Глава 8. Кто мы и где мы (What we are and where we are)

Современная мысль отклоняет как наивные или ребяческие многие верования, которые наши предки считали существенными элементами христианства. Но есть одно частное представление, которое было отброшено в гневе и негодование. Эта убеждение в том, что человеческие поступки имеют последствия далеко за пределами человеческого мира и могут вызывать, по самой природе вещей, реакции, которые наш язык определяет в терминах наказания и страдания. В прежние времена процесс, посредством которого эти последствия возвращаются обратно тому, кто их породил, рассматривался как божественный Суд, и это страдание описывалось в живописных образах – неизбежно заимствованных из условий нашего привычного мира – адских мук.
Как мог Бог воскресных школ допустить, чтобы Его порядочные, благонамеренные дети вечно страдали из-за недостатков и слабостей, которые являются «чисто человеческими» и которые, в любом случае, очень часто проистекают из факторов окружающей среды, а не из злой воли грешника? Очевидно, что он не мог. Но тогда возникает логичный вопрос: как он может допустить многие другие вещи, которые, бесспорно, существуют: войны и угнетение, раннюю смерть близких, рак и широкий спектр умственных и физических «недостатков»? Если, чего никто не может отрицать, люди страдают от боли и горя в этом мире, то совершенно нелогично утверждать – как это делают некоторые современные христиане – что Бог не мог допустить, чтобы страдания существовали где-то еще.
Мусульмане, хотя и не свободны от модернизма, в целом испытывали меньше трудностей в примирении превратностей земного существования как с Божественной Силой, так и с Божественным Милосердием. Они менее склонны попадать в ловушку, которая подстерегает тех, кто доводит антропоморфный символизм до крайнего предела. «Да будет прославлен Бог со Славою, далекий от всех представлений о Нем»: это одна из основных тем ислама. Далекий от образа хорошего человека, написанного в большом масштабе, и бесконечно далекий от Доброго Старика в Небе. Будучи людьми, мы нуждаемся в образах, как в ступенях лестницы, ведущей к Тому, что в конечном счете не имеет образа, ни с чем не сравнимо; но, когда мы пытаемся слишком сильно опираться на эти опоры, становится очевидным их условный характер.
Страх перед адом заставил бесчисленное множество мужчин и женщин обернуться, увидеть свою истинную цель и двигаться к ней, хотя, если бы не этот страх, они могли бы уйти во мрак. Если страх направляет человека на путь к безопасности и к осознанию своей истинной сущности, то страх выполняет полезную функцию; и, так как человеческая ответственность существует, а у поступков есть владельцы, которые отвечают за совершенное, то действительно есть чего опасаться (кто из живущих мог бы в этом сомневаться?), и в образе огня и серы нет обмана. Однако этот образ, который предполагает наказание, исходящее исключительно извне, совершенно чужд нам, какими мы сейчас являемся. В эпоху, когда люди уже глубоко отчуждены от своих корней и от своего цельного мира, этот образ угрожает дальнейшим отчуждением, но не потому, что он по своей сути ложный, а потому, что его легко неправильно понять тем, кто утратил всякое чувство единства и взаимосвязи.
Поскольку идея ответственности не имеет большого веса, если она полностью ограничена социальной сферой, и поскольку любое расширение ответственности за пределы этой сферы подразумевает, что человеческие поступки влекут за собой сверхъестественные последствия, нам следует напомнить, что в религиозных терминах мы подвергаемся суду не какого-то чужеземного деспота, который правит – или помыкает – Вселенной, а Нормой, заложенной в нас.
«Огонь вторгнется, окутает все», – говорит Тибон, с католической точки зрения, – «Все будет судимо изнутри и, так сказать, самим собой». (UEchelle de Jacob: Gustave Thibon, p. 94.) «Кто согрешит, тот грешит только против себя» (Quran, 4:3.), – говорит Коран; и еще: "Читай книгу твою. Твоей души достаточно, чтобы отомстить тебе в этот день». (Quran, 17: 14.) В каждом религиозном контексте мы находим доктрину о том, что Божественный Суд (как бы он ни назывался) есть не что иное, как очищение от всякого рода лжи и самообмана с последующим разоблачением того, кто мы есть на самом деле. Наша идентичность была милосердно скрыта от нас – это была наша свобода и наша возможность проявлять ответственность в нашей собственной сфере, – но, наконец, завесы спадают, комедия окончена, и мы смотрим в лицо самим себе.
Наши действия являются внешним признаком того, кто мы есть. В этом их главное значение, и вот почему говорят, что изменение в основной природе человека, «покаяние», освобождает его от бремени прошлых грехов, какими бы черными они ни были. Те, кто считает абсурдным представление о том, что человек может заслужить сверхъестественное наказание за какой-то, казалось бы, тривиальный грех, правы, если ситуация определяется таким образом. Но наказывается не грех. Именно глубокое внутреннее искажение, выдавшее себя через этот грех, становится явным – и должно быть сопоставлено с Нормой, – когда время и сокрытость подходят к концу.
И все же от наших поступков никогда нельзя отречься, так же как мы не можем отречься от своих конечностей. "В этот день, - говорится в Коране, - мы запечатываем уста; и руки говорят вслух, а ноги свидетельствуют об их деяниях". (Quran, 36: 64.) Как было предложено ранее, различие, обычно проводимое между твердым ядром индивидуальности и сетью действий, внутри которой она совершает поступки, является удобным, но поверхностным различием. Человек в целом, как проявление определенной закономерности во времени и пространстве, не подвержен случайностям или происшествиям; всё, что бы ни происходило с ним и, что самое важное — в свете современных усилий по освобождению от ответственности тех, кто действует «по приказу» — всё, в чем он участвует, является частью его общей природы. Парадокс, в котором человеческий разум не может найти примирения, заключается в том факте, что эта общая природа, хотя и уже завершённая за пределами нашей "здесь и сейчас" жизни, находится – в нашем нынешнем состоянии и в нашем непосредственном опыте – в процессе формирования, она еще изменяема и пластична. И наше переживание представляет собой нечто присущее природе реальности. У нас не просто иллюзия свободы. Мы свободны, но только относительно. Абсолютная свобода – это качество, которое принадлежит только Богу.
Нет необходимости ломать голову над этой загадкой, поскольку никакие блуждания по коридорам разума не разрешат ее; но акцент на переживании – нашем осознании происходящих событий вместе с идеями и чувствами, которые они вызывают, — важен для понимания того, что традиционные доктрины подразумевают под «адом». «Проклятые души находятся в раю, – говорила Симона Вейль, – но для них рай – это ад». В том же парадоксальном духе дзен-буддисты говорят нам, что нынешний мир пространства и времени (и страданий) есть не что иное, как вневременная нирвана. Ад – это не местность, а состояние бытия и, следовательно, в наших терминах, состояние переживания. Возможно, переживание непреодолимо несовершенного в присутствии Нормы, от которой оно отошло и к которой отказывается возвращаться. Проклятая душа, говорит Гиббон, – это "по сути своей огнеупорное существо, навеки поглощенное пламенем и навеки бессильное стать пламенем".
