-то мере было бы уничтожить его».
То же самое можно сказать и о коллективистской системе (collectivist system), которая постепенно вводится в жизнь (навязывается) демократическим голосованием, что на практике может означать голосование 30% избирателей, и в этом случае к тем, кто сопротивляется ее введению, могут быть применены так называемые моральные санкции. Воля народа – гротескно облеченная во все величие божественной воли (то есть поданная как воля Бога) – может быть тогда навязана несколькими легкомысленными избирателями, которые поставили свои галочки в избирательном бюллетене в пользу кого-то, кто обещал им лучший дом или более дешевую еду; и те, кто бросает вызов этой воле, должны быть объявлены либо сумасшедшими, либо плохими.
По крайней мере, во время русской революции эти вопросы были предельно ясны. Никто не мог себе представить, что Ленин представляет русский народ или что у него есть какая-то другая цель, кроме как навязать свою идеологию силой. Нацистская Германия своими зверствами и саморекламой Гитлера продемонстрировала всему миру свой истинный характер. А в урбанистических обществах Запада, с их ручным населением, ставшим мягким за десятилетия процветания, процветает обман, проблемы приглушаются под слоями либерализма и кажущейся доброй воли. Если эти общества будут втянуты в коллективистскую сеть, они будут не брыкаться и не кричать, а находиться под наркозом в мягком институциональном ложе.
Какими бы средствами — жестокими или добрыми — ни создавалась «такая обтягивающая система» ('so tight a system'), ей нельзя сопротивляться в рамках ее собственной «системы координат». Как и во многих других человеческих ситуациях, чем больше человек борется за то, чтобы освободиться, тем больше он оказывается в ловушке. Выход из такого порочного круга можно найти только в другом измерении, в другой системе координат.
Хотя земной уровень можно внутренне превзойти, отстраниться от него, тем не менее он не уничтожается; и на этом уровне существуют два совершенно разных вида взаимодействия. Первый предполагает полную капитуляцию; жертву убеждают принять систему взглядов этого мира, его принципы, измерения и стандарты, и "лагерь" – или любое другое замкнутое пространство, в котором она обитает, – становится единственной реальностью заключенного. Беттельхайм отметил тот факт, что старые заключенные склонны отождествлять себя с СС не только по целям и ценностям (in goals and values), но даже по внешнему виду, стараясь, чтобы их тюремная одежда как можно больше походила на эсэсовскую униформу. По их словам, они хотели выглядеть "умными" (smart), а выглядеть умными означало быть как можно более похожими на своих тюремщиков.
Существует, однако, и другой вид взаимодействия, и его можно назвать тактическим. Дерево, которое сгибается перед ветром, выживает; стоит ветру утихнуть на несколько мгновений, и оно выпрямится само. Но для этого необходима укорененность; и, поскольку люди таковы, какие они есть, физической укорененности недостаточно (хотя она и обеспечивает хорошую основу). Только то, что основано на сверхъестественном, может твердо противостоять властям и силам этого мира, и только человек, внутренне утвердившийся в измерении, отличном от того, в котором ветер уносит всё на своем пути, имеет хоть какую-то надежду сохранить целостность и независимость, которые одни способны спасти его от разрушения. Современные общества – или, может быть, следует сказать, силы, которые ими движут, – в каком-то смысле осознают это, вот почему их граждане должны быть лишены (особенно посредством образования молодежи) возможности видеть какие-либо другие измерения бытия, и вот почему религия должна стать функцией общества, служить его целям. Эксплуатация всех доступных ресурсов требует, чтобы люди были как бы размягчены для того, чтобы подпитывать процесс (огонь); а внутреннее ядро целостности устойчиво к горению.
Для тех, кто увидел, по крайней мере, внешние проявления небес и порядок, отличный от того, который неверующие хотели бы навязать повсеместно, "тактическое" взаимодействие часто является единственной альтернативой мученичеству.
