Глава 6. Знание и его подделки (Knowledge and its counterfeits)

В контексте мира, который имел смысл, смысл, который должен был испариться, как только люди перестали включать его в свою повседневную жизнь и во все, к чему они прикасались или с чем имели дело, наместничество лежало в основе всех других человеческих функций. Если мир изменился, то это лишь отражает изменение нашего представления о нашем месте в нем. Когда вице-король отпускает поводья, все становится диким.

Учитывая природу этого процесса, неудивительно, что понятие наместнической функции и достоинства человека было забыто. Мы по своей природе забывчивы, и, без сомнения, именно поэтому религия ислама называет себя «напоминанием человечеству». Что действительно удивительно, так это то, что эта идея теперь кажется бессмысленной подавляющему большинству людей на Западе, да и «образованным» людям во всем мире. Тот факт, что взгляд на судьбу человека, который до недавнего времени считался чем-то неотъемлемым от человеческого мышления, был отвергнут как сказка, был бы невероятен, если бы этого не произошло на самом деле.
Неудивительно, что многие из тех, кто придерживается традиционной точки зрения, считают, что сам дьявол околдовал наш род, усыпив способности, с помощью которых мы раньше осознавали реальности, лежащие за пределами области чувственного восприятия, и используя миражи, чтобы увести нас в безводную пустыню. Кульминацией этого процесса является сужение горизонтов, которое Мирча Элиаде и другие описали в терминах «провинциализма». Мы живем, думаем и действуем сегодня в размерах тончайшего среза исторического времени, эффективно изолированного как от прошлого, так и от будущего.
Эволюционная теория, как ее обычно понимают неспециалисты, очень глубоко проникла в субстрат человеческой мысли. Она формирует мнение и искажает суждения почти во всех сферах, тем более эффективно, что она стала своего рода бессознательной и, следовательно, неоспоримой предвзятостью. Люди с готовностью предполагают, что каждое поколение, вероятно, будет немного мудрее (и, возможно, даже немного лучше), чем предыдущее; это предположение неотъемлемо от идеи прогресса, как она обычно понимается. Если бы это было так, то верования и идеи предыдущих поколений можно было бы обоснованно отвергнуть как устаревшие. Религия была бы не более чем пережитком первобытного мышления, и Христа можно было бы рассматривать, в лучшем случае, как человека, опередившего свое время, как указатель на эволюционном пути. По-видимому, такова была точка зрения Тейяра де Шардена (Teilhard de Chardin), этого введенного в заблуждение и вводящего в заблуждение священника.
Мы делаем определенные выводы из фактов, доступных нашим чувствам в этот тонкий отрезок времени. Предполагается, что люди прежних эпох пытались сделать то же самое, и поскольку они не сделали того, что мы вывели из этих фактов, они неизбежно должны были быть ниже нас. Считается само собой разумеющимся, что их верования, как и наши, основывались на наблюдении за физическими явлениями. Они были не очень хорошими наблюдателями и упорно делали неверные выводы из тех фактов, которые они наблюдали; говорят, что они принадлежали к «дологической» стадии развития человечества.
Это, во-первых, детское отношение. Довольно часто дети испытывают чувство превосходства над взрослыми, которые не могут лазить по деревьям, как они, или которые путают пазл, который не представляет проблемы для восьмилетнего ребенка, и ребенок может резонно задаться вопросом, почему взрослый, который может позволить себе покупать мороженое или шоколад каждый день своей жизни, не делает этого. Точно так же, как мы озадачены тем, что древние так и не разработали эффективных методов эксплуатации богатств Земли. У взрослых, однако, другой порядок приоритетов.
Этот детский аспект модернизма не что иное, как наивный взгляд на прошлое. Считается само собой разумеющимся, что если все, чего мы хотим, это мороженое или его эквиваленты, то это все, чего люди когда-либо хотели. Они не знали, как производить его быстро, гигиенично и в большом количестве. Мы это делаем. Они не были достаточно умны, чтобы изобрести автомобили и самолеты. Мы сумели (даже не спрашивая себя, действительно ли наши путешествия необходимы). Они считали, что Земля является центром Вселенной. Нам виднее.
Аргументы такого рода, какими бы смехотворными они ни казались, лежат в основе значительной части современного мышления, конечно, не среди утонченного меньшинства ученых и интеллектуалов, а среди обычных людей, получивших обычное небольшое образование и приученных к вере в то, что они знают что-то стоящее. С этой точки зрения важна не чистая форма той или иной теории, а та форма, в которой она была популяризирована, переработана через образовательную машину и усвоена массами. Религиозные (или метафизические) идеи, когда они проникают в целые народы в рамках традиционной среды, могут принимать упрощенные и то, что можно было бы назвать «живописные» формы, не жертвуя при этом ни целостностью, ни эффективностью, но светские и научные понятия вскоре становятся небрежными и неточными, когда они популяризируются.
Пожалуй, важнее всего то, что современная мысль «провинциальна» в той мере, в какой большинство людей ограничены узкими рамками способностей, предназначенных только для того, чтобы иметь дело только с нашим собственным маленьким уголком творения, и плохо приспособлены (как и сам наш язык) ко всему, что выходит за рамки самосохранения и добывания пищи. Наши понятия истины и вообще всего сущего редко выходят за пределы того, что соответствует контурам ума, столь же ограниченного в своем отношении, как и наши физические чувства, и мы неизбежно невежественны в точном смысле этого слова, поскольку очевидно, что ум как таковой не может постичь — в пределах своего собственного диапазона — то, что лежит за пределами этой конкретной местности и видимой отсюда картины.
Различие между невежеством и агностицизмом — различие, которое часто игнорируется в наше время — имеет огромное значение. Первый вариант одновременно и естественен, и реалистичен; он знает себя и признает свое бессилие. Быть человеком — это, во-первых, быть невежественным и принять тот факт, что мы многого не можем знать и, если уж на то пошло, многого нам не нужно знать. Праздное любопытство, безусловно, является пороком, похотью ума, в то время как признание того факта, что мы не имеем внутреннего права получать ответы на все наши вопросы, является аспектом смирения, как и реализма. Говорят, когда что блаженного Августина спросили: «Что делал Бог до того, как сотворил мир?», он ответил: «Готовил ад для тех, кто задает ненужные вопросы!»
Агностицизм, однако, возводит личную неспособность в ранг универсального закона. Она сводится к догматическому утверждению, что то, чего «я» не знаю, не может быть познано, и ограничивает само понятие того, что познаваемо, той небольшой областью наблюдения, которая открыта для неосвященного и непросветленного человеческого сознания. Агностическая позиция проистекает из отказа признать, что кто-либо может быть или когда-либо мог быть выше нас в этой, самой важной области из всех: истинном знании того, что должно быть познано. В настоящее время религия рассматривается исключительно с точки зрения веры, а не сверхъестественного знания. С точки зрения равенства, вера приемлема; вы можете верить в фей, если хотите. Но притязания на непосредственное и достоверное знание реальностей, выходящих за пределы нормального диапазона разума, исключают тех, кто им не обладает, и отдают высокомерием. Мысль о том, что святой среди святых мог знать Бога, а не просто верить в него, предполагает «несправедливость» и подразумевает превосходство одних людей над другими. Это ставит нас на место.