Ад – это отчуждение настолько сильное, что единственный способ, которым проклятые могут ощутить свою собственную тотальность, – это боль. Подобно сумасшедшему, убежденному, что тот, кто любит его больше всех, является его злейшим врагом, или жертве гидрофобии, которая умирает в муках жажды несмотря на то, что вода под рукой, проклятые погружаются в дурной сон, в котором самые безобидные предметы облекаются в формы ужаса и злобы. Это адское состояние является результатом (с нашей точки зрения, здесь и сейчас) злоупотребления нашей относительной свободой, отказа не только быть теми, кто мы есть – с точки зрения нашей Нормы, – но и принять бремя, возложенное на нас как на ответственных существ, и признать тот факт, что наши действия и их последствия имеют значение, выходящее далеко за пределы узкой области, в которой они были предприняты.
‘Поскольку мы «не иные», чем Высшее Я, — говорит Шуон, — мы обречены на вечность. Вечность подстерегает нас, и поэтому мы должны снова найти центр, то место, где вечность есть блаженство. Ад – это ответ ободу, который становится центром, или множеству, узурпировавшему славу Единства; это ответ Реальности тому эго, которое хочет быть абсолютным. . .’ Мы обречены на тотальность, потому что никакое принятие желаемого за действительное и никакое теоретизирование, никакое укрытие под тяжестью земли и никакой акт саморазрушения не могут сделать нас меньше, чем мы есть. Мы можем только притворяться, что являемся кем-то иным, чем наместниками с наместнической ответственностью, и это притворство должно быть отброшено в Судный день.
По словам Мартина Бубера, "Величайшее зло — это забыть, что ты сын короля". Эта забывчивость тесно связана с желанием человеческого "эго" выставить себя ложным абсолютом (каким бы мелким он ни был), вот почему даже высказывалось предположение, что в аду содержатся только те, кто предпочитает быть там, где они есть, и отвергает предложение об освобождении. Поэтому в исламе иногда говорят, что души в аду наслаждаются, каждая из них, каким-то особым удовольствием или кажущимся преимуществом, которое укореняет их в их несчастном состоянии, не желая вырваться из этого темного сна и встретиться лицом к лицу со светом.
Отрицая или забывая свою наместническую сущность – свое божественное происхождение – человек теряет измерение своего существа, но через эту ампутацию он обретает иллюзию самодостаточности и свободы от ответственности, как барон-разбойник, который больше не признает, что его замок находится в феодальном владении и что ему нужно отчитаться. Эта обманчивая свобода сделала возможным развитие современной науки и техники и привела к беспрецедентной эксплуатации мира природы (как живого, так и неживого). Она позволила современному человеку совершать чудовищные преступления против своих собратьев и против своего окружения (следовательно, в конечном счете против самого себя) без какого-либо осознания своей вины до тех пор, пока он действует как масса, как член организованной толпы, «выполняющий свой долг». Однако это никоим образом не освободило его от навязчивого чувства вины в личной жизни, поскольку человек, действующий в одиночку, действительно, никогда не испытывал большего страха перед риском, чем среди буржуазии нашего времени.
Осуществление человеческой ответственности вполне может предполагать готовность идти на огромный риск и брать на себя неизбежное бремя вины; но это бремя невыносимо только до тех пор, пока мы отказываемся рассматривать его как условие нашего существования. Солдат, который убивает, потому что ему приказывают это делать, и государственный служащий, исполняющий правила, которые причиняют вред и страдания, воображают себя освобожденными от ответственности – "Я не устанавливал правила!" – не имея возможности сказать, кому принадлежат их действия, если не им самим, и воображая, что до тех пор, пока они в униформе или одеты для офиса, они меньше, чем мужчины.
Неужели они считают, что ответственность лежит исключительно на тех, кто отдает им приказы? Они слуги Бога, а не своих ближних; И если они повинуются своим ближним, то это их выбор, и ответственность лежит на них. «Я не имел власти над вами, — говорит сатана в Коране, — кроме того, что я звал вас, и вы повиновались мне; так что не вините меня, но вините себя». (Quran, 14: 22) Христианская традиция придала идеям греха и вины ярко выраженный эмоциональный оттенок, отчасти из-за того, что грешник такими актами непослушания причиняет боль любящему Спасителю, а отчасти из-за акцента, который она делает на отцовстве Бога, так что эмоции, полученные из ситуаций детства, перенесены на грехи взрослого. Это эмоциональное отношение, совершенно уместное для Церкви, сохранилось среди тех, кто больше не является христианином и для кого, следовательно, не может быть ни исповеди, ни искупления, ни прощения. У христианина вина может быть одним из аспектов здоровья, у бывшего христианина она часто является болезнью.
Осознание вины в смысле личного, интеллектуального понимания того, кто мы есть и где мы находимся, является началом реализма и знания о том, что мы являемся ответственными существами. Но вина как эмоциональное состояние, как правило, одновременно и парализующее (по отношению к индивидууму), и деструктивное (с точки зрения человеческих отношений); в сущности, это чувство отчуждения. В то время как интеллектуальное осознание вины, по сути, является признанием того, что мы не являемся теми, кем должны быть; что мы злоупотребляем своими силами и неправильно управляем нашим королевством. В христианстве это связано со знанием о постоянно поддерживаемом первородном грехе, в исламе — со знанием того, что договор, заключенный всеми душами, «когда они лежали в чреслах Адама», был нарушен, а в индуизме — с учением о «карме» и о цепи действий и противодействий, которые привели нас к этому сумеречному месту. Сказать, что мы должны быть лучше, чем мы есть, значит низвести вопрос до уровня морализма и сентиментальности. Мы должны быть чем-то иным, чем мы есть, более истинными самими собой с точки зрения нашей собственной Нормы.
Но поскольку наша стартовая позиция — это мы, какие мы есть и то место, где мы, такие, находимся, поэтому мы начинаем свою работу как больные люди в мире, который является разрушенным раем. До совершенства еще далеко, и в условиях, когда добро неразрывно смешивается со злом и каждый свет отбрасывает тень, никто, кроме святых, не может действовать ответственно, не навлекая на себя еще какое-то бремя вины.
От нас требуется не то, чтобы мы стремились достичь невозможной чистоты действий, а то, чтобы мы научились разбираться в относительных благах, представляемых нам в качестве нашей сферы деятельности, располагать каждую вещь на своем месте и на надлежащем уровне в общем порядке, соединяя разорванные связи и восстанавливая разрушенное единство. Это мы можем сделать только в том случае, если мы готовы понять наше истинное положение и в то же время повернуться лицом к нашему собственному истинному центру и, сосредоточив на нем свое внимание, начать притягивать к нему разрозненные элементы нашего нынешнего состояния.
С рождения человек совершает два путешествия (или путешествие на двух разных уровнях). Первого он не может избежать, ибо это путешествие действия и опыта, когда он путешествует по течению своей собственной жизни и создает, как человек своей эпохи (локализованной во времени и пространстве), историю, которая выражает, в этом конкретном модусе, его конечную идентичность или человеческую возможность, которая является причиной его существования.
Второе путешествие, которого можно, по крайней мере, в определенном смысле, избежать, происходит вверх по течению, используя время и местность только в качестве отправных точек, и ведет за пределы своей зоны. Это путь, описанный в бесчисленных мифах и легендах, трудный, опасный путь к центру бытия, переход от эфемерного и иллюзорного к вечно реальному. С точки зрения универсальных мифов, именно для того, чтобы обеспечить ландшафт для этого путешествия, было убито чудовище «Хаос» и упорядоченный мир поднят из вод, и именно для того, чтобы обеспечить проходимый путь через этот ландшафт, трудились пророки, умер и воскрес Христос и Мухаммед повел жителей Города в битву в аравийских пустошах.
