Два небольших текста Джулиана Хаксли 20-годов. Напечатаны в американской прессе. Фантастический рассказ и путевые заметки. Оба по разному имеют отношение к генетике и евгенике.

Король культуры тканей (Tissue-culture_king)

Опубликован в Amazing Stories, №5, август 1927 год.

Вы вряд ли поверите в то, что мрачная история Африки может сочетать в себе удивительный набор научных открытий, но именно об этом нам рассказывает Джулиан Хаксли, внук знаменитого английского ученого Томаса Хьюри Хаксли, который сам является профессором зоологии в Королевском колледже Лондона. Если до сих пор наука не поддерживала телепатию, и если реальная способность к передаче мыслей еще не доказана, это не значит, что она никогда не будет достигнута. Журнал Amazing Stories, занимающийся наукой и изобретательством, учредил постоянный приз в размере 1000 долларов за реальное доказательство телепатии, которое до сих пор так и не было доказано. Тем не менее, возможно, через 10 000 лет человечество продвинется достаточно далеко, чтобы сделать телепатию реальностью.

В течение трех дней мы пересекали болото. Наконец мы выбрались на сухую землю, петляя вверх по пологому склону. Ближе к вершине заросли становились гуще. По мере нашего приближения заросли приняли вид крепостного вала, который становился все больше и казалось, что он был намеренно возведен людьми. Мы не хотели прорубать себе путь через колючую баррикаду, поэтому повернули направо вдоль передней части зеленой стены. Через триста или четыреста ярдов мы вышли на просеку, которая вела в кустарник, сужаясь до того, что казалась обычным проходом или дорогой. Это вызвало у нас небольшие подозрения. Тем не менее, я подумал, что нам лучше сделать все возможное, и поэтому приказал каравану свернуть в проход, сам заняв второе место после проводника.
Внезапно следопыт остановился с гортанным восклицанием. Я посмотрел и там оказался один из представителей огромных африканских жаб, с некоторой тяжеловесностью перепрыгивающего через тропинку. Но у него была вторая голова, растущая из плеч! Я никогда раньше не видел ничего подобного, и мне захотелось поймать такое удивительное чудовище для нашей коллекции. Но когда я двинулся вперед, существо сделало пару прыжков и скрылось в колючем кустарнике.
Мы продвигались вперед, и я убедился, что проход, по которому мы следовали, был искусственным. Через некоторое время до наших ушей донесся гудящий звук, который мы очень скоро приняли за человеческий голос. Отряд остановился и я прокрался вперед вместе с проводником. Выглянув из-за последней завесы кустарника, мы заглянули вниз, в лощину, и были безмерно поражены тем, что там увидели. Голос исходил от огромного негра по меньшей мере восьми футов ростом. Самый крупный мужчина, которого я когда-либо видел за пределами цирка, сидел на корточках, время от времени падая ниц передней частью тела и читая какую-то молитву или заклинание. Предмет его поклонения лежал перед ним на земле. Это был маленький плоский кусочек стекла, удерживаемый на маленькой резной подставке из черного дерева. Рядом с ним было огромное копье, вместе с раскрашенной корзиной с крышкой.
Примерно через минуту великан молча поклонился, затем взял предмет из черного дерева и стекла и положил его в корзину. Затем, к моему крайнему изумлению, он вытащил двуглавую жабу, похожую на первую, но в клетке из сплетенной травы, поставил ее на землю и приступил к новым коленопреклонениям и ритуальному бормотанию. Как только это закончилось, жаба была пересажена, и сидящий на корточках гигант внимательно огляделся вокруг.
За лощиной или ложбиной лежала холмистая местность с зарослями кустарника. Недалекий звук привлек внимание, проблески света пробились сквозь кустарник и мы увидели приближающуюся группу из трех или четырех дюжин мужчин, большинство из которых были такими же гигантскими, как наш первый знакомый. Все маршировали в строгом порядке, вооруженные большими копьями и одетые в цветные набедренные повязки с чем-то вроде споррана спереди. Им предшествовал смышленого вида негр обычного роста, вооруженный дубинкой, и его сопровождали две фигуры, более примечательные, чем гиганты. Они были низкорослыми, почти карликами, с огромными головами, невероятно толстыми и мускулистыми как лицом, так и телом. На их черных плечах были накинуты ярко-желтые плащи.
При их виде наш великан поднялся и гордо встал рядом со своей корзиной. Отряд приблизился и остановился. Был отдан какой-то приказ, один великан вышел из рядов отряда навстречу нашему, тот поднял корзину, торжественно передал ее подошедшему и занял его место в шеренге. Мы явно были свидетелями какой-то регулярной смены караула, и я ломал голову, пытаясь сообразить, что все это может означать – стражники, великаны, карлики, жабы, когда, к моему ужасу, я услышал восклицание за своим плечом.
Это был один из тех треклятых носильщиков, проклятый парень, который всегда любил демонстрировать свою независимость. Полагаю, ему наскучило ждать, и он с чувством собственного достоинства подкрался поближе, чтобы посмотреть, в чем дело, и внезапное появление группы великанов оказалось слишком сильным ударом по его нервам. Я сделал знак лежать тихо, но было слишком поздно. Восклицание было услышано и лидер отдал быструю команду, и гиганты бросились вверх и встороны двумя группами, чтобы окружить нас.
О борьбе и сопротивлении явно не могло быть и речи. С замиранием сердца, но со всем достоинством, на какое был способен, я вскочил и выбросил вперед пустые руки, одновременно приказывая следопыту не стрелять. Дюжина копий возвышалась надо мной, но ни одно не было пущено. Предводитель взбежал по склону и отдал команду. Два великана подошли и подхватили меня под руки. Следопыта и носильщика гнали вперед угрожая остриями копий. Другие носильщики обнаружив, что что-то не так, начали кричать и убегать, а половина копейщиков погналась за ними. Нас троих мягко, но твердо повели вниз и через лощину.
Я ничего не понимал в этом языке и позвал своего проводника, чтобы тот попробовал их понять. Оказалось, что существовал какой-то диалект, в котором он немного разбирался, и мы не смогли узнать ничего, кроме того факта, что нас везли к какому-то высокому правителю.
В течение двух дней мы маршировали по приятной местности, похожей на парк, с небольшими промежутками между деревнями. Время от времени появлялось какое-нибудь новое чудовище в виде карлика, или невероятно толстой женщины, или двухголового животного, пока я не подумал, что наткнулся на первоначальный источник поставок цирковых уродцев.
Местность наконец начала плавно спускаться к красивой речной долине и вскоре мы приблизились к столице. Это оказался действительно большой город для Африки, его глинобитные стены невероятно впечатляющей архитектурной формы, с тяжелыми, большими контрфорсами и гигантами, стоящими на страже на них. Увидев, что мы приближаемся, они закричали, и из ближайших ворот высыпала толпа. Боже мой, что за толпа! К этому времени я уже привык к гигантам, но здесь было словно традиционное шоу Барнума и Бейли. Множество полугномов, другие похожи на них, но гораздо выше, и нельзя было сказать, были ли эти существа не по годам большими детьми или ужасно низкорослыми взрослыми. Другие зловеще толстые, с руками, похожими на закопченные бараньи ноги, и рулонами жира, катающимися на их стеатопиготных задницах, третьи преждевременно дряхлые и иссохшие, у других уродливый и безобразный вид. Конечно, было много и обычных негров, но достаточно экстраординарных, чтобы почувствовать себя довольно странно. Вскоре после того, как мы вошли внутрь, я вдруг заметил еще кое-что, что казалось необъяснимым – телефонный провод с совершенно хорошими изоляторами, протянутый от дерева к дереву. Телефон в неизвестном африканском городе. Я отказался понимать это.
Но меня ждал еще один сюрприз. Я увидел фигуру, переходящую от одного большого здания к другому – фигуру, безошибочно принадлежащую белому человеку. Во-первых, на нем была одежда из белой парусины и солнцезащитный шлем, во-вторых, у него было бледное лицо. Он обернулся на звук нашей кавалькады и мгновение стоял, разглядывая, а затем направился к нам.
– Приветствую! – крикнул я. – Вы говорите по-английски?