Сидя на корточках в этом месте, в этом маленьком бассейне, и жаждущие определенности, люди с каким-то отчаянием цепляются за нынешнее представление о том, что является (или не является) «рациональным»; и тем не менее, «рационализм лягушки на дне колодца состоит в отрицании существования гор; это своего рода логика, возможно, но она не имеет ничего общего с реальностью». (Логика и трансцендентность : Frithjof Schuon , p. 42.) Этот рационализм неразрывно связан с научной точкой зрения, которая выдвигается как единственное логическое истолкование мира. К сожалению, ничто в этой сфере не так ясно, как должно быть. «Факты», которыми снабжает нас наука, совершенно иного порядка, чем те, которые регистрируются нашими физическими чувствами. По сути дела, ученый говорит следующее: вы можете считать мои положения доказанными, если вы принимаете все предположения, которые кажутся самоочевидными в настоящее время, если вы согласны с тем, что объективный мир в точности соответствует шаблонам, присущим человеческому мышлению (или наоборот), при условии, что простейшее объяснение данного явления должно быть правильным, и при условии, что физический мир изолирован от вмешательства со стороны любой другой области. Таким образом, получается внушительный список требований.
Вопреки распространенному мнению, наука не дает нам уверенности в той мере, в какой наши чувства обеспечивают уверенность на своем собственном уровне. Научные гипотезы не являются фактами, и, прежде чем ученый сможет приступить к построению своих теорий, он должен сделать ряд очень широких предположений, которые большинство людей согласятся принять как должное, поскольку они согласуются с нынешним климатом мнений, но которые никогда не могут быть доказаны.
Он должен принять абсолютную, объективную значимость своих собственных психических процессов и поверить, что логика этих процессов является универсальным законом, которому соответствует все, что есть или когда-либо могло бы быть. Здравый смысл подсказывает ему, что это так, но здравый смысл — это переменный фактор, который меняется от эпохи к эпохе. Он никогда не может быть уверен в том, что образы, которые его чувства представляют его уму, являются истинным представлением реальностей, которые существуют независимо и объективно. Подобно человеку, который интерпретирует внешний мир с точки зрения того, что происходит в его собственных внутренностях, видя ясный день, когда он чувствует себя хорошо, и находя мир темным местом, когда его организм захлебывается продуктами жизнедеятельности, он, возможно, на самом деле применяет к наблюдениям законы, управляющие его собственным умом, инструмент, сконструированный для практической жизни, подобно тому, как внутренности устроены для переваривания пищи. Поскольку внутреннее и внешнее, субъективное и объективное, в конечном счете, являются двумя сторонами одной медали, он, вероятно, обнаружит, что белковый физический мир дает ответы, которые он ожидает (эти ответы подразумеваются в формулировке его вопросов), и эксперимент подтвердит теории, которые он построил, не выводя его, на самом деле, за пределы субъективной сферы.
Какими бы сложными ни были инструменты, предназначенные для расширения диапазона наших чувств, научное исследование всегда в какой-то степени имеет дело с шаблонами, присущими испытующему уму, и встречает зеркальные отражения, которые он проецирует. Природа издевается над нами и ускользает от нас, кажется, что она вписывается в наши ментальные категории, потому что наш разум сам встроен в ее структуру. Мы воображаем себя стоящими или парящими над миром природы, способными объективно обозревать его, и вмешательство научных приборов между нашими обнаженными чувствами и объектами наблюдения усиливает эту иллюзию; но ментальность, которая является частью природного мира, никогда не может вырваться наружу и смотреть вниз, как бестелесный агент на свою собственную матрицу. Тот элемент в человеке, который действительно выходит за пределы природного мира, находится в нем, но не принадлежит ему, и объективность его осознания сильно отличается от фиктивной объективности, проявляемой одной стороной природы по отношению к другой.
Но в то время как ученый, в своей все более частной и абстрактной сфере, находит удивительное соответствие между своим мыслительным процессом и движением стрелки на циферблате или следами излучения на фотопластинке, обыкновенный человек нашего времени сталкивается с расширяющейся пропастью между научной теорией и любым известным ему объективным опытом.
Людям больше нельзя сказать, что истина вещей подтвердится в их собственном интимном опыте, если только они будут смотреть и слушать. Доказательства и аргументы современной науки настолько абстрактные и настолько технические, что они больше не могут быть подвергнуты критике со стороны неспециалиста и не могут быть проверены никаким опытом, известным человеку как живому существу. Узнав, что положение электрона не меняется со временем, но и не остается прежним, и что, хотя электрон не находится в покое, он не находится в движении, Франсуа Мориак заметил: «То, что говорит этот профессор, гораздо более невероятно, чем то, во что верим мы, бедные христиане!». Теории, используемые современной физикой, не просто вышли за рамки рационального мышления; они вышли за пределы человеческого воображения.
«В этих никогда-никогда (never-never), в зазеркалье (through-the-looking-glass abodes), — говорит профессор Хьюстон Смит, — пересекаются параллельные линии; кривые доносят вас от звезды к звезде быстрее, чем прямые линии Евклида; частица проходит через альтернативные апертуры одновременно, не делясь; время сжимается и расширяется; электроны... перепрыгивают с орбиты на орбиту, не преодолевая промежуточного расстояния; частицы, устремленные в противоположных направлениях, каждая со скоростью, приближающейся к скорости света, отделяются друг от друга не быстрее скорости света. ("Забытая правда", Хьюстон Смит (Harper & Row), стр. 10). 105-106.) После этого ни у кого нет оправдания для того, чтобы находить неясности или неправдоподобности в высших эшелонах теологии и метафизики. Если большинство людей до сих пор воображают, что физические науки каким-то образом связаны с их обычным опытом, то это может быть только потому, что они живут в прошлом, уютно замурованные механистической наукой девятнадцатого века.
Хотя современные научные теории ни в коем случае не являются сверхъестественными, они не имеют отношения к представлению природы, каким мы его знаем в нашей повседневной жизни, и их «доказательства» основаны на экспериментах, проведенных в почти невообразимых условиях (при температурах на доли градуса выше абсолютного нуля и т. д.) с помощью чрезвычайно сложного оборудования. С точки зрения фактов — а факт, в конце концов, это то, против чего мы ожидаем, что сможем упереться пальцами ног (сможем устоять, предоставив другие факты) — это очень отдаленный и эзотерический регион (отдаленная и эзотерическая область). И отчасти потому, что эти теории, вместе с их доказательствами, не поддаются проверке с точки зрения человеческого опыта, и потому, что они берут свое начало во внеземных условиях, созданных в тайне лаборатории, они обладают такой силой связывать и очаровывать. Их стеклянная (невидимая) поверхность не поддается скептическому исследованию со стороны разума (нам нечего представить в их опровержение).
Область знания, в которой обычный человек может участвовать, только веря тому, что ему говорят эксперты, очень хорошо соответствует политическому полю тоталитарного государства, в котором он участвует, только делая то, что ему говорят анонимы (неизвестные люди), в то время как представление о том, что каждый новый факт, открытый наукой, пополняет универсальный запас человеческого знания, и что это количественное накопление является безусловным благом, находит свое отражение в вере в то, что каждое технологическое продвижение способствует благополучию человечества.