В нормальном обществе обстоятельства первого путешествия служат опорой для второго, и целью человека в прошлом было создание и поддержание физической и социальной среды, в которой каждый элемент имел бы двойственный характер, существовал бы как «вещь» с точки зрения первого путешествия, стоял как символ и указатель с точки зрения второго.
В течение очень долгого времени маршруты этих двух путешествий расходились, и не случайно, что последнее из великих, преображающих мир Откровений придавало такое особое значение долгу паломничества. Благочестивый мусульманин, направляющийся в Мекку, подобен танцору, который своими шагами к физическому символу всей центральности разыгрывает драму своего внутреннего, вневременного путешествия, точно так же, как в своих обязательных молитвах он создает крошечный участок освященной территории – ограниченный размерами его молитвенного коврика – в среде, которая стала почти полностью профанной. С этой точки зрения можно сказать, что священные правила ислама были специально разработаны для того, чтобы защитить путешественника в мире, который больше не дает ему никакой опоры.
Но тот факт, что эти два пути разошлись в настоящее время настолько, что они едва ли могут быть более связаны друг с другом, не является, в конечном счете, бессмысленной случайностью. Человеческий мир, будучи таким, каков он есть, может только распадаться с течением времени, но, поскольку распад сам по себе является необходимым аспектом более широкой модели и поскольку существуют возможности, которые могут найти экзистенциальное выражение только в таком контексте, как наш, именно здесь наше место. Мы проживаем свою жизнь здесь и сейчас (а не в какой-то райской среде), потому что такова наша природа – быть там, где мы есть. И нам говорят, что таким, как мы, доступны компенсации, которые не были доступны менее дегенеративным людям прежних времен. «Вы живете в эпоху, когда если вы пренебрегаете одной десятой частью того, что предписано, вы будете осуждены, — сказал Пророк Ислама своим сподвижникам, — но после этого наступит время, когда тот, кто соблюдает десятую часть того, что предписано сейчас, будет спасен».
Современный человек слаб, если не сказать немощен, и в то же время он подвержен давлению и искушениям, неизвестным людям прежних времен. Более того, он живет в среде, настолько враждебной религии и священному в его земных формах, что божественная справедливость должна учитывать это, и мы не можем быть судимы по стандартам, которые могли бы быть справедливо применены к нашим предкам, живущим, как они и жили, в среде, в которой было «естественно» быть религиозным. Но если ветер притихает для стриженого ягненка и если у нас есть совершенно особые притязания на милосердие, то все равно остается один порок, грех или преступление, исключающий возможность прощения, и это отказ от предлагаемого нам милосердия. Можно сказать, что мы подобны утопающим, к которым протянута рука. Если мы откажемся признать эту руку такой, какая она есть, и не поймем ее, то у нас нет никакой надежды.
Великие богооткровенные религии и истины, присущие древним традициям человечества, по определению являются «милосердием к человеку ». Таковы, в меньшей степени, святые и мужи истинного благочестия. То же самое можно сказать и о священном во всех его проявлениях, будь то в форме храмов и святилищ, построенных вручную, или в великолепии и красоте девственной природы. Следовательно, презирать святость, когда мы находим ее среди людей, или осквернять священное – это самая тяжкая форма того, что христиане называют грехом против Святого Духа. Это попирать Милосердие ногами.
Здесь, говоря человеческим языком, мы сталкиваемся с парадоксом. Относительное не может оказать никакого влияния на Абсолют. Человек, сколько бы он ни хулил или ни бунтовал, не может причинить вреда Богу. Но проявления Милосердия в этом мире по необходимости более хрупки, чем их автор. Сакральное уязвимо. Мы должны очень осторожно ступать по этой земле, ибо она усеяна знаками Божественного Милосердия. Мы должны помнить о чудесах, которые нас окружают, и заботиться о том, чтобы не повредить их, как ради нас самих, так и ради других, которые могут найти свое спасение здесь или там, среди мелочей, которые так легко разрушаются.
С одной стороны, есть такие «мелочи», в которых Милосердие скрывается наполовину; С другой стороны, повседневные мелочи, которые кажутся столь важными людям нашего времени и которые они лелеют со слепой преданностью. От нас требуется различение золота и соломы, священного и мирского; требуется от нас именно потому, что такова наша природа – быть способными к этому акту. И в мире, обремененном отвлекающими факторами, такая дискриминация становится все более необходимой. Чем дальше мир удаляется от своего источника и лишается – или кажется лишенным – сверхъестественного смысла, тем больше потребность концентрировать наше внимание на главном. Для существ, которые находятся здесь так недолго, чьи силы ослабевают как раз в тот момент, когда они учатся ими пользоваться, и которые умирают задолго до того, как они будут готовы к жизни, не может быть много необходимого. В нашей ситуации очень мало что имеет значение, но это малое имеет огромное значение.
Сложность современной жизни — это поверхностная сложность в том смысле, что большинство нитей, из которых она состоит, сотканы из искусственных потребностей, нереальных обязательств, тривиальных амбиций и, прежде всего, блестящих, но неудовлетворительных заменителей тех немногих вещей, которые действительно необходимы для завершения человеческого путешествия (в любом из его аспектов).
Враждебность всех религий к «богатству», восхваление ими «бедности» следует понимать прежде всего в духовном смысле и тесно связана с равнодушием архаического человека к поступкам и событиям, не несущим на себе печать Того Времени, печать вечности. И в том, и в другом случае следует опасаться нереального – или менее реального – в той мере, в какой оно угрожает рассеять энергию человека (и его способность уделять внимание) в пустыне количества. И именно благодаря тому, что мы сосредоточили всю тяжесть нашего внимания – внимания настолько мощного, что, как говорят, оно способно проникать сквозь завесы, скрывающие от нас свет небесный, – на царство количества и относительности, мы смогли построить научные и технические чудеса нашего века.
Любой, любая раса могли бы это сделать, если бы были готовы принести фаустовскую жертву, от которой зависит все здание. Случилось так, что европейцы первыми повернулись спиной к свету, чтобы сотворить чудеса из тьмы, но другие народы, не теряя времени, последовали их примеру; представление о том, что возможно получить лучшее из обоих миров, смехотворно, поскольку человеческое внимание не может быть сфокусировано в двух противоположных направлениях.
В долгосрочной перспективе мы не можем получить эффективное приобретение за количество. Мы реальны и нуждаемся в сопоставлении с реальностью, в то время как область количества (в отличие от мира уникальных и значимых объектов) становится все более призрачной по мере того, как мы следуем за ней по коридорам времени. Опасность заключается в том, что чем мрачнее и неблагодарнее становится эта сфера, тем более лихорадочно мы стремимся к удовлетворению, которое постоянно ускользает от нас, и тем больше мы вовлекаемся в спешку и суету. Поиск полноты в области числа, погоня за реальностью среди шелухи и фрагментов, ставших не более чем единицами в пронумерованной последовательности, есть рассеивание, и его конечным результатом может быть только яростное и отчаянное разрушение. Все разочаровывает, и поэтому все должно быть наказано за то, что не дает нам удовлетворения, которого мы жаждем. Жажда Абсолюта, присущая человеческой природе, со страшной и искажающей силой сосредотачивается на частичном и фрагментарном, и под светом этого внимания даже самые безобидные предметы искажаются в чудовищные формы, как если бы солнце концентрировалось на них через горящее стекло.