– Да, – ответил он, – но помолчите минутку, – и начал быстро разговаривать с нашими сопровождающими, которые относились к нему с величайшим почтением. Он повернулся ко мне и быстро заговорил:
– Вас отведут в зал совета для осмотра, но я позабочусь о том, чтобы вам не причинили вреда. Это запретная земля для чужаков, и вы должны быть готовы к тому, что вас задержат на некоторое время. Вас пошлют ко мне в здания храма, как только закончатся формальности, и я все объясню. Они хотят получить немного объяснений, – добавил он с сухим смешком. – Кстати, меня зовут Хаскомб, в последнее время я был научным сотрудником больницы Миддлсекса, а теперь религиозный советник Его Величества короля Кегобе.
Он снова рассмеялся и двинулся вперед. Он был интересной фигурой – лет пятидесяти, худощавого телосложения, с тонким лицом, небольшой бородкой и довольно запавшими карими глазами. Что касается выражения его лица, то он выглядел циничным, но в то же время как будто интересовался жизнью.
К этому времени мы были у входа в зал. Наши гиганты выстроились снаружи, за ними стояли мои люди, и только я и вожак прошли внутрь. Опрос был чисто формальным и примечательным главным образом ритуалом и торжественностью, которые характеризовали все действия пары дюжин прекрасно выглядящих мужчин в длинных одеждах, которые были нашими экзаменаторами. Моих людей согнали в какой-то лагерь. Меня сопроводили в маленькую хижину, обставленную в некотором подобии европейского стиля, где я нашел Хаскомба.
Как только мы остались одни, я набросился на него с терзавшими меня вопросами.
– Теперь вы можете сказать мне, где мы находимся? В чем смысл всего этого циркового бизнеса и этого зверинца чудовищ? И как вы сюда попали?
Он оборвал меня на полуслове.
– Это долгая история, так что позвольте мне сэкономить время, рассказав ее по-своему.
Я не собираюсь рассказывать это так, как рассказывал он, но попытаюсь дать более связный отчет, результат многих последующих бесед с ним и моих собственных наблюдений.
Хаскомб был многообещающим студентом-медиком, а после получения степени занялся исследованиями. Сначала он начал с простейших паразитов, но отказался от этого в пользу культуры тканей, от этого он перешел к исследованию рака, а от этого к изучению физиологии развития. Позже была организована большая комиссия по сонной болезни, а Хаскомб, беспокойный и жаждущий путешествий, потянул за ниточки и добился назначения одним из научных сотрудников, отправленных в Африку. На него произвело большое впечатление мнение о том, что дикие животные служили резервуаром для паразитов сонной болезни. Когда он узнал об обширных миграциях животных, он увидел в этом главное возможное средство распространения болезни и попросил разрешения отправиться в глубь страны, чтобы исследовать проблему в целом. Когда Комиссия в целом закончила свою работу, ему разрешили остаться в Африке с еще одним белым человеком и компанией носильщиков, чтобы посмотреть, что он сможет обнаружить. Его белым спутником был лаборант, неразговорчивый унтер-офицер по науке по фамилии Аггерс.
Здесь нет смысла рассказывать об их приключениях. Достаточно того, что они сбились с пути и попали в руки этого же племени. Это было пятнадцать лет назад и теперь Аггерс был давно мертв в результате ранения, нанесенного, когда его поймали, спустя пару лет, при попытке к бегству.
После их поимки они тоже были допрошены в зале совета, и Хаскомб (который по-дилетантски интересовался антропологией, как и большинством других предметов для научных исследований) был очень впечатлен тем, что он описал как чрезвычайно религиозную атмосферу. Все сопровождалось с тщательно продуманной церемонией. Вождь казался скорее жрецом, чем королем, и периодически совершал различные обряды, а священники все время были заняты у какого-то алтаря. Среди прочего, он заметил, что один из их обрядов был связан с кровью. Сначала у вождя, а затем у членов совета по очереди потребовали каплю жизненно важной жидкости, наколотой с кончиков их пальцев, и смесь, содержащаяся в маленьком сосуде, медленно выпаривалась над пламенем.
Некоторые из людей Хаскомба говорили на диалекте, мало чем отличающемся от диалекта их похитителей, и один из них выступал в качестве переводчика. Дела выглядели не слишком благоприятно. Казалось, что страна была "святым местом", а племя – "святой расой". Других африканцев, вторгшихся туда, если не убивали, то обращали в рабство, но по большей части они оставили в покое местных и не нарушали границы. О белых людях, про которых они слышали, но никогда не видели до сих пор, шел спор о том, что делать с ними – убить, отпустить или поработить? Отпустить – противоречило всем их принципам: святое место было бы осквернено, если бы весть об этом распространилась за границами племени. Поработить их – да, но на что они были годны? И Совет, казалось, испытывал инстинктивную неприязнь к этим существам другого цвета. У Хаскомба появилась идея. Он повернулся к переводчику.
– Скажи это: "Ты почитаешь кровь. То же самое делаем и мы, белые люди, но мы делаем больше – мы можем сделать видимой скрытую природу крови в реальности, и с их разрешения я покажу это великое волшебство", – Он подозвал носильщика, который нес его драгоценный микроскоп, настроил его, взял каплю крови с кончика пальца своим ножом и установил его на предметное стекло под покровным стеклом.
Вожди были явно заинтересованы. Они перешептывались друг с другом.
– Покажи нам, – наконец приказал вождь,
Хаскомб продемонстрировал свою подготовку с большим интересом, чем когда-либо демонстрировал студентам-медикам первого курса в прежние времена. Он объяснил, что кровь состоял из маленьких людей разного вида, у каждого из которых была своя собственная жизнь, и что наблюдения за ними таким образом, давали нам новую власть над ними. Старейшины были более или менее впечатлены. Во всяком случае, вид этих тысяч телец там, где они раньше ничего не могли видеть, заставил их задуматься, заставил их осознать, что белый человек обладает силой, которая может сделать его хорошим слугой.
Они не стали бы просить показать им собственную кровь из страха, что это зрелище отдаст их во власть тех, кто это видел. Но у них была кровь, взятая у раба. Хаскомб так же попросил птицу и смог вызвать определенный интерес, показав, насколько разными были маленькие люди ее крови.
– Скажи им, – сказал он переводчику, – что у меня есть много других сил и волшебства, которые я покажу им, если они дадут мне время.
Короче говоря, он и его группа были спасены – он сказал, что тогда он узнал, что чувствуешь, когда судья говорит: "Заключен под стражу на неделю".
Его привлек один из старейших государственных деятелей племени – высокий, могучего вида мужчина средних лет и он был приятно удивлен, когда этот человек пришел на следующий день, чтобы повидаться с ним. Позже Хасеомбе прозвал его принцем-епископом за сочетание качеств государственного деятеля и священнослужителя, его настоящее имя было Бугала. Ему так же не терпелось узнать побольше о таинственных силах и возможностях Хаскомба, как Хаскомбу узнать все, что мог, о людях, в чьи руки он попал, и они встречались почти каждый вечер и разговаривали далеко за полночь.
Расспросы Бугалы были так же мало продиктованы чисто академическим любопытством, как и расспросы Хаскомба,. Впечатленный микроскопом, а еще больше тем эффектом, который он оказал на его соплеменников, он стремился выяснить, не сможет ли он, используя силы белого человека, обеспечить себе продвижение. В конце концов, они заключили сделку. Бугала позаботится о том, чтобы с Хаскомбом не случилось ничего плохого. Но Хаскомб должен предоставить свои ресурсы и возможности в распоряжение Совета и Бугала позаботится о том, чтобы устроить все так, чтобы он сам извлек выгоду. Насколько мог понять Хаскомб, Бугала хотел провести радикальное изменение национальной религии, своего рода реформацию, основанную на фокусах Хаскомба и что он станет Верховным жрецом этой измененной системы.
У Хаскомба было чувство юмора, и это было приятно. Казалось совершенно очевидным, что они не смогут сбежать, по крайней мере, в настоящее время. Если это так, почему бы не воспользоваться возможностью провести небольшую исследовательскую работу за государственный счет – возможностью, о которой он и ему подобные так горячо добивались дома? Его мысли начали убегать вместе с ним. Он выяснит все, что сможет, об обрядах и суевериях племени. С помощью своих знаний и научного мастерства он поднял бы детали этих обрядов, выражение этих суеверий, всю физическую сторону их религиозности на новый уровень, который должен был бы показаться им поистине чудесным.