Уже сейчас во многих странах верующий проводит каждый день своей жизни на вражеской территории. Тренд безверия и единообразия существует повсюду, так что следует ожидать, что эта ситуация будет становиться все более распространенной. С точки зрения того, какие общества строятся в настоящее время, и задач, которые они ставят перед собой, человек, чьи приоритеты полностью им противоречат, неизбежно должен считаться антисоциальным, настоящим врагом народа (Enemy of the People). Поэтому Божьи агенты (spies) прибегают к таким маскировкам, которые соответствуют их целям. Их доля – не лязг мечей или мученический венец, а скорее спокойная бдительность и готовность действовать, когда нужно действовать. Они участвуют в Священной войне так же, как и любой воин на поле битвы, но им требуется быть «хитрыми, как змеи», и сохранять с помощью обмана то, что больше не может быть сохранено силой.
Нацистские концентрационные лагеря или советские трудовые лагеря могут быть взяты как образ светского общества именно потому, что своей грубостью они вызывают такое моральное потрясение, какого никогда не вызовут их менее жестокие и более изощренные эквиваленты у людей, замечающих дьявола только тогда, когда он ударит их по лицу. Совершенно ясно, что если обычные мужчины и женщины готовы, по приказу или для того, что, по их убеждению, является благим делом, делать то, что делалось в лагерях (как, в меньшем масштабе, в «опыте» профессора Милгрэма), то вряд ли есть какой-либо предел их готовности содействовать относительному благу далеко за границами того момента, когда оно меняет свой характер, перекрывая доступ воздуха, который еще позволяет нормальным людям дышать, и, всегда с благими намерениями, помогая затягивать узы, наложенные на них предыдущим поколением управленцев (которые, по своей наивности, никогда не представляли, что эти узы могут быть когда-нибудь затянуты), оставляя своим преемникам возможность продолжать этот процесс вплоть до удушения.
Снова и снова надо говорить о том, что те, кто чувствует опасность, должны не поддаваться отвлекающему обману и не смотреть в неправильном направлении. Нам угрожают не столько разбойники и злобные тираны, сколько честные люди, которые хотят только поступать правильно и которые храбро — подчас слишком храбро – смотрят в лицо тому факту, что частное, возможно, придется принести в жертву общему, личность – массе.
Эта жертва совершается постепенно, и те, кто ее приносят, убеждены, что, как и большинство здравомыслящих людей, они знают где остановиться. Небольшое усиление контроля над гражданином со стороны благожелательного государства, закрытие лазейки, через которую несколько плохих личностей получали несправедливое преимущество, – такие меры легко оправдываются и встречают одобрение. Люди, которые возражают против них, несомненно, должны быть очень эгоистичными (что для некоторых и верно, потому что не нужно быть святым, чтобы встревожиться, когда ловушка закрывается), и порядочные люди подчиняются, если не с радостью, то, по крайней мере, уверенные в том, что они ведут себя ответственно. В основном благодаря их лучшей природе злобный рыбак ловит своих жертв на крючок.

Чем-то перекликается

Глубже
Михаил Шмырев

Осознав, что не вынырнешь,
Начинаешь ценить виды:
Скалы, что вдаль уходят, лишь
Жаль, что дальше не видно.

Потому и внимание
Переносишь на рыбьи стаи:
Алые водным пламенем,
Волны собой качая,

Кружатся в завихрении –
Пламенным водоворотом.
Дальше – акульи тени,
Глубже – вниз, к кашалотам.

Что охотятся в глуби,
В Средневековье позднем.
Глубже – и чудятся трубы,
Устремление ко звездам

Обозначают в зове
Из чёрной придонной стужи –
Рыбак или рыба в ловле?
Глубже, еще глубже.