Симона Вейль говорит об «однообразии зла», а однообразие является одной из главных характеристик количественных сфер: «Здесь нет ничего нового — все здесь равноценно». Зло в том виде, в каком мы его знаем в действии, тесно связано с определенными типичными реакциями на однообразие; с одной стороны, почти маниакальная переоценка отдельных относительных благ ради них самих, а с другой — скука и отчаяние перед лицом состояния существования без величия и конечного смысла. Тот, кто одевает тривиальные вещи в великолепие и проецирует на них свой огромный аппетит к реальному и по-настоящему важному, на самом деле является отцом разочарованного циника, который видит пустоту всех этих раздутых благ, но не знает, как выйти за пределы этого восприятия и наполнить пустые тыквы. Таким образом, мы балансируем между идеализмом, который отказывается смотреть в лицо фактам, и цинизмом, неспособным проникнуть под поверхность факта.
Учитывая специфические условия нашего времени, существует потребность в разочаровании. Иллюзии — это липкие вещи, и они держат человека в своей паутине, удовлетворяя его тогда, когда он должен быть недоволен, делая счастливым там, где он есть, и не позволяя ему подозревать, что от него требуется какое-либо дальнейшее путешествие. В другие периоды, в защищенных средах, определенный оптимизм, определенная склонность видеть лучшее во всем и игнорировать червяка в яблоке, не причиняли никакого вреда; но в нашем случае, в жизни, скованной столькими иллюзиями и введенной в заблуждение фантомами, признание того, что мирской мир как таковой — это «сказка, рассказанная идиотом, полная шума и ярости, ничего не значащая», может стать началом мудрости и напомнить некоторым людям об их ответственности за повторное освящение оскверненной среды.
Но разочарование, когда оно полностью пассивно и когда оно представляет собой немногим большее, чем гневное разочарование жадного «я», возникает только в отчаянии. И отчаяние, в смысле тупика странствий и глубокого отчуждения от судьбы, встречается чаще, чем можно было бы предположить. 'Mon cas n'est pas unique: j'ai peur de mourir et je suis navree de'tre au monde.' ("Мой случай не уникален: я боюсь умереть и мне жаль расставаться с миром".) Термин 'navre' («огорчать») подразумевает нечто более тонкое, чем горе. Он говорит о скуке и разочаровании души, которая находит только однообразие там, где она искала великолепия, и сухие колодцы там, где должна была течь вода. Но отчаяние не обязательно является состоянием постоянного несчастья. В наше время есть огромное количество мужчин и женщин, которые совершенно безнадежны, в христианском смысле этого слова, видят впереди только серые дни и бессмысленное исчезновение, когда серые дни пройдут, но которые в меру счастливы большую часть времени, находят определенное удовлетворение в своих семьях и дружбе и еще большее удовлетворение в своей работе.
Тем не менее, они ведут жизнь в тихом отчаянии и счастливы только при условии, что дисциплинируют свой ум, чтобы отвергать тревожные или «болезненные» мысли. Менее предприимчивые и, возможно, менее смелые, чем те, кто ищет удовлетворения в опасности, наркотиках или сексуальных приключениях, они полны решимости извлечь максимум пользы из плохой работы. Но этого недостаточно, и при таком трезвом и разумном отношении течет поток горечи, который выходит на поверхность, когда берутся определенные ноты или когда разбиваются совершенно тривиальные амбиции. Именно в этом контексте амбиции так опасны; Речь идет не столько о больших амбициях, которые сосредоточены на власти и славе, сколько о маленьких амбициях, которые приспосабливаются к ступеням карьерной лестницы или к тому, чтобы «идти в ногу с Джонсами». Во-первых, они являются паллиативом для отчаяния в те времена, когда отчаяние должно быть открыто встречено лицом к лицу и преодолено. Во-вторых, они заставляют человека серьезно относиться к занятиям настолько пустячным, что они не заслуживают его полного внимания. В-третьих, они ведут все дальше и дальше в мир количества, их цель — блуждающий огонек, который постоянно отступает. И, наконец, они обеспечивают ручку, с помощью которой людьми слишком легко манипулировать.
В обществе с высокой конкуренцией тривиальные амбиции вынуждают нас концентрировать всё, что у нас есть, чтобы отдать – причем больше, чем мы имеем право отдать – исключительно локальным и профанным нуждам. Человек не может служить двум господам. Наши энергии ограничены (а времени у нас мало), вот почему они должны быть сдержаны и направлены, и вот почему человеческие сообщества прежних времен были озабочены тем, чтобы задачи практической жизни отражали и даже воплощали духовную или ритуальную работу, через которую мы прокладываем себе путь к центральному месту.
Когда действия, которые поддерживают существование сообщества, заставляют колеса вращаться и удовлетворяют основные потребности людей, приобретают характер отвлекающих факторов, когда они не имеют отношения к какой-либо цели, кроме непосредственной, практической, тогда становится важным, чтобы люди часто отвлекались от отвлекающих факторов (как, например, мусульманин совершает молитвы, которые прерывают его дневную работу), чтобы они не были полностью поглощены естественным процессом. Мы не имеем права изнурять себя мирскими делами, за исключением случаев, когда это вызвано голодом или какой-либо столь же неотложной естественной необходимостью.
Можно сказать, что ничто не мешает человеку сочетать интенсивную духовную концентрацию с чрезвычайно активной жизнью в мире; многие святые, как христиане, так и мусульмане, делали это. Но это совершенно не по силам большинству людей, и точка зрения, игнорирующая неспособность большинства, совершенно непрактична. Социальные факторы, которые вынуждают большинство отдавать все силы своей работе, вынуждают их также игнорировать все, что находится за пределами этой работы. А раз так, то цена, которую мы платим за удобства и преимущества современной цивилизации, слишком высока. Мы не можем себе этого позволить.
Увековечивание во взрослой жизни соперничества маленького ребенка между его братьями и сестрами; общество, в котором положение человека полностью зависит от его собственных усилий и талантов (и в котором эти усилия и таланты должны быть полностью приложены на протяжении всей его трудовой жизни), — это именно тот тип общества, который необходим для того, чтобы вся наша энергия была использована для производства общественного богатства. Но это может быть только общество, в котором все ценности подчинены процессу производства. Никто не может отдыхать, не отставая в гонке; но только в покое от деятельности такого рода человек может отправиться во «второе путешествие» или, выражаясь христианским языком, позаботиться о своем спасении. И только повернувшись спиной к царству количества и количественных вознаграждений так, чтобы оказаться лицом к центру, к человеческой Норме, он может взять на себя ответственность, для которой он, как король своего маленького замка, рожден.
Компромисс возможен во многих областях, и парадоксальная природа самого мира (столь далекого от неба и все же не иного, чем небо в своей конечной сущности) делает компромисс условием человеческой жизни. Но есть один вопрос, в котором компромисс невозможен. Мы не двухголовые существа, мы не можем смотреть в две стороны одновременно, и рано или поздно нам приходится выбирать, в каком направлении сосредоточить наше основное внимание. В конце концов, человека судят не с точки зрения относительного добра или относительного зла, а с точки зрения направления, в котором он смотрит.

Тот факт, что мы существа, созданные для выбора, больше не очевиден для большинства людей. Как уже было сказано, в современном мире господствует чувство фатальности, сходной с фатальностью, присущей природным процессам, и те, кто призывает не поддаваться ему, делают это главным образом на том основании, что оно не является тем, что было бы нужно с точки зрения их собственных целей и идеалов. Мнение Беттельхейма о том, что у нас есть простой выбор между отказом от свободы и отказом от удобств современной техники, не разделяется широкой массой, хотя трудно игнорировать доказательства того, что свободное общество и технологическое общество взаимно несовместимы.