Не стоило бы мне утруждать себя рассказом обо всех переговорах, фальстартах, недоразумениях. В конце концов он получил то, что хотел – здание, которое можно было использовать как лабораторию, неограниченный запас рабов для низших и священников для высших обязанностей лаборантов и обещание, что, когда его научные запасы будут исчерпаны, они сделают все возможное, чтобы обеспечить его другими с побережья – обещание, которое скрупулезно выполнялось, так что он никогда не испытывал недостатка в том, что можно было купить за деньги.
Затем он усердно занялся изучением их религии и обнаружил, что она строилась вокруг нескольких основных мотивов. Из них центральным была вера в божественность и огромную важность Царя-жреца. Вторая была формой поклонения предкам. Третьим был культ животных, в частности наиболее гротескных видов африканской фауны. Четвертым был секс, с вариациями. Хаскомб размышлял над этими фактами. Культура тканей, экспериментальная эмбриология, эндокринное лечение, искусственный партеногенез. Он засмеялся и сказал себе: "Ну, по крайней мере, я могу попытаться, и это должно быть забавно".
Вот так все и началось. Возможно, лучшим способом дать некоторое представление о том, как это развивалось, будет для меня рассказать о своих собственных впечатлениях, когда Хаскомб водил меня по своим лабораториям. Целый квартал города был полностью посвящен религии – это показалось мне чрезмерным, но Хаскомб напомнил мне, что Тибет тратит пятую часть своих доходов на топленое масло, которое сжигают перед его святынями. Лицом к главной площади был главный храм, достаточно впечатляюще построенный из твердой глины. По обе стороны располагались покои, где обитали слуги богов и распорядители священных обрядов. Позади находились лаборатории Хаскомба, некоторые из которых были построены из глины, другие, под его более поздним руководством, из дерева. Они охранялись днем и ночью патрулями великанов и были расположены в виде ряда четырехугольников. В одном четырехугольнике был бассейн, который служил аквариумом, в другом – вольеры и большие курятники, еще в одном – клетки с различными животными, в четвертом – маленький ботанический сад. Позади находились конюшни с десятками голов крупного рогатого скота и овец и что-то вроде экспериментального отделения для людей. Он отвел меня в ближайшее из зданий.
– Это, – сказал он, – известно людям как Фабрика (трудно передать точный смысл этого слова, но оно буквально означает место производства), Фабрика Царствования или Величия и Источник Бессмертия Предков.
Я огляделась и увидела взводы пышнотелых и сияющих африканских женщин, прилично, но необычно одетых в облегающие белые платья и чепчики и в резиновых перчатках. Повсюду были видны микроскопы, а также различные сосуды, из которых выходил пар. Задняя часть комнаты была отгорожена деревянной ширмой, в которой был ряд стеклянных дверей и эти двери открывались в перегородки, на каждой из которых было написано название на этом непонятном языке, и в каждой было несколько предметов, подобных тому, который, как я видел, великан вынул из корзины перед тем, как нас схватили. Трубы окружали это помещение и, по-видимому, распределяли тепло от огня в одном из углов.
– Фабрика величия! – воскликнул я. – Источник Бессмертия! Какого черта вы имеете в виду?
– Если вы предпочитаете более прозаичное название, – сказал Хаскомб, – я бы назвал это Институтом религиозной культуры тканей.
Мои мысли вернулись к тому дню в 1918 году, когда друг-биолог повел меня в Нью-Йорке посмотреть знаменитый Рокфеллеровский институт и при слове "культура тканей" я снова увидел перед собой доктора Алексис Каррелл и отряды одетых в белое американских девушек, делающих культуры, стерилизующих, микроскопирующих, инкубирующих и все остальное. Институт Хаскомба был, правда, не так хорошо оборудован, но в нем было еще больше сотрудников, хотя и разного цвета кожи.
Хаскомб начал свои объяснения.
– Как вы, вероятно, знаете, "Золотая ветвь" Фрейзера познакомила нас с идеей священного царя-жреца и показала, насколько фундаментальной она была в первобытных обществах. Благополучие племени считается неразрывно связанным с благополучием Короля, и принимаются чрезвычайные меры предосторожности, чтобы уберечь его от вреда. В этом королевстве в старые времена королю едва ли разрешалось ступить на землю, чтобы он не потерял божественность, его подстриженные волосы и обрезка ногтей были доверены одному из самых важных государственных чиновников, чьей обязанностью было тайно похоронить их на случай, если какой-нибудь враг вызовет болезнь или смерть короля, используя их в ритуалах черной магии. Если кто-то из низших кровей наступал на тень Короля, он платил за это своей жизнью. Каждый год раба на неделю делали псевдокоролем, позволяли ему пользоваться всеми королевскими привилегиями и обезглавливали в конце его краткой славы и предполагалось, что таким образом он избавлял от болезней и несчастий, которые могли обрушиться на короля.
– Прежде всего я настроил свой аппарат и с помощью Аггерса преуспел в получении хороших культур, сначала тканей цыплят, а затем, с помощью экстракта эмбрионов, различных тканей взрослых млекопитающих. Затем я отправился к Бугале и сказал ему, что я мог бы повысить безопасность, если не короля как личности, то, по крайней мере, жизни, которая была в нем, и я предположил, что это было бы одинаково удовлетворительно с теологической точки зрения. Я указал, что если бы он решил стать хранителем вспомогательных жизней короля, он занял бы гораздо более важное положение, чем камергер или хранитель священных обрезков ногтей, и мог бы сделать этот пост самым влиятельным в королевстве.
– В конце концов мне разрешили (под угрозой смерти, если произойдет что-то нехорошее) удалить небольшие участки подкожной соединительной ткани Его Величества под местной анестезией. В присутствии собравшейся знати я поместил фрагменты этого в питательную среду и показал им их под микроскопом. Затем культуры были помещены в бикобатор под охраной, сменяемой каждые восемь часов, полудюжины воинов. Через три дня, к моей радости, все они прижились и показали обильный рост. Я видел, что Совет был впечатлен, и разразился великолепной речью, указав, что этот рост представляет собой фактическое увеличение величины божественного начала, присущего королевской власти и, более того, что я могу увеличивать его бесконечно. С этими словами я разрезал каждую из своих культур на восемь частей и подкультурил все части. Их снова поместили под охрану и снова обследовали через три дня. Не все из них воспользовались этим временем, и было несколько перешептываний и сердитых взглядов на том основании, что я убил некоторых из Короля, но я указал на то, что король все еще был Королем, что его маленькая рана полностью зажила и что любые успешные культуры представляют собой дополнительную святость и защиту для государства. Я должен сказать, что они были очень разумны и обладали хорошей теологической проницательностью, поскольку сразу поняли намек.
– Я указал Бугале, и он без особого труда убедил остальных, что теперь они могут пренебречь некоторыми из старых положений доктрины царствования. Самой важной новой идеей, которую я смог внедрить, было массовое производство. Наша цель состояла в том, чтобы бесконечно размножать ткани Короля, чтобы гарантировать, что часть их защитной силы должна находиться повсюду в стране. Таким образом, сосредоточившись на количестве, мы могли бы позволить себе снять некоторые ограничения на образ жизни короля. Это, конечно, было приятно королю, а также Бугале, который увидел себя обладающим немыслимой силой. Можно было бы предположить, что такое нововведение встретило бы большое сопротивление просто из-за того, что оно было инновацией, но я должен признать, что эти люди очень выгодно отличались от среднего делового человека отсутствием предрассудков.
– Определившись таким образом с принципом, у меня было много споров с Бугалой относительно наилучших методов вовлечения массы населения в нашу схему. Какая возможность для научной рекламы! Но, к сожалению, население не умело читать. Однако военная пропаганда очень хорошо работала в более или менее неграмотных странах – так почему и не здесь тоже?