Продолжение "Свободы и послушания"

Увеличение численности населения также является вопросом степени. Сколько это слишком много? Остается спорным, сколько голодающих будет жить на этой планете к концу столетия, но уже сейчас эти цифры намного превышают любые показатели, совместимые со свободой передвижения, с защитой земли, по которой мы ходим, ее содержимого и прекрасного покрытия из деревьев и листвы. Мы уже превратились в опустошительную орду, и бесчисленные прекрасные вещи, незаменимые и бесконечно ценные, уничтожаются день ото дня. Гордые люди, семьи и сообщества растворяются в толпе, присоединяясь к рядам обездоленных, и в наших больших городах они учатся жить как единицы с неопределенной идентичностью, толкаясь – не встречаясь. Их сосед – это человек, с которым они сталкиваются в толпе; и этих соседей слишком много, чтобы у кого-нибудь могло возникнуть чувство добрососедства. Дыхания не хватит, чтобы сказать каждому: «Доброе утро!», не говоря уже о «Кто ты?», «Откуда ты родом?», «Как ты вписываешься в мой мир?».
Ужас этих городов, который, как и все ужасы, влечет за собой разрушение, заключается в изоляции каждого мужчины или женщины среди огромного количества людей, соприкасающихся друг с другом лишь как манекены в витрине магазина. Существует предел числу человеческих контактов, на которые мы можем откликнуться; когда предъявляемые к нам требования чрезмерны, мы замыкаемся в своей субъективной оболочке и тем самым становимся меньше; и когда человек сталкивается с ситуацией, которая требует от него большего, чем могут обеспечить его разум и сердце, и в то же время он уверен, что нет Бога, к которому он мог бы обратиться за силой или сверхчеловеческой степенью милосердия, тогда он – зерно для любой мельницы.
В то же время население увеличивается, и оно увеличивается главным образом в странах, не имеющих устойчивой традиции политической свободы (так как их традиции свободы были иного рода и были разрушены вторжением современных идей). Проблемы, с которыми сталкивается любое правительство, вынужденное управлять таким огромным количеством людей, требуют невероятной изобретательности и эффективности. Правила, достаточные для контроля над относительно небольшим числом людей, больше не будут работать, когда нужно управлять миллионами, и проблемы становятся настолько сложными, что каждый должен делать в точности то, что ему говорят, если машина вообще хочет функционировать.
Наука может предложить некоторую перспективу накормить голодные массы, выжимая из самого огромного земного шара, как из губки, все, что он может дать, до последней капли питательных веществ, но если это и будет сделано, то проблемы с логистикой окажутся ошеломляющими, и планировщики смогут оперировать только статистическими данными, а не человеческими существами в их не поддающемся классификации разнообразии. Нет единого мнения о том, когда именно закончатся запасы металлов, ископаемого топлива, древесины и других ресурсов, но никто не может сомневаться в том, что они быстро истощаются. Процесс выжимания последних капель будет не из приятных; и тогда уменьшающиеся ресурсы придется распределять между большим количеством людей, включая огромное население так называемых развивающихся стран, которое в последние годы поддерживалось только за счет "растущих ожиданий". Лишенные традиционного образа жизни, который раньше поддерживал их, они остались ни с чем, кроме своих ожиданий, и вряд ли спокойно отнесутся к разочарованию.
Если определенные базовые свободы – которые трудно сохранить даже в лучшие времена – важны для сохранения человека как чего–то большего, чем разумная саранча, то их придется отстаивать новыми способами и с большей силой, чем когда–либо прежде. Эта борьба должна быть обоснована с точки зрения строгого порядка приоритетов. Ничего не добьешься разговорами о "неотъемлемых" правах человека, когда эти права должны быть сопоставлены с "правом" большинства людей на питание.
Может наступить время, когда сохранение даже минимальной области личной свободы будет стоить жизней; когда мужчины, женщины и дети, которых все еще можно было бы накормить, если бы машинам было позволено функционировать беспрепятственно, умрут, если допустить такие препятствия. Мы всегда будем замалчивать проблемы, пока можем, но есть решения и действия выбора, которые нельзя откладывать на неопределенный срок. "Свобода стоит жизней!" – вполне могло бы быть лозунгом, побуждающим несвободных разрушить последние бастионы, отделяющие человеческое общество от муравейника (то есть такого состояния, когда человек свободен внутренне, но идет перенаселение и драка за остатки ресурсов), но это также и констатация факта. Школьникам говорят, что в прошлом за свободу всегда платили кровью, но этот урок никогда должным образом не соотносится с настоящим; никогда не делается четкого вывода о том, что свобода не может существовать без уплаты этой кровавой платы. Такие суровые дилеммы заставляют нас смотреть фактам в лицо и делать выбор, подобно тому, как узник концентрационного лагеря был вынужден сделать выбор. Но, возможно, именно для этого и существует человек: выбирать.