Говоря о "нормальном и предопределенном провидением ограничении данных опыта", Шуон отмечает, что, хотя ни одно знание не является плохим само по себе и в своем принципе, многие формы знания могут быть вредными на практике, "потому что они не соответствуют наследственным привычкам человека и навязываются ему без его духовной подготовки; душе трудно приспособиться к фактам, которые природа не предоставила в ее распоряжение, если только она не просвещена метафизическим знанием или неприступной святостью." Непросвещенная и неосвященная личность, подверженная шквалу фактов и теорий, противоречащих ее собственному сокровенному опыту восприятия мира, скорее будет искалечена, чем вскормлена. Благодаря их образованию, а также книгам, газетам и телевидению, умы людей теперь переполнены разнородными фрагментами знаний. Без какого-либо объединяющего принципа это представляет собой не большее, чем кучу мусора, который никогда не сортируется и не оценивается должным образом. Неудивительно, что мы задыхаемся от него и теряем ориентиры.
(О этой же или близкой к этой проблеме говорит Бертран Рассел в книге Влияние науки на общество (1953))

…два недуга существуют …и, как мне кажется, тесно связаны с регламентацией, присущей индустриализму. Ярость заставляет народы браться за предприятия, которые практически наверняка нанесут вред им самим; Апатия заставляет народы быть небрежными в предотвращении зла и, как правило, не склонными предпринимать что-либо трудное. И то, и другое является результатом глубокого недомогания, вызванного отсутствием гармонии между человеческой природой и образом жизни. Одной из причин этого недуга является быстрота изменения материальных условий. Дикари, внезапно попавшие под европейские ограничения, нередко умирают от неспособности выносить жизнь, столь отличающуюся от той, к которой они привыкли.

У людей есть тоска по нормальности или, другими словами, потребность быть такими, какими они должны быть. Было бы странно, если бы это было не так, но факт остается фактом: когда истинная норма забыта, слишком легко уйти в дебри в поисках замены. Подобно тому, как ностальгия по целостному традиционному обществу, в котором все хорошо отлажено и каждый имеет свое место под светом небес, может фатально тянуть нас к тоталитарному обществу, так и ностальгия по истинному и достоверному знанию побуждает нас доверчиво относиться к его подделкам и ошибочно принимать нагромождение фактов за то, чем они никогда не могут быть. Количество, на какие бы коэффициенты оно ни умножалось, всегда остается конечным числом, фрагментом. Хотя вы нагромождаете факт за фактом до тех пор, пока груда свидетельств, кажется, не достигнет небес, это все равно ничто по сравнению с общим (totality), точно так же как расстояние в бесчисленные световые годы по-прежнему ни на сантиметр не приближает к бесконечности.
Фальшивая монета по-прежнему остается монетой, хотя мы ошибаемся в ее природе и ценности. Те, кто обманут, могут винить ее, но монета такая, какая она есть, ни больше, ни меньше. Научное знание есть то, что оно есть, не абсолютно истинное и не абсолютно ложное, но всегда относительное и случайное. Теории, основанные на наблюдении за событиями, которые происходят снова и снова в определенном срезе времени, имеют практическое применение, но никогда не могут быть более чем гипотетическими; В той мере, в какой мы принимаем их за достоверность, они являются подделками.
Сказать это не значит сказать, что наблюдаемые факты и вытекающие из них общие законы не имеют значения, но значит лишь подчеркнуть тот факт, что они принадлежат к области относительности и, следовательно, неопределенности и ни при каких обстоятельствах не могут выйти из этой области. Они имеют дело с явлениями в конкретном театре в определенный момент времени, но они ничего не могут сказать нам об открытом, универсальном, тотальном. Они остаются привязанными к местности, поскольку любое данное явление может быть «объяснено» различными способами и на разных уровнях; Наши предубеждения и преобладающий климат мнений определяют наш выбор объяснения.
В то же время наука никогда не может допустить двусмысленности (неясности, неоднозначности, ambiguity), присущей природному (воспринимаемому, natural) миру, двусмысленности, которая с особой ясностью проявляется в индуистской доктрине майи, божественного искусства, божественной магии, божественной воли, «иллюзии», которая, в некотором смысле, является всем для всех людей. Физические науки имеют дело исключительно со скользким и обманчивым царством майи и поэтому никоим образом не могут определить природу Абсолюта или, более того, претендовать на превосходство над прямым, непосредственным знанием, с одной стороны, или его объективным двойником, Откровением, с другой. Но что может произойти – и происходит – так это то, что эти относительности и вероятности раздуваются до тех пор, пока не заслонят всю картину, и больше ничего не будет видно.
Факты и теории, основанные на них, находятся только в уме (in the mind), в то время как метафизические истины, лежащие в основе (root) человеческих верований в другие времена, выходят за пределы личности как таковой и являются не более исключительно ментальными, чем эмоциональными или сенсорными. Они могут быть выражены в ментальных формулировках — идеях или высказываниях, — но они никогда не могут быть заключены в эту формулировку или каким-либо образом ограничены нашими способностями. В древних традиционных обществах они отражались не только в теориях, с помощью которых разум организует свой материал, но также и в мифах и ритуалах, как и во всех аспектах повседневной жизни человека: бодрствовании и сне, еде, занятиях любовью, борьбе и работе. Они были основой того единства жизни, за которое большинство из нас отдало бы то, что у нас есть (или наоборот?). Фрагментация личности является характерной чертой «современного» по сравнению с «примитивным» человеком, и проблемы, которые возникают в настоящее время относительно роли человека в обществе, моделей сексуального поведения или различия между творческим трудом и подневольным трудом, являются аспектами этой фрагментации.
Поскольку ответственность неизбежно является функцией всего человека, те, чьи действия регулируются только одной частью их природы и кто находится в состоянии войны с самими собой, легко отрицают авторство, когда сталкиваются с последствиями того, что они сделали. Ученый, чье стремление к знаниям приводит (косвенно, как ему кажется) к ужасающим последствиям, сознает, что он никогда не желал такого исхода, подобно тому, как человек, насилующий молодую девушку, может совершенно точно сказать, что он никогда не хотел причинить ей вреда. Ученые могут предположить, что стремление к знанию ради него самого естественно для человека, точно так же как насильник может чувствовать, что эмоция, если она достаточно сильна, содержит в себе собственное оправдание; и те, и этот могут найти прибежище в чрезмерном подчеркивании мотивов и обусловленности (силы обстоятельств), которые стремятся изолировать современного человека от огромной паутины последствий, которые он вызывает своими действиями. Факт остается фактом: последствия следуют за действиями, и они должны кому-то принадлежать.