Хаскомб организовал серию публичных лекций в столице, на которых он продемонстрировал королевские ткани толпе, которую королевские герольды пригласили на место выступления. Внушительная группа слушающих всегда поставлялась из рядов знати. Лектор объяснил, как важно для общины становиться обладателем все больших и больших запасов священной ткани. К сожалению, подготовка была трудоемкой и дорогостоящей, и им всем пришлось протянуть руку помощи. Соответственно, было решено, что каждому, кто подпишется на корову или буйвола или их эквивалент, трех коз, свиней или овец, будет предоставлена часть "королевского тела", красиво установленная в подставке из черного дерева. Субкультурация проводилась бы в определенные часы и дни, и было бы обязательно отправлять культуры на обновление. Если бы по какой-либо небрежности ткань погибла, обновление не производилось бы. Подписка давала получателю права на субкультуру в течение года, но, конечно, была возобновляемой. Таким образом, не только всеобщность Короля была бы значительно увеличена на благо всех, но и каждый носитель культуры обладал бы действительной частью Его Величия и имел бы бесконечную радость и привилегию помогать своими собственными усилиями умножению божественности.
Тогда они также могли бы послужить своей стране, посвятив государству дочь. Этих молодых женщин государство приютило бы и накормило, а также обучило бы технике священной культуры. Кандидаты будут отбираться в соответствии с общей пригодностью, но, конечно, кроме того, от них потребуется добиться отличия на экзамене по принципам религии. Они будут приниматься на испытательный срок в шесть месяцев. После этого они получили бы постоянный статус с титулом Сестер Священной Ткани. Исходя из этого, с возрастом, опытом и заслугами, они могли ожидать продвижения в ранге матерей, бабушек, прабабушек и великих прародительниц того же самого. Заслуги и выгода, которые они получили бы от тесного контакта с источником всех благ, перешли бы к их семьям.
Схема сработала как лесной пожар. Хлынули свиньи, козы, крупный рогатый скот, буйволы и негритянские девушки. В следующем году схема была распространена на всю страну и передвижная лаборатория еженедельно совершала обходы.
К концу третьего года в стране едва ли оставалась семья, которая не обладала бы хотя бы одной священной культурой. Остаться без него было бы все равно что остаться без брюк или, по крайней мере, без шляпы18 на Пятой авеню. Таким образом, Бугала осуществил реформу национальной религии, возвел себя на престол как самую важную личность в стране и прочно закрепил прикладную науку и Хаскомба в организации государства.
Воодушевленный своим успехом, Хаскомб вскоре решил захватить и ветвь религии основанную на поклонении предкам. Было сделано публичное заявление, в котором указывалось, насколько более удовлетворительным было бы, если бы можно было поклоняться не просто обугленным костям своих предков, но частицам их, все еще реально живущим и растущим. Поэтому все, кто хотел бы извлечь выгоду из предприятия Государственного департамента Бугалы, должны были привести своих старших родственников в лабораторию в определенные часы, и фрагменты были бы безболезненно извлечены для культивирования.
Это тоже оказалось очень привлекательным для среднестатистического гражданина. Иногда, правда, дедушки или престарелые матери приходили в состоянии негодования и протеста. Однако это не имело значения, поскольку, согласно закону, как только детям исполнялось двадцать пять лет, на них возлагалась не только обязанность поклоняться своим предкам, живым или мертвым, но и также был дан полный контроль над ними, чтобы все обряды могли быть должным образом выполнены для большей безопасности общего блага. Более того, предки вскоре обнаружили, что сама операция была пустяковой, и, более того, однажды выполненная, она давала желаемые результаты. Ибо их потомки предпочли сразу сосредоточиться на культуре которой они продолжали бы поклоняться после того, как старики ушли, и таким образом оставили своих родителей, бабушек и дедушек намного свободнее, чем раньше, от надоедливых ограничений, которые во все века окружали все официально святое.
Таким образом, почти у каждого очага в королевстве, вместо старомодных рядов красных банок, содержащих сожженные останки того или иного из предков семьи, новое поколение увидело растущую коллекцию семейных слайдов. Каждый из них должен был быть извлечен и благоговейно осмотрен в час молитвы. "Дедушка не растет в этом году", – возможно, услышали бы вы слова молодого чернокожего приверженца религии, отец семейства молился бы над кусочком ткани и если бы это не помогло, его забрали бы обратно на фабрику для омоложения. С другой стороны, какое ликование, когда в культурах пробудился ритм активности! Рост со стороны прабабушкиных тканей снова вызывал в памяти ее морщинистую старую улыбку и иногда казалось, что все одно конкретное поколение одновременно было охвачено импульсом роста, как будто объединяясь, чтобы благословить своих набожных потомков.
Чтобы справиться с возможностью вымирания культур, Хаскомб открыл центральное хранилище, где хранились дубликаты каждого штамма, и именно это хранилище тканей привлекло мое внимание в задней части лаборатории. Он заверил меня, что раньше такой коллекции никогда не существовало. Не некрополь, а гистополис, если можно так выразиться – не кладбище, а место вечного роста.
Вторая выставка была посвящена эндокринным продуктам, африканской Броне, и в народе ее называли "Фабрикой служителей Святынь".
– Здесь, – сказал он, – вы не найдете много нового. Вы знаете повальное увлечение железами, которое происходило дома много лет назад, и его результаты в виде многоклеточных препаратов, нового вида патентованных лекарств и популярной литературы, которая угрожала превзойти фрейдистов и объяснить человеческое поведение полностью на основе желёзного строения, вообще без привязки к разуму.
– Мне нужно было только применить свои знания сравнительно простым способом. Первым делом я хотел показать Бугале, как с помощью многократных инъекций прегипофиза я могу заставить обычного ребенка вырасти в гиганта. Это понравилось ему, и он воплотил идею священного телохранителя. Они все действительно гигантского роста, совершенно затмевающие гренадеров Фридриха.
– Однако я расширил знания в нескольких направлениях. Я воспользовался тем фактом, что их религия почитает чудовищные и слабоумные формы человеческих существ. Это, конечно, обычное явление во многих странах, где считается, что полоумные вдохновляются свыше, а карлики – объект суеверного благоговения. Поэтому я принялся за работу по созданию различных новых типов. Используя особый экстракт коры надпочечников, я произвел на свет детей, которые были бы ровней младенцу Геркулесу и, действительно, выглядели скорее как нечто среднее между ним и помошником пивовара. Вводя тот же экстракт девочкам-подросткам, я смог обеспечить им самые пышные усы, после чего они нашли себе применение в качестве пророчиц.
– Вмешательство в постпитуитарную систему привело к удивительным случаям ожирения. Этим, а также страстью мужчин к полноте своих женщин, воспользовался Бугала и, я полагаю, заработал целое состояние, продавая в качестве наложниц женщин-рабынь, с которыми обращались подобным образом. Наконец, с помощью другого воздействия на гипофиз я, наконец, овладел секретом настоящей карликовости, при которой сохраняются идеальные пропорции.
– Из этих произведенных людей карлики остаются послушниками в храме, группа тучных молодых леди образует своего рода Общество девственниц-весталок с особыми религиозными обязанностями, которые, как воплощение национального идеала красоты, они должны выполнять с особым благоприятным эффектом и группа гигантов формирует нашу регулярную армию.
– Тучные Девственницы поставили передо мной проблему, которую, признаюсь, я еще не решил. Как и все расы, которые придают большое значение сексуальному наслаждению, эти люди испытывают соответственно преувеличенное почтение к девственности. Поэтому мне пришло в голову, что если бы я мог применить великое открытие Жака Леба по искусственному партеногенезу к человеку, или, если быть точным, к этим юным леди, я смог бы вырастить расу весталок, самовоспроизводящихся, но всегда девственных, к которым в абсолютной форме следует относиться с почтением о котором я только что говорил. Видите ли, я всегда должен помнить, что нехорошо предлагать какое-либо направление работы, которое не принесет пользы национальной религии. Я полагаю, что государственные исследования столкнулись бы с примерно такими же трудностями в действительно демократическом государстве. Что ж, это, как я уже сказал, данную проблему я еще не преодолел. Я продвинулся в этом вопросе на шаг дальше, чем Батайон с его лягушками-сиротами, и вызвал партеногенез в яйцах рептилий и птиц, но пока у меня ничего не вышло с млекопитающими. Однако я еще не сдался!