Можно с некоторым основанием сказать, что выбор уже был сделан в отношении большинства. Здесь и сейчас в тех немногих странах, где еще сохраняется значительная (хотя и быстро уменьшающаяся) степень личной свободы, свобода сохраняется лишь постольку, поскольку она ничего не стоит (за нее не надо платить). Вынужденные жертвовать процветанием или комфортом, социальной справедливостью или "справедливыми долями", хорошим правительством или эффективной администрацией в обмен на сохранение реальной свободы, большинство наших современников не столько делают выбор, сколько отказываются признавать, что какой-либо выбор должен быть сделан. Решение принимается по умолчанию. Это, несомненно, одно из самых опасных последствий такой манеры мышления, такой атмосферы общественного мнения, которая может быть определена как прогрессивная, идеалистическая или оптимистическая в зависимости от вкуса, но которая коренится в отказе признать или понять ограничения, присущие человеческому состоянию.
Мысль о том, что свобода может существовать без злоупотребления свободой, или что овец можно выпустить на волю, не выпуская волков, принадлежит к тому же порядку мышления. Если людям позволено пользоваться свободой, без которой они называются «людьми» только из вежливости и с точки зрения биологического определения, то худшие из них могут быть обузданы только жесткими и, возможно, жестокими методами. Дерево виселицы возвышается над обществом свободных людей. Чем более мы послушны и чем эффективнее мы выхолощены, тем мягче наши правители могут проявлять себя при осуществлении своей власти, пока мы не получим общество настолько послушное, что больше не будет нужды ни в полиции, ни в тюрьмах, не говоря уже о виселицах, и со случайной паршивой овцой будут разбираться в психушке.
Многим людям такое общество показалось бы идеальной средой, в которой они могли бы прожить свою жизнь – или проспать её полностью. Их главная цель – пройти путь от рождения до смерти как можно безболезненнее. Их предпочтения – естественное проявление инерции, которая является одним из аспектов человеческой натуры. В нас есть что-то такое, что всегда выберет самое низкое место, если у нас будет выбор. Но, помимо того факта, что все мы однажды пробудимся от своих грез и попадем в другие измерения, в которых ложь исчезает, вымысел разрушается, а все обманы отметаются, сам этот мир по своей природе не является безопасным загоном, в котором слабые могли бы спокойно спать. Приученных к такой покорности, добрых овец не оставят невинно пастись в оградке, потому что вовне есть силы, готовые завладеть ими и повести в нужную сторону, уводя их в области, где их бедная сущность нарушена, а их блеяние становится неслышимым.
Однако непосредственное оправдание, сугубо на "дневном" уровне, для того чтобы сделать людей пригодными для использования, а затем использовать их, заключается в давлении обстоятельств, которые требуют разработки (exploitation) всех доступных материалов. Слишком легко забывается, что весь мир состоит из одного целого – земли, по которой мы ходим, урожая, который мы выращиваем, животных, которыми мы питаемся, и нас самих, – а разработки подобна лесному пожару, который не делает различий между деревом, домом и теми, кто в нем живет. Мы уже можем увидеть, если будем готовы смотреть, что включает в себя полноценное научное использование животных, которые дают нам мясо, молоко и яйца. Есть люди, которых тошнит от этого зрелища, и те, кто воспринимает его как досадную необходимость, но субъективные реакции представляют лишь ограниченный интерес; нам было бы лучше подумать о том, где этот процесс может быть прекращен. В настоящий исторический момент распространено мнение, что человеческие существа принадлежат к виду животных, которые в результате совершенно случайного процесса развили в себе некоторые совершенно особые способности.