Живя гораздо ближе к причинно-следственным действиям, чем мы, и веря в сверхъестественные награды и наказания как конечные последствия выбора, сделанного ими в течение жизни, наши предки не могли сомневаться в значимости своих собственных решений. У нас нет такой уверенности. Мы полагаем, что последствия того, что мы делаем, ограничены нашей собственной местностью, которая своей сложностью ошеломляет нас, и трактуем значимость в количественных терминах, а ценностное действие только как вклад в некую форму корпоративных достижений.
Так будет продолжаться до тех пор, пока мы будем считать себя не более чем умными животными, ничтожными перед необъятностью враждебной вселенной, и самодостаточными единицами, ничтожными перед массой. Кажется, что решения, которые формируют единственный мир, в который мы верим, принимаются очень немногими людьми, и что наш вклад составляет в лучшем случае ничтожно малую часть решающего акта.
Нельзя даже сказать, что мы сознательно отвергаем обычную, традиционную точку зрения, согласно которой действия одного человека могут потрясти саму ткань небес и земли, потомок Адама (перед которым, согласно Корану, ангелам было велено поклониться) не может быть просто вкладчиком, и мы несем ответственность только перед Богом. Нет выбора, при котором бы отвергалась эта традиционная точка зрения, так как люди забыли, что она когда-то был нормальной для нашего вида. Такова мера нашего уменьшения от человека до манекена, от царя-жреца до обезьяны.
Мир ошеломляет нас своими размерами и многообразием. Окружающая среда давит на нас. Мы безлики в толпе, насчитывающей миллиарды. Тем не менее, все это полностью соответствует верованиям и ментальному климату нашего времени. Вся ткань нашего мира является, в самом прямом смысле, проекцией нашей идеологии и того, чем мы являемся внутри себя. Она существует, потому что, по сути, это то, чего мы хотим, или, выражаясь точнее, это объективная кристаллизация наших желаний и их неизбежных последствий. Это пустыня, которая приходит к тому, кто поворачивается спиной к Горе. Единая центробежная сила действует как в самых сокровенных уголках нашей натуры, так и во всем театре, в котором происходят наши переживания.
В каком-то смысле этот процесс неизбежен. С другой стороны, он может осуществляться только с нашего разрешения. Традиционные доктрины рассматривали само творение как центробежный процесс, продвигающийся все дальше от своего центра, наружу, в пустыню, вниз, в бездну, пока не достигнет своего предела («на долю градуса выше абсолютного нуля») и в катастрофическом результате будет подхвачен, искуплен и возвращен обратно. Этот процесс необходим, потому что в тотальности Совершенства есть элементы, которые могут проявляться только в отдаленных местах, подобно маленьким огонькам, которые никогда не могут быть замечены в свете солнца, и есть ценности, которые становятся полными только тогда, когда они проверяются среди осколков растворяющегося мира. Но, согласно тем же самым доктринам, человек создан не только для выбора, но и для поворота и возвращения. Он один из всего созданного может поддерживать прямую связь с центром и, проникая сквозь сгущающиеся слои облаков, оставаться в сознании солнечного света. До тех пор, пока он придерживается этой функции наместника, фрагменты продолжают вращаться в осмысленных узорах. Только когда он отпустит его, снова наступит хаос.
То, что мусульмане называют Священной войной, на самом деле является противостоянием объединенного и сосредоточенного на Боге человека силам рассеяния и хаоса как внутри себя, так и вне его. В наше время такая война, вероятно, станет историей поражений и неудач – по крайней мере, в том, что касается нашего окружения в целом, – но именно поэтому нам говорят, что от нас ожидают меньшего, чем от людей прежних периодов. Поражение не имеет значения, потому что, участвуя в этой войне, мы становимся теми, кто мы есть, и достижение целостности не зависит от количественного и временного результата борьбы. Мы заботимся только о том, чтобы делать то, на что мы способны. Остальное от нас не зависит.
Поражение – это одно, отречение – другое. И отчаяние вырастает из отречения, а не из поражения. «В чем польза...», «Какая польза...» — вот ключевые слова эпохи, которая измеряет все в терминах немедленного и, казалось бы, объективного успеха. У нас есть самонадеянность верить, что мы можем предвидеть конечные последствия наших действий, и эта вера делает нас бессильными. Лишенных таким образом нашей истинной функции как людей, ничто не мешает нам быть унесенными вниз по течению вместе с другими обломками разрушенного мира.
Сейчас не время для бессилия. События последних пятидесяти лет свидетельствуют о том, что процесс, которому посвятил себя западный человек несколько веков назад, ускоряется с почти неконтролируемой скоростью, и что быстро приближается момент – точка невозврата на кривой прогресса, за которой не будет никакого реального выбора (за исключением навязчивого решения сумасшедшего вырваться на свободу). Мир, который мы создали, приближается к нам, давление растет, и методы, с помощью которых люди могут быть сведены к состоянию, лишь отдаленно отличающемуся от состояния автоматов, совершенствуются год за годом. «Развитый» мир, как его так любопытно называют, с «развивающимся» миром, наступающим за ним по пятам, теперь, кажется, одержим безличной силой, совершенно недоступной нашей воле, силой, которая намерена восторжествовать, независимо от того, какой трансформации это требует в природе человека и в его статусе. Развитие, понимаемое в этом смысле, подчиняется своим законам. Они не наши и не Божьи.
Тем не менее, только маленький человек, вовлеченный в этот процесс, напуганный тенями, осознающий свою слабость и зависимость, может противостоять сильному ветру. Большие люди не помогут, ибо нынешние обстоятельства неизбежно должны привести к власти главным образом тех, кто всем сердцем сотрудничает с ходом событий и служит готовым орудием для господствующей силы. Не в их характере кричать «Стоп!».
Согласно некоторым преданиям, бремя личности, которое также является бременем наместнической ответственности, было предложено всему творению в То Время, время начала, и было отвергнуто всеми – говорят, что сами горы дрожали и отступали от страха – пока, наконец, человек не принял его. Мы не вольны отложить это бремя в сторону. Знаем мы об этом или нет, но мы несем ответственность за то, что происходит с нашей провинцией.
А это значит, что ни недостаток мирской власти, ни подчинение многим господам в гигантской организации не освобождают нас от необходимости выбора и не спасают от последствий нашего выбора. Маленький человек в большом мире может считать себя слабым, как котенок, стремящимся только «свести концы с концами» и радующимся тому, что необходимость принятия великих решений ложится не на него, а на других, чьим приказам он так охотно подчиняется. Его обманывают. Эти другие не могут нести его бремя за него. Он был рожден для этого, будучи рожденным человеком, и это такая же его участь, как и его собственная плоть. Те, кто думает, что у них есть какое-то право на спокойную жизнь, попали не туда.
Самая угрожающая из тенденций, действующих в настоящее время в мире, т. е. угрожающая тому, что осталось от свободы действий человека, основана на общем убеждении, что наша ответственность ограничена, с одной стороны, сферой личных отношений, а с другой — выполнением своего долга, понимаемого в смысле добросовестности по отношению к нашим работодателям и по отношению к нашим организациям, в которых мы работаем. За этим стоит также чувство долга продолжать вращать колеса, и мы ежедневно подвергаемся потоку пропаганды, направленной на то, чтобы укрепить это чувство долга и убедить нас сыграть свою роль в «марше прогресса» и приспособиться к «потребностям современного мира». Представление о том, что каждый отдельный человек несет ответственность не только за то, что он делает «по собственной воле», но и за каждое действие, в котором он участвует или которому помогает, разрушает эти ограничения и ставит под сомнение природу этой обязанности. Такое представление совершенно несовместимо с механизмом современной эпохи и, прежде всего, с процессом, посредством которого может наступить эпоха полного отречения человека, прообразом которой уже являются социалистические общества.