Затем мы перешли в следующую лабораторию, которая была полна самых невероятных чудовищных животных.
– Эта лаборатория самая забавная, – сказал Хаскомб. – Её официальное название – "Дом живых идолов". Здесь я снова просто взял доминирующую черту населения и использовал ее как вывеску для научного исследования. Я уже говорил вам, что они всегда любили гротеск в животных и использовали самые причудливые формы в виде маленьких статуэток из глины или слоновой кости в качестве фетишей.
– Я подумал, что хотел бы посмотреть, не может ли искусство улучшить природу, и решил вспомнить свою экспериментальную эмбриологию. Не используйте только самые простые методы. Я использую пластичность самых ранних стадий, чтобы создать двуглавых и циклопических монстров. Это, конечно, было сделано много лет назад в "тритонах" Шпемана и "рыбе" Стокарда, и я просто применил методы массового производства мистера Форда к их результатам. Но мои фирменные блюда – трехголовые змеи и жабы с дополнительной головой, указывающей на небо. Первые немного сложны, но на них большой спрос, и они стоят хорошую цену. С лягушками проще – я просто применяю методы Харрисона к эмбриональным головастикам.
Затем он провел меня в последнее здание. В отличие от других, этот не содержал никаких признаков ведущихся исследований, но был пуст. Помещение было задрапировано черными портьерами и освещалось только сверху. В центре стояли ряды скамеек черного дерева, а перед ними на подставке – сверкающий золотой шар.
– Здесь я начинаю свою работу над усиленной телепатией, – сказал он мне. – Когда-нибудь ты должен прийти и посмотреть, что это такое, потому что это действительно интересно.
Вы можете себе представить, что я был довольно сильно ошеломлен этим набором чудес. Каждый день я беседовал с Хаскомбом, и постепенно эти беседы стали традиционными событиями нашей повседневной жизни. Однажды я спросил, оставил ли он надежду сбежать. Он выказал странную нерешительность в ответе. В конце концов он сказал:
– По правде говоря, мой дорогой Джонс, я действительно почти не думал об этом последние несколько лет. Сначала это казалось настолько невозможным, что я сознательно выбросил это из головы и со все большей энергией, я бы даже сказал, яростью, принялся за свою работу. И теперь, клянусь душой, я не совсем уверен, хочу ли я сбежать или нет.
– Не хочу! – воскликнул я, – Безусловно, вы не можете так думать!
– Я так не уверен, – возразил он. – Чего я больше всего хочу, так это продвинуться вперед в этой моей работе. Друг, ты не представляешь, какой у меня шанс! И все это растет так быстро – я вижу впереди разнообразные возможности.
И он замолчал.
Однако, хотя я был достаточно заинтересован в его прошлых достижениях, я не чувствовал желания жертвовать своим будущим ради его извращенных интеллектуальных амбиций. Но он не хотел оставлять свою работу.
Эксперименты, которые больше всего будоражили его воображение, были теми, которые он проводил в области массовой телепатии. Он получил медицинское образование в то время, когда аномальная психология была еще очень непопулярна в Англии, но, к счастью, ему довелось познакомиться с молодым врачом, который был увлеченным исследователем гипноза, через которого он познакомился с некоторыми великими пионерами, такими как Брамуэлл и Вингфилд. В результате он сам стал сносным гипнотизером, неплохо разбиравшимся в трудах на эту тему.
В первые дни своего плена он заинтересовался священными танцами, которые совершались каждую ночь полнолуния и считались умилостивлением небесных сил. Все танцоры принадлежат к особой секте. После серии захватывающих па, символизирующих различные виды деятельности: погоню, войну и любовь, лидер ведет свою группу к церемониальной скамье. Затем он начинает делать им пассы, и что произвело на Хаскомба впечатление, так это то, что им хватило нескольких секунд, чтобы в глубоком гипнозе откинуться назад, прислонившись к перилам из черного дерева. По его словам, это напомнило о самых поразительных случаях коллективного гипноза, зарегистрированных французскими учеными. Затем лидер прошел от одного конца скамьи к другому, прошептав короткую фразу в каждое ухо. Затем он, согласно незапамятному обряду, подходил к Царю-жрецу, и, громко воскликнув: "Повелитель Величия, прикажи, что ты пожелаешь, чтобы исполнили твои танцоры", царь после этого отдавал приказ о каком-то действии, которое ранее держалось в секрете. Приказ часто состоял в том, чтобы принести какой-нибудь предмет и положить его в лунное святилище, или сражаться с врагами государства, или (и это было то, что больше всего нравилось всем) быть каким-нибудь животным или птицей. Какой бы ни была команда, загипнотизированные люди подчинились бы ей, потому что прошептанные слова вождя были приказом слушать и выполнять только то, что сказал король. И самые странные сцены были бы свидетелями, когда они бежали, совершенно не обращая внимания на все на своем пути, в поисках тыкв или овец, которые они были призваны добывать, или символически нападали на невидимых врагов, или бросались на четвереньки и рычали, как львы, или скакали, как зебры, или танцевали, как журавли. Команда выполнена, они стояли, как колоды или камни, пока их предводитель, перебегая от одного к другому, не коснался каждого пальцем и не кричал "Проснись". Они просыпались и, хромая, но сознавая, что были сосудами неизвестного духа, приплясывая, возвращались в свою особую хижину или общее здание.
Эта восприимчивость к гипнотическому внушению поразила Хаскомба, и он получил разрешение более тщательно проверить исполнителей. Вскоре он установил, что люди, как раса, чрезвычайно склонны к диссоциации, и их можно с большой легкостью погрузить в глубокий гипноз, но гипноз, при котором подсознание, хотя и полностью отрезано от бодрствующего "я", включает части личности, не сохраненные в гипнотических "я" европейцев. Как и большинство тех, кто порхал вокруг свечи психологии, он интересовался понятием телепатии и теперь, имея под рукой этот запас гипнотических испытуемых, он начал реальное исследование проблемы.
Выбирая своих испытуемых, он вскоре смог продемонстрировать существование телепатии, делая внушения одному загипнотизированному человеку, который передавал их без физического посредничества другому на расстоянии. Позже, и это стало кульминацией его работы, он обнаружил, что, когда он делал внушение нескольким испытуемым одновременно, телепатический эффект был намного сильнее, чем если бы он делал это по одному человеку за раз – загипнотизированные умы усиливали друг друга.
– Я стремлюсь к сверхсознанию, – сказал Хаскомб, – и у меня уже есть его зачатки.
Должен признаться, что я был почти так же взволнован, как и Хаскомб, открывшимися таким образом возможностями. Конечно, казалось, что он был прав в принципе. Если все испытуемые находились практически в одинаковом психологическом состоянии, наблюдались необычайные усиливающие эффекты. Поначалу достичь подобия такого состояния было очень трудно, однако постепенно мы обнаружили, что можно настроить гипнотизируемых субъектов на одну и ту же частоту, если можно использовать метафору, и тогда началось настоящее веселье.
Прежде всего, мы обнаружили, что с увеличением усиления мы можем передавать телепатию на все большие и большие расстояния, пока, наконец, мы не сможем передавать команды из столицы до национальной границы, почти на сто миль. Затем мы обнаружили, что субъекту не обязательно находиться в состоянии гипноза, чтобы получить телепатическую команду. Таким образом, можно было повлиять почти на всех, но особенно на тех, у кого был ровный темперамент. Однако самым необычным из всех было то, что мы сначала окрестили "ближними эффектами", поскольку их передача на расстояние была признана возможной только позже. Если бы после того, как Хаскомб предложил какую-нибудь простую команду большой группе загипнотизированных субъектов, он или я подошли бы прямо к ним, мы испытали бы самое необычное ощущение, как будто какая-то сверхчеловеческая личность повторяет команду угрожающим и подавляющим образом, и, в то время как мы одной частью себя чувствовали, что мы не могли выполнять команду, с другой стороны мы чувствовали себя так, как будто мы были лишь частью команды или чего-то гораздо большего, чем мы сами, тем, что командовало нами. И это, утверждал Хасеомбе, было первым реальным началом сверхсознания.