Существует популярный образ, поддерживаемый средствами массовой информации, о преданном своему делу ученом, который подолгу работает в своей лаборатории, но при этом счастлив, как играющий ребенок – не заботится о деньгах и наивно относится к мирским обычаям. Настоящие ученые не всегда могут быть такими, но это понятно, если они время от времени принимают требуемую позу; как и многие маски, она выражает истину. Когда этот «невинный» сталкивается с последствиями своего навязчивого стремления к знанию, не регулируемого никакими принципами, кроме своего рода умственной похоти, истина становится шокирующе очевидной. С неприличной поспешностью он ищет козлов отпущения (злых политиков или алчных бизнесменов), которые использовали его драгоценные открытия в своих злых целях. Он, конечно, считал само собой разумеющимся, что никто, кроме ангелов, не воспользуется знаниями, которые он извлек из своего общения с миром природы.
Нельзя сказать, что его никогда не предупреждали, и это самый удивительный аспект притязаний ученого на невиновность. Сам факт того, что он способен продолжать свое стремление к знанию законов физического мира, является результатом – согласно, по крайней мере, с одним из основных уроков, которые дети усваивают в школе – долгой борьбы против «преследований», против «мракобесия» и против «суеверий» или, другими словами, против тяжкого веса человеческого мнения в прежние века. Есть, однако, и другой взгляд на препятствия, которые раньше стояли на пути научного прогресса. Забор на краю обрыва, конечно, является препятствием, но он не был поставлен там, где он находится, без причины; и предполагать, что люди, воздвигшие эти препятствия, были совершенно лишены разума или предусмотрительности, было бы дерзостью, которая отражает только нашу собственную глупость.

К вопросу об открытиях ученых и опасных последствиях открытий финал фильма "Оппенгеймер" (2023). Фильм снят по книге Кая Берда (Kai Bird) и Мартина Шервина (Martin J. Sherwin) Американский Прометей: Триумф и трагедия Роберта Оппенгеймера (AMERICAN PROMETHEUS: The Triumph and Tragedy of J. Robert Oppenheimer). Джеффри Сакс в разговоре с Карлсоном Такером положительно упоминал Мартина Шервина и еще одну его книгу: «Азартные игры с Армагеддоном» (Gambling with Armageddon).

"Factual knowledge", "physical sciences", "investigation of the natural world" – эти определения Гай Итон здесь употребляет по отношению к опасным, "лукавым" знаниям и наукам, с которыми человек играется как неразумное дитя с опасным предметом. Генон ранее писал о различии между истинным (глубинным) и ложным (поверхностным) знанием. Астрология – астрономия, пифагорейские числа – современное понятие числа и т.д.

...пифагорейские числа, как это мы уже показывали ранее, хотя и называются также числами, вовсе не являются числами в количественном и обычном смысле этого слова, но ... они, напротив, чисто качественны и соответствуют обратным образом, со стороны сущности, тому, что представляют собою количественные числа со стороны субстанции.
(Р. Генон, Царство количества и знамения времени, Глава 1. КОЛИЧЕСТВО И КАЧЕСТВО)

Во всякой традиционной цивилизации, как мы уже часто отмечали, всякая человеческая деятельность, какова бы она ни была, по своей сути рассматривается как исходящая из принципов; то, что верно для наук, так же верно и для искусств и ремесел, к тому же есть тесная связь между теми и другими, так как согласно формуле, принятой в качестве фундаментальной аксиомы строителями средневековья, ars sine scientia nihil (искусство без науки ничто), естественно, под «наукой» здесь надо понимать традиционную науку, а не профанную, применение которой не может дать ничего иного, кроме современной промышленности.
(Р. Генон, Царство количества и знамения времени, Глава 8. Старинные ремесла и современная промышленность)

Борьба с науками о физическом мире велась с особым ожесточением в христианских странах в конце Средних Веков. Жесты тех, кто отчаянно пытался остановить их развитие, заставляют думать о немых, пытающихся помешать кому-то бодро шагать к погибели. У инквизиции, например, не было нужных слов, от нее нельзя было ожидать знания неизвестного или детального видения того, к чему приведет это новое знание, но здравая интуиция предупреждала религиозных людей о страшной опасности. В ярости отчаяния они выкапывали кости умершего человека, чтобы осудить его, но слишком поздно.
Исследование мира природы «вглубь» и стремление к знанию законов физического мира ("physical sciences") ради самого знания рассматривались тогда как опасная и, в конечном счете, разрушительная деятельность. Абсурдно удивляться, если эта деятельность действительно оказывается и опасной, и в конечном счете разрушительной.
В исламском секторе мира науки проявляли меньшую склонность отклоняться от абсолютной истины и не подвергались таким «гонениям». Главная идея, доминирующая во всех аспектах исламской мысли, – божественное Единство, по сравнению с которым ничто не может считаться более чем призрачным и случайным существованием, – обладала такой силой, что разрозненные идеи вряд ли могли ускользнуть из поля ее притяжения.
Тем не менее, предостережение звучало достаточно часто, и Ибн Араби, возможно, величайший из средневековых мусульманских философов, сравнил научное погружение в тайны природы с инцестом, подглядыванием под юбки Матери; и это один из способов охарактеризовать желание одной стороны мира природы познать другую в ее самых интимных чертах. Проникновение в природу с помощью установления фактов и аналитического ума идет в ногу с насилием над землей (rape of the earth), по которой мы ступаем, и с эксплуатацией наших собратьев (our fellow creatures). Кровосмесительное соединение разума с материей порождает какое-то чудовищное потомство.
Наши тела (и в каком-то смысле весь мир, вся природа — это наше тело) — это одежда, которая держится какое-то время, а затем распадается. У нас есть дела поважнее, чем одержимо ковыряться в этой одежде, помещая ее фрагменты под микроскоп, делая ее нашей единственной и абсолютной заботой. Человеческое достоинство запрещает такие тоскливые непристойности.
Нелегко противостоять духу времени, да и нет никаких причин, по которым такое противостояние было бы легким. Это правильно, что умы людей должны быть в какой-то степени закрыты для идей, которые не укладываются в рамки изначально заданных положений (preconceptions), позволяющих им мыслить и действовать согласованно; человек, чей разум был широко открыт для любой идеи, которая попадалась ему на пути, был бы парализован неопределенностью и оглушен какофонией противоречивых звуков. Факт остается фактом: те, кто пытается разрушить эту защитную стену «предрассудков», оказываются в крайнем затруднении, когда им приходится отстаивать свою точку зрения.
В открытых обществах Запада свободные дискуссии и споры имеют большое влияние, особенно сейчас, когда телевидение принесло их почти в каждый дом. Там, где существует прочная основа для согласия, то есть, когда дискуссия проходит в рамках господствующих в данное время мнений, аргументация служит практической цели. Если два человека хотят отправиться в один и тот же пункт назначения, им полезно поспорить о том, какой маршрут лучше выбрать; но, если их цели совершенно различны, они не договорятся. Там, где существуют радикальные разногласия по фундаментальным вопросам, аргументация, в общепринятом смысле этого слова, приносит скорее путаницу, чем ясность. Что могут сказать друг другу противник науки и ученый, или – если говорить по существу – верующий и неверующий?