Считается, что этот вид имеет неотъемлемое право эксплуатировать все «низшие» формы жизни в своих интересах; но не может быть жесткого различия между одним видом животных и другим. Это всё 'вопрос степени'. До поры до времени еще сохраняются остаточные чувства уважения к человеческому состоянию, как если бы оно качественно отличалось от животного. Нет никаких оснований предполагать, что мы будем продолжать бесконечно проводить это сентиментальное различие.
Параллели между нашими «животноводческими фабриками» и концентрациями или трудовыми лагерями неудобно близки. С другой стороны, отношение к «примитивным» племенам в Азии, Африке или Южной Америке предполагает, что термин «человек» считается полностью применимым только к тем из двуногих, кто владеет техникой и должным образом проникнут современными идеями. Гитлеровская раса господ (Hitler's Master Race) все еще живет и здравствует, но ее идентичность теперь определяется в терминах модернизма, а не расы.

От многих установленных свобод во время войны отказались довольно охотно, не в последнюю очередь в Британии, в то время как в Российской империи порабощение всего населения при Сталине оправдывалось тем, что империя находилась под угрозой со стороны капиталистического мира даже когда пушки молчали. В самой Германии концентрационные лагеря и "окончательное решение еврейской проблемы", как объяснялось, служили военным целям; и везде естественная склонность человека бороться против рабства была нейтрализована каким-то моральным давлением. Жертвоприношение свободой, по крайней мере в демократическом контексте, считается терпимым, когда оно носит временный характер и связано с конкретной чрезвычайной ситуацией. Как только жертва принесена, привычка к свободе, которая долго развивается и утверждается, очень легко утрачивается, и мы вряд ли снова увидим те неторопливые условия, в которых она развивается. Чтобы укорениться в структуре повседневной жизни, свободы должны расти и расцветать в мирное время.
В прошлом британцы проявляли особое уважение к свободе подданных и почти исключительное недоверие к центральной власти. И это неслучайно, потому что они были единственным народом в Европе, который на протяжении многих столетий жил без давления войны. Войны происходили за морем, где армии маршировали взад и вперед по огромной суше, убивая, сжигая и грабя; но для британцев, которых не беспокоило насилие в городах и деревнях или жестокость вооруженных людей в их домах, война означала только гибель профессиональных солдат и моряков – совсем другое дело. По ту сторону Атлантики люди, сознательно вырвавшиеся из этого водоворота, затеяли свой великий либертарианский эксперимент, полностью осознавая, что только их географическое положение делает это возможным.
Постоянная угроза не столько внезапной смерти, поскольку она приходит в мирное или военное время, сколько полного нарушения нормального образа жизни – из-за близости джунглей – и ломки древних привычек превращает определенные свободы в роскошь и разрушает рамки, в пределах которых они могли бы восприниматься как должное. В условиях войны или ее эквивалента все превращается в плавильный котел, и приоритеты должны быть заново открыты и подтверждены.
В нынешних условиях не может быть никаких привилегированных районов мира, никаких скрытых уголков, в которых какая-либо группа или нация могла бы культивировать доброту вне потока «прогресса» и его безжалостных требований. Если условия войны или, по крайней мере, конфликта и кризиса становятся постоянными, то отказ от свобод необратим; и мы можем быть уверены, что опасности и проблемы, с которыми мы столкнемся в ближайшие годы, будут не менее сложными, чем нацистская угроза. Но в этом случае не будет ни победы, ни света в конце тоннеля. Даже если бы соперничество между «блоками» было прекращено и даже если бы демографические проблемы были решены какой-нибудь массовой катастрофой, «триумф скобяных изделий» ('triumph of ironmongery') (как назвал его Фритьоф Шуон) потребовал бы такой степени организации, которая раньше требовалась только для выживания в войне.