Бугале, конечно, нужно было все обдумать. Хасеомбе, помня о старом тибетском молитвенном колесе, предположил, что в конечном итоге он сможет вызвать гипноз у всего населения, а затем передать молитву. Это гарантировало бы, например, что ежедневная молитва действительно произносилась всем населением и, более того, произносилась бы одновременно, что, несомненно, значительно повысило бы ее эффективность. И это дало бы возможность во времена бедствий или сражений поддерживать всю совместную молитвенную силу народа в течение длительного времени.
Бугала очень заинтересовался этим. Он видел себя, с помощью этого ментального механизма, внедряющим такие идеи, какие он хотел, в мозговые оболочки своего народа. Он уже увидел себя, желающего отдать приказ и все население, выходящее из транса, чтобы выполнить его. Ему снились сны, перед которыми владелец газетного синдиката, даже директор отдела пропаганды в военное время, был бы бледен и робок. Естественно, он сам пожелал получить личные инструкции по этим методикам и, столь же естественно, мы не могли отказать ему, хотя, должен сказать, я часто испытывал некоторое беспокойство по поводу того, что он может предпочесть, если когда-нибудь решит отказаться от Хаскомба и начать экспериментировать самостоятельно. Это, в сочетании с моим постоянным стремлением убраться подальше от этого места, заставило меня снова озираться в поисках средств побега. Тогда мне пришло в голову, что именно этот метод, о котором у меня были такие мрачные предчувствия, мог бы сам по себе стать ключом от нашей тюрьмы.
Итак, однажды, после того, как Хаскомб разозлился на то, какой потерей для человечества было бы позволить этому великому открытию умереть вместе с ним в Африке, я взялся за дело всерьез.
– Мой дорогой Хаскомб, – сказал я, – вы должны выбраться из этого дома. Что мешает вам сказать Бугале, что ваши эксперименты почти увенчались успехом, но что для определенных проверок в вашем распоряжении должно быть гораздо большее количество испытуемых? Затем вы можете получить отряд из двухсот человек, и после того, как вы настроите их, поддержка будет настолько велика, что в вашем распоряжении будет ментальная сила, достаточно большая, чтобы воздействовать на все население. Затем, конечно, в один прекрасный день мы должны поднять потенциал нашей ментальной батареи до максимально возможного уровня и направить через нее общее гипнотическое воздействие. Вся страна, мужчины, женщины и дети, погрузилась бы в ступор. Затем мы должны приказать нашей экспериментальной группе транслировать сон на неделю. Телепатическое сообщение будет передано каждому из тысяч разумов, восприимчиво ожидающих его, и укоренится в них, пока все население не станет единым сверхсознанием, осознающим только одну мысль – сон, в который мы погрузим их.
Читатель, возможно, спросит, как мы сами рассчитывали вырваться из когтей созданного нами сверхсознания. Что ж, мы обнаружили, что металл относительно невосприимчив к телепатическому эффекту, и приготовили для себя что-то вроде жестяной кафедры, за которой мы могли стоять, проводя эксперименты. Это, в сочетании с колпачками из металлической фольги, значительно уменьшило воздействие на нас самих. Мы не сообщили Бугале об этом свойстве металла.
Хаскомб молчал. Наконец он заговорил.
– Мне нравится эта идея, – сказал он. – Мне нравится мысль, что если мое открытие даст мне возможность сбежать, то я когда-нибудь вернусь в Англию и получу научное признание.
С этого момента мы усердно работали над совершенствованием нашего метода и наших планов. Примерно через пять месяцев все казалось благоприятным для этого. У нас были упакованы провизия и компасы. Мне разрешили оставить свою винтовку, пообещав, что я никогда не буду ее заряжать. Мы подружились с некоторыми людьми, которые ходили торговать на побережье, и получили от них всю возможную информацию о маршруте, не вызывая у них подозрений.
Наконец, наступила ночь. Мы собрали наших людей, как будто для обычной практики, и после того, как был наведен гипноз, начали настраивать их. В этот момент без предупреждения вошел Бугала. Случилось то, чего мы боялись, но не было никаких возможностей предотвратить это.
– Что нам делать? – прошептал я Хаскомбу по-английски.
– Идите прямо вперед и будьте внимательны, – был его ответ. – Мы можем усыпить его вместе с остальными.
Итак, мы поприветствовали его и предоставили ему место как можно ближе к плотным рядам людей. Наконец приготовления были закончены. Хаскомб взошел на кафедру и сказал:
– Все внимание на слова, которые которые вы слышите.
Тела людей слегка напряглись.
– Спать! – сказал Хаскомб. – Сон – это приказ, прикажи всем на этой земле спать беспробудно.
Бугала вскочил с восклицанием, но вводная уже начала действовать.
Мы, благодаря нашей металлической защите, были неуязвимы. Но Бугала был поражен всей силой ментального потока. Он беспомощно откинулся на спинку стула. Несколько минут его необыкновенно сильная воля сопротивлялась этому приказу. Хотя он не мог пошевелиться, его сердитые глаза были открыты. Но в конце концов он сдался и тоже уснул.
Мы, не теряя времени, отправились в путь и много прошли по безмолвной стране. Люди сидели кругом, как восковые фигуры. Женщины сидели и спали у своих ведер с молоком, а корова к этому времени была уже далеко. Толстобрюхие голые дети спали за своими играми. Дома были полны людей, которые спали прямо вокруг своей еды, напоминая знаменитую картину Вордсворта.
Итак, мы пошли дальше, чувствуя себя довольно странно и едва веря в это морфическое состояние, в которое мы ввергли народ. Наконец мы достигли границы, где с большим восторгом миновали неподвижного гигантского пограничника. Еще через несколько миль мы хорошо поели и вздремнули. Наша ноша была довольно тяжелой, и мы решили избавиться от некоторого лишнего веса в виде еды, образцов и наших металлических головных уборов, или средств защиты разума, которые на таком расстоянии и с учетом того, что гипноз был немного ослаблен, были, как мы думали, больше не нужны.
Незадолго до наступления темноты на третий день Хаскомб внезапно остановился и повернул голову.
– В чем дело? – спросил я и добавил, – Вы видели льва?
Его ответ был совершенно неожиданным.
– Нет. Я просто подумал, действительно ли мне не следует возвращаться снова.
– Вернуться снова, – воскликнул я. – Ради чего, во имя Всемогущего Бога, вы хотите это сделать?
– Мне вдруг пришло в голову, что я должен это сделать, – сказал он, – около пяти минут назад. И действительно, если поразмышлать, я не думаю, что у меня когда-нибудь снова появится такой шанс заняться исследованиями. Более того, это опасное путешествие к побережью, и я не думаю, что мы выберемся туда живыми.
Я был совершенно расстроен и выведен из себя и сказал ему об этом. И вдруг, на несколько мгновений, я почувствовал, что тоже должен вернуться. Это было похоже на старого друга нашего детства, голос совести.
– Да, конечно, мы должны вернуться, – с жаром подумал я. Но внезапно я ободрил себя, когда под влиянием разума возникла мысль: "Почему мы должны возвращаться?" Были выдвинуты всевозможные доводы, как бы невидимыми руками, тянущимися из скрытых частей подсознания.
И тогда я понял, что произошло. Бугала проснулся, он стер внушение, которое мы дали сверхсознанию, и на его место вставил другое. Я мог видеть, как он обдумывает это, хитрый дьявол (надо отдать ему должное за ум!), и слышать, как он, сделав свои пассы, шепчет народу в предписанной форме свое новое внушение: "Желание вернуться!", "Возвращайся!". Для большинства жителей эта команда не имела бы никакого значения, потому что они уже были бы дома. Несомненно, некоторые молодые люди на холмах, или гуляющие дети, или девушки, тайно убегающие, чтобы встретиться со своими возлюбленными, сейчас возвращались, напряженные и в сомнамбулическом трансе, в свои дома. Только для них новая команда сверхсознания имела какое-то значение… и для нас.
Я излагаю это пространно и дискурсивно, в данный момент я просто говорю о том, что произошло в мгновение ока. Я сказал об этом Хаскомбу, я доказывал ему, что случилось именно это, что ничто другое не могло бы объяснить внезапную перемену, я умолял его использовать свой разум, придерживаться своего решения и идти дальше. Как я сожалел, что в нашем желании сбросить весь бесполезный вес мы оставили наши металлические, защищающие от телепатии, головные уборы!