Не то чтобы диалог был невозможен. Можно представить себе дискуссию, проводимую в тишине и спокойном уединении (без возможности играть на публику), в ходе которой верующий и неверующий в течение длительного времени исследуют сознание друг друга и, вдохновленные общим желанием разобраться, достигают взаимопонимания. В телевизионной студии такие дебаты, продолжающиеся не более тридцати минут, могут быть только фарсом. Время и терпение очень важны, не говоря даже о божественной благодати, любви и определенном спокойствии, глубоко проникнутом стремлением к истине. Те, кто придерживается противоположных взглядов, никогда не должны вступать в поспешный диалог, если только они не ограничиваются обсуждением состояния погоды. "Спешка – от дьявола", – говорят мусульмане, – "а медлительность – от Бога"; и часы должны быть остановлены, если эти два человека хотят понять друг друга.
Но время слишком ценно (когда осознание вневременного утрачено), чтобы остановить часы, любовь в лучшем случае играет второстепенную роль в этой драме, а тишина несовместима со спорами. Все, что предлагают нам такие поспешные дебаты между верующим и неверующим, – это битва умов и состязание в словесных навыках; а так как первый не соответствует духу своей эпохи, то правила игры и оружие никогда не зависят от него.
Но, возможно, нет и самой битвы, которую можно было бы вести или выиграть, потому что в большинстве случаев у этих антагонистов есть только иллюзия встречи, только фарсовое зрелище, в котором двое мужчин боксируют с тенью на противоположных сторонах сцены, не подозревая, что их удары никогда не достигают друг друга. Они находятся в разных местах. Недостаточно говорить на общем языке, если нет общих допущений, которые могли бы служить основой для аргументации. Без такого общего основания каждый участник чувствует, что другой «упускает суть», что и происходит на самом деле, поскольку «суть» — это истина, видимая с того места, где он занял свою позицию, а эти люди слишком далеки друг от друга, чтобы разделять одну и ту же точку зрения. Будучи наследниками достаточно единой культуры, мы до сих пор принимаем как должное некое единообразие точек зрения, но в современную эпоху вполне возможно, что люди, живущие бок о бок в одном обществе, могут жить в совершенно разных мирах.
Поскольку такая ситуация по своей природе болезненна, те, кто придерживается религиозной интерпретации Вселенной, будучи меньшинством и уважая демократические процедуры, проходят намного больше, чем свою половину пути навстречу научно-мыслящим товарищам, как если бы человек, достаточно высокий, чтобы заглянуть через забор, присел на корточки — ради того, чтобы составить компанию своим детям — и заглянул в дыру, которую они просверлили в доске, притворяясь, что это все, что можно увидеть в соседнем саду.
Фраза Элиаде о «провинциализме» особенно уместна по отношению к ограниченности, которая усиливалась в течение длительного периода и которой уже в значительной степени были подвержены «образованные» люди в то время, когда Декарт впервые сделал сознание своего собственного мыслящего «я» отправной точкой всего человеческого знания, позаботившись о том, чтобы закрыть двери и окна наружу, прежде чем погрузиться в пещеру ментального самосознания.
Очевидно, что внешний мир расширился, в то время как внутренний сузился. Маленькая сводчатая вселенная, освещенная дружелюбными лампами и населенная знакомыми духами, открылась в невообразимые просторы космоса с его отдаленными горящими звездами. В то же время внутреннее пространство, духовная вселенная, простирающаяся от надира (нижней точки) до Эмпиреев ( в древнегреческой космологии высшее небо, сфера чистого огня; позже «обитель Бога и ангелов»), сжалась до размеров черепной коробки. Этот процесс (напоминающий научную теорию о "расширяющейся Вселенной") можно представить в виде надувания ребенком мыльных пузырей – "объективного" мира, который раздувается пропорционально тому, как в него закачивается жизненное дыхание. Но размер, если он не имеет значения для человека (для души человека), ничего не значит по сравнению с бесконечностью. Расстояние в тысячу световых лет – это больше, чем может пройти человек; и, сказав это (назвав цифры), о таких расстояниях мало что еще можно сказать. Они не имеют отношения к тому, что является делом человека (irrelevant to the business of being a man).
Именно в этом смысле человек является «мерой всех вещей». Назначенный наместником, он заботится о данной ему области как о своей особой и уникальной судьбе; за пределами этой области его интересует только вечность, не подверженная ни сжатию, ни расширению.
Необъятность «внутреннего пространства» с его многочисленными измерениями позволяет сосуществовать противоположностям; но попытка уместить истины, принадлежащие к разным уровням и имеющие смысл с точки зрения разных перспектив, в одну рамку на одном конкретном уровне (законов, управляющих нашими психическими процессами в контексте повседневной жизни) является невыполнимой задачей. Это и ненужно, потому что мы сами живем не только на одном уровне. Но именно это и пытается сделать рационализм с его двумерной схемой вещей, и именно поэтому научная точка зрения не может быть подвергнута сомнению на его собственной почве или в терминах доказательств и аргументов, которые он считает обоснованными.
Может показаться, что слишком легко — и все же это было бы достаточно верно — сказать, что рационализм ложен просто потому, что он есть «-изм». Он ложен из-за своих притязаний на универсальность, из-за своих притязаний на то, чтобы включить всю реальность в свою орбиту, и из-за того, что он исключает все, что не может быть вписано в его собственные частные и локальные категории. Другими словами, это фальшивка, притворяющаяся тем, чем она не является. Разум — это один из способов познания среди других, а рационализм — его «грех фараона» (когда частичное и фрагментарное узурпирует место целостности) (противодействие фараона приказу Бога, переданному через Моисея, отпустить евреев из Египта (Исход: 3-14)).
Человек – существо разумное, но он также и нечто гораздо большее. Разум является одним из его инструментов, а не его определением. Его (разума) природа заключается в том, чтобы действовать в терминах непримиримых альтернатив: это черное или белое; это существо либо мужское, либо женское; либо это животное съест меня, либо я съем его, и так далее. Эти альтернативы действительно реальны на уровне нашего чувственного опыта, и поскольку этот опыт является формой истинного знания, инструменты, с помощью которых он воспринимается и организуется, не могут быть полностью ложными, пока они сохраняют свое место. Но человека, воображающего, что он может интерпретировать все сущее (all that is) в терминах рациональных категорий, можно сравнить с тем, кто полагает, что он может поглощать и переваривать знание через свой желудок.
Те, кто не в состоянии понять, что они являются большим, чем просто суммой их собственных инструментов, и кто не может принять тот факт, что область возможного знания распространяется на формы, совершенно не совпадающие с контурами человеческой ментальности (mentality), являются пленниками своей собственной эмпирической и обусловленной самости. Их рассуждение — это мяч, отскочивший от стен их камеры.
Тот факт, что существуют аспекты истины, которые никогда не могут быть сформулированы в логических терминах, расстраивает жажду ума к тотальности; непостижимое отвергается как непознаваемое и, следовательно, «нереальное». Иллюзии всегда мыслимы, поскольку они коренятся в наших способностях и не могут существовать без нас; но истина не нуждается в нас и не зависит ни от наших способностей, ни от наших способностей к концептуализации. О Боге, в Его сущности, говорят, что он совершенно непостижим с точки зрения языка разума; но нет ничего непостижимого в летающем бегемоте, каким бы невероятным ни было такое существо. Ум постигает факты и спокойно относится к вымыслам. Он по своей природе не способен постигать реальности, если не просвещен действенной силой, которая исходит вне пределов его сферы.