«Существует, — сказала Симона Вейль, — одно отношение ко времени, которое подходит для инертной материи, и другое отношение, которое подходит мыслящим существам. Было бы ошибкой смешивать их». Приспособление людей к требованиям машин может принимать различные формы: мы можем рассматривать «темные сатанинские мельницы» как пережиток прошлого, хотя современная фабрика с ее армией рабов, выполняющих задачи, не приносящих человеческого удовлетворения, достаточно сатанинская, но принуждение приспособить человеческую природу к требованиям скобяного дела (ironmongery), вероятно, примет более тонкие и изощренные формы в будущем. (Британско-английская фраза «темные сатанинские мельницы» обозначает промышленные мельницы или фабрики, особенно в Британии в XIX веке, связанные с суровыми условиями труда и рассматриваемые как олицетворение эксплуататорской и дегуманизирующей индустриализации.) Не говоря уже о том, что с начала промышленной революции не было ни одного случая, когда технологический прогресс был бы отброшен на второй план (остановлен) в результате четкого акта выбора, большинство людей теперь считали бы, что мы обязаны использовать все доступные инструменты и доводить технологические возможности до предела в надежде удовлетворить потребности масс.
Независимо от того, принимают ли такие достижения форму более сложной технологии, производящей товары в большем количестве и с более быстрыми темпами, или устройств для более эффективной организации общества, они делают научное или «рациональное» использование человеческих ресурсов более необходимым; они делают «планирование» необходимым. Для достижения своих целей такое планирование требует человеческих единиц, которые могут быть вписаны в проект, делая то, что от них ожидают, и потребляя то, что от них ожидают. Это требует постепенного сужения поля выбора индивида и эффективной взаимозаменяемости между единицами.
Для того, чтобы массы людей были взаимозаменяемыми, они должны быть равны (equal). Так как они по своей природе не равны, то их нужно сделать как можно ближе к равным, а на практике это означает низведение до уровня аморфной массы тех, кто обладает некоторыми затруднительными чертами превосходства. Трудно не усмотреть определенных достоинств в марксистском объяснении верований и идеалов, распространенных в ту или иную эпоху, экономическими факторами, по крайней мере, когда этот анализ применяется к современности (его историческое применение более сомнительно, поскольку в прошлом нематериальные факторы действовали более решительно).
Современный эгалитаризм приобрел моралистический окрас, привкус праведности и даже отпечаток (cachet) согласия с христианскими идеалами, что, кажется, ускользнуло от величайших умов христианского мира в эпохи веры. Факт остается фактом: он очень хорошо согласуется с тем, что полагается потребностями нашего времени, и с требованиями бесчеловечной технологии. Машины требуют безликих слуг, а серьезные люди, которые никогда не сомневаются в собственном превосходстве (которое одно только и дает им право проповедовать глупой толпе), превозносят достоинства равенства.
Довольно легко выпустить среди большого количества людей некоторые негативные эмоции, которые скрываются от глаз до тех пор, пока они считаются постыдными, но совершенно естественно выходят на поверхность, когда нормальный человеческий порядок подрывается, и люди остаются в изоляции в своей одинокой смертности, без надежды на рай или осознания принадлежности к сообществам.
Неприкрытые чувства, какими бы низкими или дикими они ни были, простительны в отношениях между людьми – ибо кто из нас осмелится бросить первый камень? (то есть мы все такие) – но они не так простительны, когда облачены в заимствованные наряды; зависть, шествующая под маской Правосудия, – уродливая скотина. Менталитет «крабов в бочке» стал характерной чертой нашего времени. В Вест-Индии, когда сухопутных крабов нужно держать в течение ночи, прежде чем сварить заживо, их помещают в деревянную бочку. Некоторые пытаются карабкаться вверх по стенкам бочки, и какие-то из них имеют, по крайней мере, шанс вырваться; но хозяйке нечего бояться – как только один краб поднимается немного выше своих товарищей, они тянут его вниз. На следующее утро все отправляются в кастрюлю, и варятся вместе. К счастью, у крабов нет голоса, с помощью которого они могли бы заявить свою озабоченность социальной справедливостью.