Подотчетность на самом деле не уменьшается пропорционально размеру организации, в которую вовлечен человек; Но личное чувство ответственности отмирает. Если три или четыре человека объединяются в каком-нибудь предприятии, каждый из них будет обладать, по крайней мере, определенной властью принимать решения и определенным чувством ответственности за то, что делается. Чем крупнее организация, тем меньше возможностей для принятия решений и тем легче забыть, что последствия наших действий касаются нас лично и непосредственно. Все, что от нас требуется, — это конформизм.
И все же конформист сделал выбор, даже если это был не более чем выбор отречения, и он несет ответственность за то, что было сделано с его сотрудничеством. Когда несколько человек объединяются, чтобы совершить преступление, которое приводит к убийству, все они в равной степени обвиняются в убийстве. Суды обращаются с ними не так, как если бы одно деяние было разделено по частям и ответственность за него была разделена между ними, а так, как если бы каждый в отдельности был одним убийцей. Не может быть корпоративной ответственности за человеческие поступки и не может быть уменьшения ответственности, когда человек действует совместно с другими. Мы одиноки, каждый из нас, обремененные всем, что мы сделали, и всем, что стало возможным благодаря нашему присутствию в определенном месте в определенное время. Это один из аспектов величия человеческого положения, и это то, к чему мы способны, и от этого никуда не деться.

Некуда бежать, то есть на мирском уровне и в рамках чисто экзистенциальной системы координат; некуда бежать до тех пор, пока мы считаем себя одинокими, покинутыми и лишенными убежища. Если ограничиваться этим уровнем, то мы действительно были бы одинокими звездами на небосводе тьмы. Но есть и другие измерения.
"Я принимаю прибежище", – говорят мусульмане; "Я принимаю прибежище у Тебя от зла моего слуха и зла моего зрения; от зла моего языка и от зла моего сердца и от зла моей сексуальной жизни. Я прибегаю к Тебе, о Боже, от бесполезного знания и от сердца, лишенного благоговения, и от вечно требовательного 'я', и от неуслышанной просьбы. Я укрываюсь у Тебя от голода, худшего из партнеров по постели, и от предательства, которое разрушает дружбу, и я укрываюсь у Тебя от дурных внушений сердца и от разочарования в делах. . .", пока не раздастся последний возглас, завершающий круг: "Вот, я прибегаю к Твоему благоволению от Твоего гнева и к Твоему прощению от Твоего наказания; и я прибегаю к Тебе от Тебя Самого." (Цитируется Констанцией Пэдвик в "Мусульманских молитвах")
Это относится к пограничной стране, где человеческое существо ступает на предоставленный мост. За ним находится менее страшная область, и мусульманская святая XIII века, Леди Рабия, молилась: «Мой Господь, глаза покоятся, звезды садятся, приглушены движения птиц в своих гнездах, чудовищ в глубине. И Ты — Простота, не знающая перемены, Справедливость, которая не колеблется, Вечность, которая не проходит. Двери королей заперты, за ними следят их телохранители. Но Твоя дверь открыта для того, кто взывает к Тебе, Мой Господь, каждый влюбленный сейчас наедине со своей возлюбленной. И я наедине с Тобой.»(ibid.)
Побег происходит от несовершенного мира, в котором даже небесные плоды изъедены червями, и от индивидуальности, изрытой и пронизанной тем же несовершенством, и в этом мире человек, зависящий от своих собственных сил, человек, полагающийся на себя, неизбежно является жалкой фигурой. Есть тысяча способов, которыми его сила может быть уничтожена. Речь идет только о степени боли, страха или лишений, необходимых для того, чтобы довести его до крайней слабости. «Нет силы и власти, кроме как в Аллахе!» — одна из самых распространенных мусульманских поговорок, и забыть ее — все равно, что возложить всю свою тяжесть на спичечный костыль.
Место прибежища — и источник всякой силы — находится в центре, где мрачные дихотомии разрешаются и человек снабжается всеми силами, в которых он нуждается, и «зло», от которого ищет он избавления, не является злом, заложенным в человеческие способности или в результаты их применения. Это свойство затемнения, которое, подобно паутине, цепляется за эти способности и эти результаты в той мере, в какой они фрагментарны и неполны сами по себе, если их связь с тотальностью не обновляется постоянно. Только через молитву, понимаемую в самом широком смысле и простирающуюся от высочайшего созерцания до самого отчаянного крика о помощи, устанавливается и поддерживается эта связь. Только в молитве человек становится самим собой.
Поскольку центр является местом единства и источником всего мира и силы, которые мы можем познать в нашем опыте здесь, на периферии, он также является источником любви, единственным источником любви. Уже в нашем человеческом опыте глаз любящего участвует в объединяющей ясности, присущей всему центральному (в противоположность периферическому) зрению.
Тот факт, что некоторые могут подумать, что то, что они увидели, когда их зрение прояснилось, было иллюзией, простым приукрашиванием уродливых данных практического опыта, ничего не меняет. Ибо человек или вещь есть в истине то, что видит Бог; Не то, что мы видим холодным взглядом, алчным сердцем и желтушным характером. Рассказывая историю о Лейле и Меджнуне, героических любовниках исламской традиции, Руми рассказывает, как Лейлу привели к правителю и как он сказал ей: «Неужели ты та, из-за которой Меджнун был сбит с толку и введен в заблуждение? Ты ничем не лучше других прекрасных». — Молчи, — сказала она, — ведь ты не Меджнун!
Все, что было сказано о вице-королевской власти и о том жалком короле замка, который ухаживает за рушащимися стенами, в то время как волны разъедают их, и все, что было сказано об ответственности как об измерении нашей жизни, которое не может оцениваться по стандартам, предоставляемым этим миром, предполагает доктрину о природе человека, с точки зрения которой его повседневная личность является не более чем верхушкой айсберга. Она предполагает, что он укоренился в центральном месте, не тронутом ветрами и приливами, которые мы знаем, и подразумевает, что замок, которым он правит, важен только из-за узоров, которые он ненадолго воплощает в песке.
Между тем, мнимые хозяева этого мира, лидеры, которые пробились на вершину человеческой кучи (и должны сражаться без передышки, чтобы остаться на вершине), слишком запутались в процессах, происходящих сейчас, чтобы на мгновение оторваться от своих восемнадцатичасовых рабочих дней и увидеть, куда они идут. Реагируя как можно лучше на кризисы следующие за кризисами, и сталкиваясь с логистическими и административными проблемами, которые становятся все более неразрешимыми, они не могут позволить себе культивировать глаз любящего или видение человека, сосредоточенного на Боге.
Они не менее компетентны, чем средний обыватель, которого они официально представляют, но требования, предъявляемые к их времени и энергии, сделали бы недееспособными и людей получше, чем эти, и эффективно препятствовали бы им серьезно задуматься над любым вопросом. Однако эти требования выдвигаются не по необходимости. Они подталкиваются к непрестанной деятельности лихорадкой перемен, которая порождает сама себя и не служит никакой цели. Все больше и больше законов издается ради законотворчества; все больше и больше вмешательства во все аспекты человеческой жизни мешает чему-либо функционировать в соответствии с его собственной природой; прочные здания сносятся, чтобы можно было возвести дрянные, и все устаревает к тому времени, когда оно готово к использованию.