Отвергать частичные способы познания только потому, что они такие, какие они есть, — это такое же серьезное заблуждение, как и ошибочное принятие частичного за нечто полное и всеобъемлющее. Если бы реальность не могла быть в какой-то мере представлена в ментальных, эмоциональных и физических терминах, она не была бы реальностью; и если бы ум не имел контакта с реальностью, мы бы все сошли с ума. Что было утрачено в эпоху, зацикленную на разуме (mind-fixated age), так это понимание того, что умственное (ментальное) представление (mental representation) по своей природе ограничено и неполно, как и эмоциональное состояние или физический образ. Истина выражается на этих разных языках, не исчерпывая себя ничем, что мы можем думать, чувствовать или говорить о ней.
В религиозной и интеллектуальной сферах существует неизбежное противоречие между принятием и отвержением частичных образов, посредством которых ум, эмоции и чувства сохраняют свою власть над реальностью. Большинство из нас не может обойтись без наших ментальных понятий, нашего антропоморфного образа Бога и наших физических символов, и скрытая истина отвечает нашей потребности, потому что она берет свое начало в источнике божественного Милосердия (fountain of the divine Mercy), а также потому, что она по своей природе частично мыслима; она является подходящим объектом для любви и присутствует в зрительных образах, звуках, запахах, вкусах и тактильных качествах физического мира. Отвергать такое частичное знание, которое дают наши природные способности, есть своего рода членовредительство; но предполагать, что истина во всей ее полноте может быть охвачена этими способностями, есть идолопоклонство.
Застарелая человеческая склонность к идолопоклонству (поклонение отражению в ущерб тому, что отражается) является, с точки зрения мусульман, самым опасным и самым универсальным из грехов. Исламское Откровение ворвалось в культуру, которая окаменела до грубых форм идолопоклонства; это был момент времени, когда разрушение изображений и освобождение духа истины из каменной тюрьмы было наиболее необходимо. Но совершенно вне исторических обстоятельств, которые провиденциально определяют акценты и ударения той или иной религии, это Откровение имело функцию восстановить равновесие между теми, кто хотел связать истину ментальными формулами, эмоциональными фиксациями и физическими образами, и теми, кто настаивал на ее трансцендентности превыше всего, что мы способны думать, чувствовать или делать.
Без сверхъестественной мудрости и без смирения, которое признает подчиненность процесса рассуждения этой мудрости, человеческий разум не может поддерживать справедливое равновесие между трансцендентностью и имманентностью, примиряя представление о Боге как о совершенно «другом» (в терминах Корана, «не имеющем никакого подобия») с идеей о Боге, как о глубоко присутствующем повсюду («ближе к человеку, чем его яремная вена»); но все же полезно упражняться в том, чтобы установить такие противоположные идеи бок о бок в узкой хижине ума (как это делают дзен-буддисты с помощью их парадоксических коанов), пока мы не начинаем ощущать, далеко за пределами нашей человеческой досягаемости, существование точки, в которой противоположности встречаются.
Когда два понятия, каждое из которых заключено в соответствии с нашими умственными потребностями, кажутся одновременно несовместимыми, как, например, понятия предопределения и свободы воли, и в то же время необходимыми для того, чтобы наше существование имело хоть какой-то смысл, тогда мы можем только протянуть руку к этой непостижимой точке. Она находится за пределами наших способностей к хлебу с маслом, но это ни в коем случае не означает, что она отсутствует в мире или не связана с человеческой личностью во всей ее полноте. Напротив, вера — нормальная для человека — в то, что всему существующему и всему происходящему присущ смысл, необходимо должна подразумевать вездесущность этой точки, этой истины, этого центра.
Такие верования обычно классифицируются как «мистические». Тогда к ним можно относиться не с той враждебностью и негодованием, которые так часто сопровождают отвержение «организованной религии», а с жестом уважения к мягкой и поэтичной эксцентричности, слишком далекой от повседневной жизни, чтобы представлять угрозу нашему образу жизни. И все же среди мистиков были хорошие фехтовальщики (воины), которые, подобно Давиду, убили десять тысяч.
В той мере, в какой этот термин имеет какое-либо точное значение, мистики, без сомнения, следовали своему внутреннему пути во всех местах и во все периоды, одерживая победу над препятствиями, создаваемыми социальным хаосом или социальной регламентацией, разделяя призвание героев и мучеников, которые шагают по турбулентности или окаменению своего мира со всем великолепием слонов, неистовствующих в зарослях. Но место, куда они направляются, — это место, куда мы все должны попасть, а большинство людей не являются мистиками, героями или потенциальными мучениками. Они даже не слоны.
Именно здесь терпит крах попытка изолировать мистический опыт от привычного потока жизни в том смысле, в каком музыкальный опыт, например, может быть изолирован как нечто не имеющее отношения к жизни тех, кто не может его разделить. Мистик отличается от остальных только тем, чем летун отличается от ходячего, хотя оба должны надеяться прийти к городским воротам до наступления темноты. То, о чем он говорит, нужно всем; но в то время как он может найти свой путь без помощи общества, в котором ему довелось жить, обычный человек, совершенно неслонистый человек (unelephantine man), нуждается во всякой помощи, которую он может получить, и имеет право ожидать этой помощи от своего общества; И человеческие общества, если они хотят претендовать на нашу лояльность, кроме практического удобства, существуют для того, чтобы прокладывать путь через кустарник тем, кто не может летать или даже продираться .
Традиционные богоцентричные общества предлагали своим членам жизнь, насыщенную осознанием реальностей, находящихся за пределами досягаемости ума, чувств или ощущений с точки зрения их нормального функционирования, и целой системой мостов, ведущих к горе или холму, в зависимости от обстоятельств, но, безусловно, ведущих наружу и вверх с равнин. Объекты чувств оживлялись символизмом, эмоции универсализировались в ритуалах, а ментальные понятия были не самодостаточными предложениями (ограничивающими реальность), а ключами к сверхъестественному знанию.
В прежние времена, говорит Тибон, «люди не знали контуров человеческого и космического замка, но они обладали ключом... Современная мысль в целом больше не интересуется природой или существованием этого ключа. Единственный вопрос, поставленный перед закрытой дверью, состоит в том, чтобы тщательно ее осмотреть, а не открыть». (Echelle de Jacob: Gustave Thibon, p. 177) Или же мы вообще игнорируем дверь (ошибочно принимая ее за участок непроницаемой стены) и кладем ключ под микроскоп, рассматривая инструмент, лежащий в наших руках, как если бы он был самоцелью.
Это может быть определением идолопоклонства: поклоняться ключу вместо того, чтобы примерить его к замку. И здесь мы подходим к тому великому водоразделу, который отделяет рационализм и все его ответвления от традиционного взгляда на идеи, чувства и явления материального мира как на символы и, следовательно, как знаки, которые, если их правильно использовать, указывают на вневременное совершенство, которое они в своей мерцающей манере означают. «Мы покажем им Наши знамения на горизонте и внутри них самих, пока им не станет ясно, что это и есть Истина.» (Коран, 41:53.) Ибо исламское Откровение, воплощенное в Коране, всё, что мы видим, и всё, что мы обретаем, обладает избытком богатства, но не само по себе, а потому, что в самом своем существовании оно отражает божественные качества и напоминает нам об их источнике. Звезда, летящая птица, лес или река и многое другое ("Аллах не брезгует придумывать подобие даже комара... ") являются гранями всеобщего Откровения.