«Осел говорит, что мир неровный» (world no level) – если использовать другое ямайское выражение, и обремененное животное, ежедневно соприкасающееся с землей, очень хорошо знает, что «равенство» не в природе вещей. Соприкосновение с реальностью на любом уровне напоминает изолированному «эго» о том, что нигде нельзя найти справедливости, если оно не готово выйти за пределы своей маленькой оболочки и продвинуться к открытым пространствам истинной Справедливости. Никакая «социальная инженерия» не уравняет несправедливость мира, видимую индивидом, который отказывается выходить из своего заточения, но попытка навязать модель однообразия и не допустить утверждения естественных преимуществ или факторов превосходства, какой бы нереалистичной ни была эта попытка, оплачивается реальными монетами. Никогда не было найдено способа примирить свободу с социальной справедливостью или уклониться от обязанности делать выбор между ними. Один из наиболее выдающихся отцов-основателей Соединенных Штатов, Александр Гамильтон, сказал, что имущественные неравенства будут существовать до тех пор, пока существует свобода, такие неравенства являются неизбежным результатом самой свободы, и эти слова не опровергнуты до сих пор. Имущественные неравенства могут быть предотвращены (или, там, где они уже существуют, отменены) только методами, недопустимыми для тех, кто заботится о свободе, и даже сегодня, если мы будем искать совершенный пример «справедливой доли для всех», мы найдем его не в очередной Народной Республике (latest Peoples' Republic), а в тюремных учреждениях по всему миру.
Социальные рамки прошлого, в которых каждый человек занимал свое общепризнанное положение, уже пришли в упадок в Европе задолго до того, как Французская революция открыла новую эпоху, но осуждать принцип из-за того, что некоторые его проявления претерпели процесс разложения, которому подвержены все вещи, неразумно и необъективно.
Гюстав Тибон, спасенный своим крестьянским происхождением от иллюзий буржуазии или пролетариата, утверждал, что такие рамки функционируют как защитные оболочки, и полагал, что человеческая личность развивается более свободно и с большей индивидуальностью (принимая этот термин в положительном смысле) под их защитой, чем в любом аморфном обществе. Для современного сознания упоминание о социальной иерархии вызывает представление об обнищавших и порабощенных массах, созданных индустриализмом девятнадцатого века, о безжалостных владельцах шахт и тому подобном; но это было именно то общество, в котором традиционные рамки разрушались в промышленных интересах, чтобы машины могли быть накормлены. Что бы мы ни думали о более древних социальных структурах, одно можно сказать наверняка: они стояли на пути индустриализации и методичной эксплуатации человеческого материала, и по этой причине они были уничтожены. Не было откровения о новой, более высокой морали, не было рассвета века разума после долгой ночи суеверий; был только приказ от нашей скобяной промышленности: «Накорми меня!» и быстрый ответ: 'Мы повинуемся!'. Скорее кажется, что это машины требуют от нас эгалитарной и гибкой социальной структуры, в то время как люди, предоставленные самим себе, обнаружили, что их потребностям лучше всего отвечает совершенно иная структура. Принятие неравенства, присущего этой структуре, зависело, без сомнения, от веры или уверенности (в зависимости от обстоятельств), которые помещали эту сеть предопределенных социальных отношений в гораздо более широкий контекст. Земной человек был озабочен главным образом своей внеземной (загробной) судьбой и рассматривал свою жизнь как эпизод, о котором нельзя судить изолированно. Из этого отношения он черпал спокойствие (contentment), которое презирает современная эпоха. Общепризнанная цель революционеров и многих национальных лидеров в новых независимых странах состояла в том, чтобы разрушить это спокойствие и сделать неприемлемым то, что раньше было принято; любопытное честолюбивое стремление для людей с, возможно, неоспоримой честностью. Они, конечно, полагали, что когда старый, тысячелетний порядок будет заменен новой системой, разработанной каким-нибудь одиноким теоретиком в его кабинете или в Королевской комнате Британского музея, тогда спокойствие будет более разумным ; они с презрением относились к «пирогу в небе» и предлагали вместо этого «пирог» на земле для наших далеких потомков в какое-то неопределенное время в необозримом будущем.
Между тем, эгалитаризм, отнюдь не уничтожая неравенство, по крайней мере на данный момент, выявляет его более безжалостно, чем когда-либо прежде. Несомненно, есть много людей, которые не испытывают желания участвовать в "крысиных бегах" и предпочитают возделывать скромный сад, но давление, вынуждающее к участию, становится все более сильным, и в любом случае именно гонщики, а не садоводы формируют тот мир, в котором нам всем придется жить.