Охваченные этой лихорадкой и влекомые инерцией нисходящего курса мира, они тянут свои телеги, как зашоренные лошади, не видя ничего, кроме небольшого участка дороги прямо перед собой. Остановка сейчас, даже пауза, чтобы перевести дух, разбудила бы их. Попытка повернуть процесс вспять или остановить его нарастающую динамику означала бы разрушение современного мира, каким мы его знаем. Но процесс продолжается и его обороты нарастают.
Любой, кто мог бы выпрыгнуть из машины и в каком-нибудь последнем убежище встать на твердой почве, услышал бы оглушительный грохот раскаленного металла, уносящегося вдаль, в направлении небытия; безумный джаггернаут с тяжким грузом человеческих душ.
И все же, посреди беспрецедентных перемен, шквала и столпотворения, человеческая ситуация остается такой, какой она была всегда . Человек по-прежнему остается либо наместником , либо узурпатором, по-прежнему благородным, когда он достигает красоты формы как в себе, так и в своем окружении, и все еще способен смотреть на Лейлу глазами Меджнуна. И Истина такая, какой она была всегда: доступная, в той или иной степени, тем, кто направляет свое внимание, свою любовь и свой глубочайший голод в правильном направлении.

Утверждать, что человек может иметь доступ к истине и, таким образом, выйти за пределы области простого мнения, значит идти на большой риск. Терпимость, столь высоко ценимая в ряде западных стран, основана на своего рода соглашении о том, что никто не может быть уверен ни в чем и что поэтому следует уважать все искренние мнения. Такова, по крайней мере, теория. На практике существует множество мнений, которые подвергаются жесткой цензуре, и любой человек в Британии или Соединенных Штатах, выражающий взгляды, полностью расходящиеся с современным климатом общественного мнения, вскоре сталкивается с ограничениями «терпимости». Однако факт остается фактом: идеология нашего времени не может допустить, чтобы одни люди были правы в абсолютном смысле, а другие могли быть совершенно неправы.
На это есть веские причины. Больше не принято верить, что мир, со всеми его делами, находится в руках Бога. Люди думают, что все зависит от них самих или, по крайней мере, от избранных лидеров, ничем не лучше их самих; они видят некоторые опасности, которые нас окружают, не в последнюю очередь физическое уничтожение в ядерной войне, и надеются, что если мы все будем вести себя очень тихо, ничего не делать, чтобы «раскачивать лодку», и терпеть зло и ошибки ради мира (или разрядки), мы сможем выжить. К сожалению, эту позицию не разделяют враги свободного общества, которые склонны рассматривать мир как стратегию войны и распознают слабость, когда видят ее.
В основе современного евангелия терпимости лежит убежденность в том, что наша земная жизнь – это все, что имеет значение, и что мирное устройство человеческого общества имеет приоритет над всеми остальными соображениями. Жрецы, устремившие свой взор за пределы бренного мира, ушли. Так же, как и рыцари, воины, которые ценили славу и честь выше самой жизни. Остаются только буржуазия и пролетариат, и для них свинарник и корыто являются единственной действительностью. В этом контексте ценность человека может быть оценена только с точки зрения его полезности для общества, в котором он оказался, независимо от того, обладает ли это общество какой-либо внутренней ценностью с точки зрения нашей конечной цели, нашего raison d'etre (смысла существования).
Истина, по самой своей природе, нарушает мир, когда вторгается в царство заблуждений и относительности, овладевая человеческими умами, которые по определению пристрастны, ограничены и легко поддаются влиянию страстей. В Западной Африке рассказывают историю о божестве-трикстере Эдшу, одном из тех нарушителей спокойствия, которые встречаются во многих мифологиях, расставляя сети для глупцов и в то же время просвещая мудрых. Однажды Эдшу шел по тропинке между двумя полями, одетый в шляпу, которая была красной с одной стороны, белой с другой, зеленой спереди и черной сзади (для народа йоруба это были цвета четырех сторон света или четырех сторон света). Фермеры проводили его вслед и, встретившись в тот вечер в деревне, обсуждали странного вида незнакомца, которого они видели. — Маленький парень в красной шляпе, — сказал один из них. — Красный? Чушь! Это была белая шляпа». Другой: «Зеленый! И еще: «Черный! Фермеры сошлись в драке, каждый из которых знал, что он прав, и их привели к старосте для суда. Теперь Эдшу показал себя в разноцветной шляпе: обманчивый танцор, обманщик, шутник.
До тех пор, пока «Эдшу» не раскроет себя, можем ли мы обвинять людей в том, что они борются за свою частичную истину? Страстная привязанность к определенной формулировке (а для многих темпераментов не может быть веры без страсти) часто включает в себя нетерпимость к другим, дополняющим друг друга формулировкам, но заменить этот узкий пыл терпимостью, основанной на агностицизме и безразличии ко всему , что действительно имеет значение, значит заменить меньшее зло большим.
Добрая воля не требует, чтобы мы переоценивали интеллект простых людей, будь то на Западе или где-либо еще. Глупость существует. Глупые люди существуют, и бессмысленно притворяться (исходя из неуместного принципа милосердия), что их нет или не должно быть. Нельзя отрицать, что глупый верующий, если только он не обладает необычайно мягким характером, нетерпим по своей природе. По крайней мере, это предпочтительнее, чем быть глупым неверующим. Он ухватился за конец правильной палки, даже если не в состоянии понять, что это за палка. До тех пор, пока он придерживается ее, его будет тянуть к правильному пункту назначения.
Человек, который постиг один аспект истины, увидев, например, что шляпа «Эдшу» красная (или зеленая, в зависимости от обстоятельств), установил эффективный контакт с реальностью. Возможно, ему предстоит пройти долгий путь, но, по крайней мере, он не застрял в пустыне. Если мы скажем ему, что он действительно прав, но только до определенного момента (конечно, шляпа красная, но она также зеленая), мы можем оставить его в таком замешательстве, что он больше не сможет отличить истину от лжи. Определенная узость взгляда может иметь защитную функцию и, следовательно, имеет право на существование, но мы расплачиваемся за это человеческим конфликтом .
Риск, потенциальная возможность беспорядка в социальной сфере, которые неотделимы от веры в абсолютную истину, также связаны с доктриной наместнической ответственности. Если служащие и мелкие чиновники возьмут на себя смелость подвергать сомнению (внутренне или активно, в зависимости от обстоятельств) приказы, которые они получают, и политику, которую они должны проводить, то мы действительно окажемся на опасной почве. Как может функционировать машина, если ее слуги не отбросят в сторону всякое личное суждение и всякое чувство личной ответственности?
Можно только ответить, что вопрос не имеет отношения к делу. Мы были созданы не для того, чтобы заставить такую машину работать или вести себя как автоматы в коллективе. Очень важно, чтобы на первое место были поставлены первые вещи. Цивилизация, которая не подчиняется этому простому и очевидному правилу – в пределах возможного, – несет в себе семена собственной необходимой гибели. Нет смысла пытаться уберечь мебель от повреждений, если результатом наших усилий является разрушение дома.