Но жить среди вещей, которые не такие, какими кажутся, среди знаков, указывающих в сторону от них, среди мостов, которые ведут куда-то еще, и лестниц, из которых видны только нижние ступени, трудно для тех, кто жаждет ограниченной определенности. Легче оставаться там, где мы есть, и относиться к знаку как к произведению искусства, к мосту – как к куску каменной кладки, а к лестнице – как к деревянному каркасу, принимая видимости за то немногое, что они внешне значат, и стараясь забыть, что смерть — насколько нас касается — превратит все такие работы в ничто.
«Изначальный человек видит «большее» в «меньшем», – говорит Фритьоф Шуон – «инфрачеловеческий мир на самом деле отражает небеса и передает на экзистенциальном языке божественное послание, которое одновременно многообразно и уникально.» (Images de l'Esprit (Flammarion) (Образы разума (Фламмарион)), стр. 15-16) Христианство, указывает он, не могло не выступить против действительного «язычества» той культурной среды, в которой оно кристаллизовалось как мировая религия, но тем самым оно разрушило и ценности, которые нисколько не заслуживали упрека в «язычестве»; современные технологии, добавляет он, «являются лишь конечным продуктом, без сомнения, очень косвенным, перспективы (точки зрения), которая, изгнав богов и джиннов из природы и сделав ее «профанной», тем самым в конце концов сделала возможной ее «профанацию» в самом грубом смысле этого слова».
Язычество в собственном смысле этого слова – это идолопоклонство, применяемое к миру природы, но в большинстве случаев это также обломки религии на последней стадии упадка, когда ее приверженцы, подобно собакам, обнюхивают указательный палец, вместо того чтобы идти туда, куда он указывает; идолопоклонство, анимизм, фетишизм и другие подобные отклонения (при условии, что они существуют объективно, а не только в сознании современного наблюдателя) свидетельствуют о том, что явлениям, которым когда-то поклонялись как символам трансцендентных реальностей, теперь поклоняются ради них самих. В этом дегенеративном процессе есть много промежуточных стадий, и из этого следует, что не всегда можно провести разделительную линию между изображениями, которым поклоняются за то, что они символизируют, и теми, которым поклоняются как "богам". В любом религиозном контексте – и прежде всего в контексте индуизма – найдутся люди, которые поймут, что изображение указывает на что-то (в сторону от самого себя), а другие ошибочно примут его за независимую реальность (и в этом случае оно станет подделкой). В такое время, когда священное практически изгнано из нашего мира, мы поступаем правильно, проявляя терпимость к "суевериям", если их намерение – готовность поклоняться святому – здраво.
Новое божественное Откровение (new divine Revelation), разрушающее устоявшуюся структуру той конкретной "среды", в которую оно направлено, скорее всего, отбросит древние образы в сторону. Оно в них не нуждается. Оно предлагает реальную и эффективную альтернативу, магистраль вместо маленьких тропинок и мостов, которыми люди пользовались (или злоупотребляли) на протяжении веков. Но когда сама магистраль начала страдать от эрозии времени и сузилась, тогда ощущается потеря. Как только она (магистраль) пропадает из виду – насколько это касается большинства людей (для большинства людей) – ни один истинный путь не должен быть презираем, ни один мост не может быть отвергнут как «наивный» или «детский».
Во всяком случае, одно дело, когда удар молнии разрушает такие опоры, и совсем другое, когда занятые (суетливые), самоуверенные маленькие люди назначают себя разрушителями.
Ислам и христианство с самого начала были революционными религиями и, следовательно, разрушительными, по крайней мере, в относительном смысле. Случилось так, что именно та часть мира, которая раньше была христианской, навязала свои модели мышления и поведения почти повсеместно, и поэтому бывшие христиане являются разрушителями (вредителями), с которыми мы в основном имеем дело. Подавляющее большинство жителей Запада, которые не являются верующими христианами в полном смысле этого слова, могут быть справедливо описаны как бывшие христиане (или псевдохристиане). От такого наследия (христианства) нелегко избавиться, и самыми яростными противниками религии часто являются те, кто не может простить Богу Его не христианство (как они понимают этот термин). (вариант перевода: не могут простить Бога за то, что Он не христианин.) Деструктивность, которая когда-то была лишь побочным эффектом великого акта обновления, становится кислой и порочной (мрачной и злобной) в людях, для которых ослепительная уверенность в Божьей любви и искупительной жертве Христа больше не имеет никакого значения. Увядшая роза воняет.
Можно сказать, что мир – это не что иное, как ткань мостов, ведущих отсюда, где мы находимся, на «другой берег», и теоретически он открыт для всех, кто может распознать палки и камни такими, какие они есть на самом деле, и таким образом открыть для себя Рай, который никогда не был окончательно потерян. Для него, без сомнения, этот мир, такой непрозрачный, такой темный в эту зимнюю пору, по-прежнему прозрачен, как и тогда, когда, говорят, он исходил из руки Бога, а тюремные решетки – не более чем конфетные палочки, которые щелкают в руках ребенка. Возможно, всегда будут такие чужие, рожденные вне своего времени, так как время не абсолютно и иногда должно быть осмеяно. А как же остальные? Вещи, с которыми мы берем в руки, кажутся темными и тяжелыми, прутья толстые, а возраст изматывает нас. Мы очень нуждаемся в костылях и не можем быть слишком горды, чтобы принимать их, где бы они ни находились. С их помощью мы можем надеяться перебраться через такие шаткие мосты, которые остались неразрушенными.
Что чувствует калека, когда позади него огонь или наводнение, а толкающаяся толпа стремится к единственному выходу, если кто-то по неосторожности отбрасывает его костыль, а затем разрушает мост, который вел в безопасное место? Ярость, конечно; и если бы люди знали, что они потеряли из-за высокомерной разрушительности похитителей костылей и ломателей мостов, их ярость заставила бы гнев враждующих армий и революционных толп показаться игрушечным.
Главной функцией современной мысли было бессмысленное уничтожение «суеверия» – термина, который, хотя и может быть применен к маленьким привычкам, сохранившимся в изоляции от доктрин, придавших им смысл, – расширился и включил в себя все виды веры в сверхъестественное. Мосты, лестницы и, в конечном счете, дороги, предоставляемые великими религиями, имеют, по крайней мере, одну общую черту: они невидимы для тех, у кого эта вера подорвана.
Трудно измерить зло и определить его степень, но те, кто задался целью убедить своих ближних, что мир есть не что иное, как бессмысленное нагромождение материальных частиц (или слепое взаимодействие мельчайших квантов энергии), совершенно отделенных от внутренней сущности человека, и что нигде нет радости, нет духовных усилий, которые можно было бы предпринять, и не одной вечной цели, которую можно было бы достичь, делают такое (бесчинство), с которым не может сравниться даже убийство невинных. Подобно бывшему коменданту Освенцима, эти разрушители мостов были, по большей части, благовоспитанны, держали пальцы подальше от имущества своего соседа и его жены; и это, как ничто другое, делает нынешние представления о морали инфантильными. Если те, кто причиняет больше всего вреда, остаются безнаказанными, как мы можем осуждать простых воров и убийц?