Закон джунглей, который теперь эвфемистически называют «равенством возможностей», заменил человеческую уловку (artifice), которая была призвана его исключить, и положение человека, будь то в капиталистических или социалистических странах, определяется его практическими талантами, которыми, так случилось, он был наделен (как при других условиях он мог быть наделен унаследованным богатством) или, проще говоря, его силой и хитростью. Марксист рассматривает такое положение дел как промежуточную стадию и надеется на подлинную эгалитарность коммунистического общества, но тот факт, что Советский Союз через шестьдесят лет после революции даже не претендует на то, чтобы заметно приблизиться к достижению коммунизма, говорит о том, что промежуточные стадии могут длиться, по человеческим меркам, очень долго. Простительно поинтересоваться, вылупится ли когда-нибудь что-то из этого особенного яйца. В то же время в тех обществах, в которых старые иерархии были разрушены, неизбежно доминирует борьба за власть, и неспособность устоять в этой борьбе воспринимается как признак непоправимой неполноценности.
В древних иерархических обществах таких провалов не было. В социальном контексте от людей не ожидали, что они выйдут из положения, в которое судьба поставила их при рождении, и большинство из них могли продолжать жить, не обремененные амбициями (поскольку ни одна структура такого рода не является полностью жесткой, те, кто, тем не менее, чувствовал принуждение двигаться вверх, часто находили средства для этого). Но в религиозном контексте, который казался бесконечно более важным, не было никаких границ или пределов даже для самых скромных людей, и в этом случае успех не зависел от богатства или талантов, безжалостности или удачи.
Самый бедный и наименее образованный человек мог надеяться достичь такого состояния, по сравнению с которым все королевское золото и женщины были бы мусором. Ни одна человеческая душа, каковы бы ни были обстоятельства ее рождения и каковы бы ни были ее недостатки, не могла быть лишена возможности приблизиться к высшей награде настолько близко, насколько позволяли любовь и страстное желание; и это было высокое место, в котором были комнаты для всех желающих.
Стремление к относительному благу, ошибочно принятому за абсолютное, увело нас далеко от древних образцов и от социальной стабильности, которая теперь так причудливо отвергается как состояние «застоя» (как если бы наше нынешнее неистовое волнение было признаком ясности и лучезарности). Проистекая, с одной стороны, из наивной надежды построить рай на земле, а с другой — из зависти со стороны тех, кто, лишенный всякой истинной мечты о рае, не может видеть, как другие наслаждаются тем, что ускользает от их собственного понимания, эгалитаризм создал атомизированные общества, которые не обеспечивают никакой защиты от низведения человека до статуса человеческого материала. Крепостные стены рухнули, и кишащие люди равнин остались без защиты; и все же ничего из этого не происходило без нашего согласия, а во многих случаях и без нашего активного и добросовестного сотрудничества. Это мы изменяемся, а не условия, определяющие возможности человеческой жизни, и те, кто предпочитает закрывать глаза на принятие решений и повинуется законам человеческим, как если бы они были законами Божьими, не имеют реальных оснований для жалоб.
Можно сказать, что они утратили бдительность и настороженную хитрость животного, так и не достигнув зоркости, присущей человеку. Если их мирские дела занимают их в ущерб «памятованию о Боге», они также отвлекают их от внимания к опасностям, которые окружают их на земном уровне; они, выражаясь мусульманской терминологией, вдвойне гафилитны (ghafilitn), потому что не заботятся не только о своем конечном благе, но и о своей теперешней безопасности.
Стоит еще раз напомнить высказывание Плотина о том, что плохие люди правят благодаря слабости управляемых, и что это (такое правление) справедливо. Свобода в политической сфере – это привилегия сильных и бдительных. В периоды стабильности слабость может остаться невредимой, но в переменчивые времена, когда все находится в плавильном котле, никто не может позволить себе ходить безоружным или не обращать внимания на заросли. Мир (peace) не здесь. В этом месте и в это время мы все – стражники.