Но Хаскомб не захотел или не смог понять мою точку зрения. Я полагаю, что он был гораздо более проникнут всеми чувствами и духом страны и поэтому более восприимчив. Как бы то ни было, он был непоколебим. Он должен вернуться, он знал это, он ясно видел это, это был его священный долг и много другой подобной чепухи. Все это время внушение атаковало и меня и, наконец, я почувствовал, что если я не увеличу дистанцию между собой и этой однозвучной передачи воли, я должен буду поддаться так же, как и он.
– Хаскомб, – сказал я, – я настаиваю, ради Бога, пойдем со мной.
И я взвалил на плечо свой рюкзак и отправился в путь. Я видел, что он был потрясен и сделал несколько шагов вслед за мной. Но, наконец, он повернулся и, несмотря на мои частые остановки и крики ему следовать за ним, побежал в том направлении, откуда мы пришли. Я могу заверить вас, что с мрачной душой я продолжал свой одинокий путь. Я не буду утомлять вас своими приключениями. Достаточно сказать, что наконец я добрался до аванпоста белых, ослабевший от усталости, плохого питания и лихорадки.
Я очень мало рассказал о своих приключениях, сообщив только, что наша экспедиция сбилась с пути и что мои люди сбежали или были убиты местными племенами. Наконец я добрался до Англии. Но я был сломленным человеком, и глубокое уныние овладело моим разумом при мысли о Хаскомбе и о том, как он был пойман в свои собственные сети. Я так и не узнал, что с ним случилось, и не думаю, что смогу узнать это сейчас. Вы можете спросить, почему я не попытался организовать спасательную экспедицию или почему, по крайней мере, я не представил открытия Хаскомба Королевскому обществу или Метафизическому институту. Я могу только повторить, что я был сломленным человеком. Я не ожидал, что мне поверят, я совсем не был уверен, что смогу повторить наши результаты даже на том же человеческом материале, не говоря уже о людях другой расы, я боялся насмешек и, наконец, меня мучили сомнения относительно того, не будет ли знание массовой телепатии проклятием, а не благословением для человечества.
Однако сейчас я уже пожилой человек и, более того, выгляжу старее для своих лет. Я хочу выбросить эту историю из головы. Кроме того, старики любят читать проповеди, и ты должен простить, любезный читатель, тот проповеднический оборот, который я должен принять. Вопрос, который я хочу поднять, заключается в следующем: доктор Хаскомб достиг непревзойденной силы в ряде областей применения науки – но какой цели служила эта сила? Продолжать утверждать, как это продолжает делать большинство нашей прессы и людей, что увеличение научных знаний и силы само по себе должно быть благом – пустая болтовня. Я предлагаю широкой публике очевидную мораль моей истории и прошу их подумать, что они предлагают делать с мощью, которая постепенно накапливается для них трудами тех, кто трудится, потому что им нравится могущество или потому что они хотят найти истину о том, как все устроено.

Статья в газете The Spectator (29 ноября 1924)

Джулиан С. Хаксли
Новый взгляд на Америку. Негритянская проблема.

До тех пор, пока вы не поживете в южных штатах или, по крайней мере, не поживете где-нибудь в контакте с западными неграми, сможете ли вы хоть сколько-нибудь адекватно осознать, что означает негритянская проблема для Америки.
Даже когда вы останавливаетесь всего на несколько минут в каком-нибудь маленьком провинциальном городке, где чернокожих больше, чем белых, вы склонны испытывать странное чувство — неуверенности, расстроенного знакомого мира. Это почти инстинктивная реакция, реакция на очевидные видимые различия между черным и белым.
При дальнейшем знакомстве вы обнаружите, что различия углубляются. Ум негра так же отличается от ума белого, как черное тело от белого. Старая характеристика «умы детей» совершенно верна. Типичная негритянская служанка, например, прекрасно ладит с детьми по той причине, что ей действительно нравится делать то, что делают дети. Она взрослая, сильная и может позаботиться о них, но ей нравятся истории, которые вы найдете в детских книгах, она любит разговаривать и играть так, как это делают дети. У этой расы есть детская любовь к ярким цветам; негритянский олень в синих брюках Рикитта, горчичная рубашка Колонны, ботинки с бычьей кровью и лицо, похожее на полированную решетку, — великолепное зрелище!
У них есть детская любовь к романтичным и громким именам. Когда-то у меня была «прачка» по имени тетя Минерва, а недавно я познакомился с чернокожими сестрами по имени Женева и Верона; В то время как история о цветной даме, которая хотела назвать всех своих девочек цветами и после временной проверки в поисках имени для седьмой, пришла в голову блестящая идея «Искусственная», — это, по крайней мере, бен тровато (если это не правда, то хорошо придумано).
У них есть детская страсть к переодеванию и подражанию своим так называемым лучшим. На некоторых железных дорогах цветным мужчинам, носящим очки, не разрешается быть носильщиками, потому что девять десятых ношения очков происходит не из-за плохого зрения, а из-за желания выглядеть белым и умным; и мне достоверно известно, что существует процветающая промышленность по изготовлению золотых псевдопробок для прикрепления к совершенно здоровым негритянским зубам.
Они часто по-детски наивны в своем интеллекте. Время от времени я останавливался у своего друга-южанина, который использовал своего повара в качестве экспоната и наглядного урока для доктринеров из Новой Англии. «Принеси мне блюдце, Джулия», — говорил он после разговора о расовом равенстве. и Джулия всегда появлялась с блюдцем, маленькой тарелкой и извинениями за то, что не помнит, что есть что. В шестнадцать лет достойная Джулия была превосходной кухаркой, к тому же матерью незаконнорожденного ребенка, и она не умела считать больше четырех; и я не могу удержаться от того, чтобы не процитировать одно из ее замечаний, сделанных чопорной тетушке моего друга, которая спросила, что за шум был в ее каюте в тот день: «Я не помню, пытался ли мой брат задушить меня за то, что я нахально издевалась над ним, или другая дама родила ребенка...»
Достаточно сходить на собрание в негритянском лагере, чтобы увидеть африканский разум в действии — вопли, танцы, крики и пот, капитуляцию перед самыми сильными эмоциями, экстатическое смешение усталой души Конго с практикой Армии спасения. До сих пор не было найдено удовлетворительного психологического определения расовых различий; это придет, но пока различия очевидны.
Но есть и другая сторона картины. В Соединенных Штатах проживает около одиннадцати миллионов «цветных людей» — около 10 процентов населения. Но эти «цветные» 10 процентов ни в коем случае не являются полностью черными. Теоретически в Соединенных Штатах каждый, у кого есть негр в родословной, является негром, так что потомство всех скрещиваний записывается ниже цветной линии. На самом деле, определенная доля очень бледных помесей умудряется выдавать себя за белых. Когда-то существовало негритянское тайное общество, которое брало на себя задачу выдавать случайных очень белых младенцев, которых менделевское отделение от браков бледных мулаток выдавали за белых; Интересно и то, что американские негры обнаруживают необычайно большой недостаток мужчин по сравнению с женщинами, по-видимому, потому, что мужчинам удается таким образом «отбелить себя» больше, чем женщинам.
Эта обратная утечка, однако, не начинает компенсировать приток белой крови в номинально цветную расу, и эта примесь чрезвычайно усугубила проблему.
Во-первых, чисто физический тип, по-видимому, расстроен. Хотя этот вопрос еще не полностью решен, большинство биологических авторитетов, таких как Дэвенпорт, считают, что то, что мы априори должны ожидать, на самом деле верно, а именно, что менделевская рекомбинация двух наборов факторов, которые совместно создают соответственно хорошо адаптированный негритянский и европеоидный типы, приводит к возникновению всевозможных дисгармоничных организмов. Кроме того, существует несомненный факт, что, вкладывая часть ума белого человека в мулата, вы не только делаете его более способным и честолюбивым (нет достоверных случаев, когда чистокровные чернокожие достигали какого-либо высокого положения), но и усиливаете его недовольство и создаете очевидную несправедливость, если продолжаете обращаться с ним, как с любым чистокровным африканцем. Американский негр создает проблемы из-за американской белой крови, которая в нем есть.