Но если зло часто может быть определено в терминах полусумасшедшего стремления к относительному благу, то можно сказать, что большая часть этого вредительства была предпринята во имя прекрасного идеала, идеала совершенства. Идеалист, перфекционист, не может терпеть того, что грязно, неполноценно или сломано. Лишенный всякого чувства священного, лишенный всякой учтивости по отношению к творению и совершенно лишенный скромности истинного «дикаря», он яростно уничтожает несовершенное, где бы он его ни находил (а оно везде). Наш мир, по определению , является грязным, ущербным и разбитым местом, подверженным разложению и пронизанным смертью. Если бы это было иначе, то это был бы не мир, или, иными словами, эта вселенная времени и пространства была бы неотличима от вневременного и центрального совершенства Рая и поэтому утратила бы свое отдельное существование. Мир можно сделать прозрачным, так что за его формами и образцами можно различить совершенство, и его можно любить так, чтобы его уродства стали объектами искупительного сострадания, но он не может быть фундаментально изменен на своем собственном уровне. В наших силах только заменить одно зло другим, «поменять черную собаку за обезьяну» (как говорят ямайцы) или весело выпрыгнуть из огня да в полымя.
В основе современного идеализма, с его отказом признать несовершенство как нечто неотъемлемое от человеческого существования, лежит горький и, возможно, сатанинский пуританизм, который, доведенный до логического завершения, поджег бы этот наш мир и уничтожил бы его наголову.
«Ты можешь творить чудеса, – сказал один из его спутников мусульманскому святому аль-Халладжу. – Не мог бы ты принести мне яблоко с небес?» Святой поднял руку и в тот же миг держал в ней яблоко, которое предложил своему другу. Надкусив плод, мужчина с ужасом заметил, что в нем завелся червь. «Это, – сказал аль-Халладж, – происходит потому, что, переходя из вечного царства в мир времени, он приобрел нечто от тленности последнего».
Эта история имеет отношение к современному отношению к таким традиционным мостам, которые остаются относительно нетронутыми в современном мире. Игнорируемые или отвергнутые научным взглядом на действительность, они в то же время осуждаются за ржавчину, которая осела на их произведениях. Они страдают от комбинированных нападок рационалистов и моралистов. Даже человек, обладающий достаточным смирением, чтобы признать свое несовершенство, ищет своего рода изначального совершенства в религиозных установлениях и изначальной чистоты в религиозных людях. Поскольку он сам является падшим существом, можно было бы ожидать, что он будет знать лучше (эту тему).
Все, что «переходит из вечного царства в мир времени», должно принять на себя некоторые ограничения, присущие этому миру, и подчиниться законам, управляющим контекстом его воплощения. Организации и институты, в которых воплощено Божественное Откровение, не могут быть защищены от процесса разложения, даже если благодать, сияющая в центре их появления, остается незапятнанной. Поскольку мы есть то, что мы есть, а мир таков, каков он есть, этот резервуар благодати используется только теми, кто готов принять внешнюю оболочку до тех пор, пока, подобно принцу, пробудившему Спящую красавицу, они не найдут то, что всегда было там, ожидая их во внутренней комнате замка. С этой точки зрения несовершенство любой организованной религии в том виде, в каком она представляется стороннему наблюдателю, и скандал, создаваемый некоторыми ее представителями, можно сравнить с испытаниями, которые должен преодолеть мифологический герой, прежде чем он достигнет цели всех желаний.
В наше время есть много людей, которые с высокомерием, прикрывающим недостатки поверхностного образования, считают невыносимым, чтобы гипсовые святые, домашние иконы и гробницы в пустыне служили мостами к истинному знанию, и что Бог, о котором говорят, что он всемогущ, позволил Своей благодати и силе действовать через такие, казалось бы, скромные инструменты. Они забывают, что тот же самый Бог вездесущ и что поэтому люди склонны находить его там, где могут.
Божественное Присутствие в вещах (внутри вещей) – в палках и камнях, в кусочках и кусочках – подразумевает их целостность, но те, кто сам внутренне разделен и раздроблен, не могут этого осознать. В отчуждении идеалиста, в его отказе опускаться до мелочей, до несовершенных вещей заключено глубокое предательство человеческой царственности, ибо вице-король – строитель мостов, а эти люди умеют только разрушать. Одержимые своими представлениями об опрятности, они берут ножницы и грызут существование, как ребенок, который, пытаясь сделать свою вырезанную фигуру идеально симметричной, режет сначала с одной стороны, потом с другой, пока ничего не останется. Они стремятся к господству через процесс редукции, и всё, что не подходит, должно быть устранено; но в долгосрочной перспективе ничто не подходит под их категории. Всё должно уйти.
«Объяснение мира с помощью ряда редукций имеет свою цель: избавить мир от внеземных ценностей. Это систематическая банализация мира, предпринятая с целью завоевания и овладения им. Но завоевание мира ни в коем случае не было целью всех человеческих обществ еще полвека назад. Это идиосинкразия западного человека» (The Two and the One: Mircea Eliade (Два и один: Мирча Элиаде), (Harwell Press), стр. 156-7.)
Согласно традиционному взгляду на человеческую судьбу, вырождение является неизбежной чертой времени и истории; но этот процесс может принимать совершенно разные формы: с одной стороны, активную и агрессивную, тяготеющую к насилию, а с другой – пассивную, ленивую и относительно миролюбивую. Не подлежит сомнению, что первая из них – это болезнь белого человека, и мы знаем, насколько она заразна; но возможности, заложенные в человеческой природе, не имеют фундаментальных различий между одной расой и другой, и, возможно, точнее было бы сказать, что белый человек пробудил в азиатах и африканцах качества, которые уже присутствовали и только ждали, чтобы их пробудили, что свидетельствует скорость, с которой западные пороки и идеологии распространились по всему остальному миру, а также готовность, с которой столь многие традиционные народы променяли свои мастерские работы за западное барахло. Эта последняя разрушительная лихорадка должна была где-то вспыхнуть. Как только она вышла на поверхность, ни один сектор нашего мира не был застрахован от неё.
Мрачное стремление подчинить творение нашим собственным узким целям, симптоматичное для поисков фальшивого Рая, в настоящее время почти повсеместно. Его неизбежное разочарование, несомненно, должно привести к росту насилия, в конечном счете саморазрушительному. И однако все это не более чем бешеная деятельность муравьев вокруг своего маленького холмика, суетливых и слепых под равнодушным солнцем. Когда с ними будет покончено, и мир воцарится повсеместно, солнце все еще будет светить, и разрозненные фрагменты бытия будут вновь собраны в целостность, которая является их единственным смыслом: «И говоришь: Истина пришла, и иллюзия исчезла; иллюзия действительно по своей природе эфемерна». (Коран, 17:81.)