Всем известно положение вещей в прошлом. Рабство: свобода и саквояжники (carpet-bagging), за которыми последовал Джим-Кроу-изм и превращение свободы и равенства в пустые названия: недовольство и трения: линчевания.
(Ковровые мешки (саквояжи) относятся к историческому явлению, произошедшему после Гражданской войны, когда значительное число северян переехало на Юг. Они перевозили свои вещи в сумках, сделанных из прочных узорчатых ковровых материалов, что дало начало термину «саквояжники». Это движение северян было обусловлено множеством факторов, включая экономические возможности, политическую власть и социальную мобильность.
В эпоху Реконструкции саквояжники играли решающую роль в формировании южного общества. Большинство из них были республиканцами, которые рассматривали Реконструкцию как возможность перестроить и перестроить Юг на основе своих собственных ценностей и интересов. Они были причастны к созданию новых политических и социальных систем, которые коренным образом изменили жизнь в регионе. Тем не менее, это также привело к протестам со стороны южан, которые считали, что саквояжники были чужаками, которые пытались навязать свои убеждения региону.
Джим-Кроу-изм (от англ. jim crow — оскорбительное нарицательное название негров в США), с кон. 19 в. система дискриминационных расистских мероприятий и традиций в отношении негритянского населения США.)
Но в последнее время открылся новый этап проблемы. После войны началась миграция негров на север. Как и большинство вещей в жизни, это движение имеет много причин. Отчасти потому, что негритянские солдаты, вернувшиеся после большей свободы и достоинства, которые дала им война, отказались принять расовую дискриминацию так же легко, как раньше; отчасти нехватка рабочей силы во время послевоенного бума, а теперь и ограничение иммиграции; отчасти потому, что наиболее неумолимые из ведущих цветных людей поощряли миграцию до предела, чтобы разорить и отомстить Югу; Во всяком случае, на север прибыло более миллиона негров — от 12 до 20 процентов чернокожего населения Юга — и они все еще прибывают, хотя и не совсем с той же скоростью. В Чикаго есть большой черный пояс; И по мере того, как его жители становятся процветающими, они вторгаются в белые жилые районы, несмотря на угрозы и даже бомбы. Города Огайо полны ими; их число чрезвычайно возросло в Филадельфии и даже в Нью-Йорке. Это расовая миграция в огромных масштабах, сравнимая в наши дни только с теми потоками южных и восточных европейцев, которые пробудили Соединенные Штаты к их репрессивной иммиграционной политике.
Каков будет результат? Мы пока не можем сказать об этом полностью; Но есть и такие одно или два особых следствия, которые интересны. Во-первых, жители Среднего Запада и в меньшей степени янки впервые сталкиваются с неграми в массовом и непосредственном виде; И есть некий мрачный юмор в том, чтобы видеть, как их высокие моральные принципы и прекрасный теоретический эгалитаризм растворяются под напряжением. В большинстве северных городов, захваченных неграми, были введены ограничения «Джима Кроу» — либо в виде закона, либо, столь же эффективно, как внеправовая практика. В Чикаго и других местах были расовые беспорядки. Несмотря на то, что их новые чернокожие граждане облегчают ситуацию с рабочей силой, Север в целом определенно не любит их, и это демонстрирует.
Тем временем Юг обеспокоен, очень обеспокоен своей собственной ситуацией с рабочей силой. Считалось само собой разумеющимся, что негр должен жить там, где он жил всегда; Но когда он уходит, вакуум вызывает отвращение. Юг пытается удержать его уговорами, уговорами, силой, повышением заработной платы. Нет никаких сомнений в том, что миграция на север будет означать улучшение для чернокожих, которые остаются на юге.
Есть и попытка заполнить вакуум еще одной «низшей расой» – мексиканцами. Для мексиканцев нет квот на иммиграцию, как и для других народов американского континента. Но существуют строгие законы, касающиеся грамотности и других качеств всех иммигрантов, которые не допускают 95 процентов мексиканских рабочих. Тем не менее, граница огромна, и контрабанда людей проста, и, легально или нет (обычно иначе), мексиканцы продолжают прибывать.
Все это только изменило и, возможно, усложнило проблему, но сама проблема никуда не делась. Что будет с одиннадцатью миллионами «афроамериканцев», как цветная интеллигенция любит (и не без оснований) называть негров? Во-первых, давайте с облегчением отметим, что, вопреки распространенному мнению, они растут не быстрее, чем белые. Кроме того, есть некоторые свидетельства того, что на Севере они, как правило, вымирают быстрее. С другой стороны, эта смертность, несомненно, будет избирательной и, несомненно, будет тяжелее сказываться на угольно-черном негре, чем на мулате. Это не решит проблему.
Существуют различные альтернативы. Отправить их всех обратно в Африку. Да, но какая часть Африки их приняла, и где корабли, которые их перевезут? Идея смешнее, чем репарации! Среди самих негров многие предпочли бы Бразилию как землю обетованную; но в Бразилии есть иммиграционные законы, которые не пускают негров, и маловероятно, мягко говоря, что Соединенные Штаты изобретут доктрину супер-Монро, чтобы заставить ее принять их.
Продолжая теперешнюю линию теоретического равенства, но равенство настолько теоретично, расовые предрассудки так сильны и глубоко обоснованы, и не без значительной доли здравого социального и биологического инстинкта, несмотря на его часто неудачные проявления. Это может быть хуже некуда; Но если это так, то неприятности будут продолжаться долго-долго.
Попытаться провести какую-то форму региональной сегрегации, отдав неграм целые районы, в которых они будут господствовать и быть исключительными; но опять-таки, кто будет планировать и осуществлять необходимую экспатриацию белых? И будет ли такая черная империя в империи практичной и безопасной? Может быть, поможет некоторая степень частичной сегрегации — фактическое признание негритянских приходов, поселков или округов, создание общественного мнения, которое будет рассматривать такие места не как опасность, а как помощь.
Но ни одним из этих путей проблема не будет решена. Д-р Грегори в своем президентском обращении к географам в Британской ассоциации этим летом сделал еще одно предложение. Миграция южных негров на север началась и не прекратится в течение некоторого времени; есть также некоторые признаки миграции в города негров. В образовавшуюся таким образом экономическую пустоту мексиканцы, как мы видели, уже втянуты. Вполне вероятно, что этот процесс будет продолжаться, и в дальнейшем многие иммигранты из Южной Европы, которые сейчас находятся к северу от линии Мейсона-Диксона, будут тянуться на юг. Они более приспособлены к жаре, чем североевропейские стаи, и многие из них будут рады стране после фабричной жизни. Но южноевропейские племена, по-видимому, не имеют особых предубеждений против смешанных браков с цветными расами; И если они вторгнутся на Юг, то, по крайней мере, на карте произойдет массовое смешение, так что большая часть населения не будет ни североевропейской, ни южноевропейской, ни центральноамериканской, ни испанской, ни индейской, ни негритянской, а будет новой смешанной расой. Это потребовало бы времени; Но если бы это когда-нибудь произошло, было бы невозможно провести четкую цветную линию, и Соединенные Штаты были бы вынуждены разделить себя на два основных района: один на Юге, где не было различия по цвету кожи, и другой на Севере, где негров можно было бы не пускать или, по крайней мере, не допускать никаких привилегий. Только так сегрегация может стать реальностью.
Это может показаться химерическим. Все, что можно сказать, это то, что до сих пор в мире происходили более странные вещи. Между тем, проблема стоит остро и, скорее всего, останется таковой в течение некоторого времени. Не следует забывать, что большая часть белой крови, которая теперь обречена циркулировать ниже цветной линии, происходит через незаконные союзы от самых аристократических семей в Америке — южных плантаторов, Основная масса южных негров презирала и до сих пор презирает «бедный белый мусор», прозябающий в поясе «малярия плюс желудочные черви».
Афроамериканец смешанного происхождения часто способен и может глубоко чувствовать. На недавнем конгрессе негров один из ораторов сказал, что для негров настало время создать для себя новую религию с черным Богом и белыми дьяволами. Как бы Вольтер обрадовался этому замечанию! Но рабство действительно принесло свое собственное возмездие.