В любом случае, как бы мы ни стремились к комфорту и безопасности, мы должны признать тот факт, что в специфических условиях нашего времени и, прежде всего, в условиях, которые, вероятно, будут созданы во времена наших детей, есть много вещей хуже, чем беспорядок; и нам следует помнить о природе послушания, которое сделало возможным существование и нормальное функционирование нацистских концентрационных лагерей и советских трудовых лагерей. В нынешних условиях больше всего боятся всего, что мешает процессу, который так быстро несет нас вниз по течению. Организационный человек хочет спокойной жизни, свободы от реальной ответственности, искусственного мира, в котором ничто не оставлено на волю случая, и, в частности, отсутствия «трудных» людей, создающих «осложнения». Мы не обязаны давать ему то, что он хочет.
То, что пытаются сделать в современных обществах, — это достижение порядка и предсказуемости, характерных для машины, и это включает в себя закрытие всех дверей и окон, через которые своенравный ветерок может принести беспорядок и непредсказуемость. Точно так же, как законы, которыми обременены наши общества, во многих случаях предназначены для того, чтобы не допустить получения очень немногими людьми «несправедливого» преимущества над своими собратьями, так и структура этих обществ все больше определяется желанием исключить риск из человеческой жизни. Не случайно, что мир, который идет так далеко, чтобы перестраховаться, теперь сталкивается с опасностями, более серьезными и угрожающими, чем те, что были известны в прошлом.
Нам лучше встретиться лицом к лицу с природными и, в некотором смысле, провиденциальными опасностями, присущими нашему человеческому состоянию, чем ютиться в гигиенической тюрьме, которую мы сами же и создали. Нет такой свободы, которая не была бы открыта для злоупотреблений, а злоупотребления не могут быть отменены, не упразднив свободу, необходимую нам для того, чтобы стать теми, кто мы есть. История человеческой святости, как в исламском мире, так и в христианском мире, показывает, что гражданские беспорядки, социальная несправедливость, разрушение удобств или распад центральной власти в прошлом не были препятствием для достижения истинной цели человека. Реальная угроза исходит от общества, которое пытается быть всеобъемлющим – по сути, «тоталитарным», какими бы демократичными ни были его формы, – поскольку такое общество угрожает своими псевдо-абсолютными притязаниями задушить в человеке те элементы, которые по своей природе приспособлены для того, чтобы взять его во «второе путешествие», единственное путешествие, которое действительно имеет значение.
Мы действительно являемся внешне и частично социальными животными и, в силу одного аспекта нашей многообразной природы, являемся членами стада; но это еще не вся история и не что-то похожее на всю историю. Каждый из нас стоит перед Богом в одиночестве, как если бы земля была пустыней, в которой нельзя было бы найти другого мужчину или женщину, и каждый из нас одинок в смерти, как если бы у нас никогда не было товарищей, мужей, жен, детей. Одинок также в боли и в своих сокровенных и непередаваемых мыслях.
«Теперь вы пришли к Нам в одиночестве, как Мы сотворили вас вначале, и оставили то, что Мы даровали вам, за вашей спиной, и Мы не видим с вами тех ваших заступников, о которых вы говорили, что они имеют долю в вас. Теперь связь между вами разорвана, и то, на что вы рассчитывали, подвело вас». (Коран, 6:94)

Когда все сказано и сделано, каждый идет своим путем. Родители, которые когда-то были для него всеми людьми, уходят в тень, юная любовь становится сентиментальным воспоминанием, дети вырастают и отделяются, а старые друзья умирают. Этот человек бредет, и только одно остается неизменным: выбор, который у него есть, выбор, который он делает, пока он все еще в его власти.
Индусы говорят о «человеческом состоянии, которое трудно достичь», и их доктрина проливает свет на многое из того, что может показаться неясным в мусульманском и христианском учении, согласно которому человеческая жизнь представляет собой суровую альтернативу: выиграть или потерять все. Для индусов существо может пройти через бесчисленные состояния существования – или, аллегорически говоря, бесчисленные «рождения» – прежде чем достигнет момента истины, человеческого состояния, и встанет прямо перед дверью, которая предлагает выход из заточения в цепи «переселения душ». Поэтому подойти к этой двери после стольких мучений и отказаться пройти через нее — это своего рода самоубийство. Это похоже на то, как если бы человеку, ненадолго всплывшему на поверхность, когда его несло бурлящим потоком, было предложено выйти на сушу, но он упустил эту возможность только для того, чтобы снова погрузиться в бушующие воды.
Такая доктрина может показаться чуждой нашей мысли, но вот твердый английский голос, говорящий: «Жизнь, посвященная интересам и удовольствиям этого мира ... Её можно по праву назвать сновидением , так как она имеет всю краткость, суету и обманчивость сновидения; только с той большой разницей, что, когда сновидение окончено, не теряется ничего, кроме вымыслов и фантазий; но когда сон жизни заканчивается смертью, теряется вся та вечность, ради которой мы были созданы.» (Уильям Лоу)
На многих языках и с точки зрения различных символов говорится, что дверь во все, что лежит за пределами нашего «пузыря», открывается, когда мы рождаемся. Со смертью дверь закрывается, путь преграждается. Поэтому нет слов, чтобы описать потерю, понесенную теми, кто скользит по своей человеческой жизни, сводя концы с концами, как может, и довольствуясь тем, что не делает ничего лучшего, чем это.
Мы созданы для того, чтобы пройти через эту дверь, и осознание реальности, стоящей за сновидением, внедрено в нашу глубочайшую природу, хотя по большей части только в эмбриональной форме. О человеческом окружении, культуре или политической системе можно судить только с точки зрения того, развивают ли они и питают это сознание или убивают его. Дети и подростки, если только они не искажены злой наследственностью или совершенно чудовищными обстоятельствами, обладают чувством славы (sense of glory), которое, по сути, является намеком на то, что находится за дверью, за пределами нашего «пузыря». Природе современного мира свойственно сначала притуплять, а затем разрушать это чувство возвышенного (слово, которое, что примечательно, является одним из самых обесцененных в нашем языке), делая это во имя «реализма» и «здравого смысла». Те, чьи глаза поражены катарактой, уверяют зрячих, незрелых и внушаемых, что их зрение не имеет ничего общего с реальным миром, и эта чудовищная обработка использует как серьезность взрослого (ибо он относится к жизни серьезно), так и его юмор (ибо он воспринимает это «с долей скептицизма»).
Такой юмор часто является не более чем злонамеренным орудием для ниспровержения всего высокого и благородного путем принижения и опошления, насмешкой, коренящейся в страхе и выраженной в виде нервного хихиканья перед лицом необъятности. В нем нет ни веселья, ни радости. Но молодежь ужасно уязвима к его разъедающему воздействию. Она не знает, как справиться с насмешкой, направленной против желаний, чувств и намеков, связанных с невинностью, которая, кажется, не находит ни отклика, ни отклика во взрослом мире. В конце концов, юноши и девушки хотят как можно скорее войти в этот мир, и, за неимением лучшей модели, они должны верить, что эта жалкая мудрость – узкая, тупая и недальновидная – является признаком зрелости.
Есть, с другой стороны, и другой вид юмора, который выполняет полезную, дезинфицирующую функцию, разрушая мирские претензии и, возможно, уменьшая размеры взрослого мира. Нерелигиозный век — это также век сентиментального идеализма, самонадеянных людей и претенциозных мелочей, и, потеряв так много, гуманист считает необходимым притворяться, что мужчины и женщины мудрее, чем они есть на самом деле, «милее» и менее эгоистичны, чем предполагают факты.
Мальчика или девочку, чье невыразимое чувство славы отвергается как не более чем симптом незрелости, тем не менее, поощряют верить в явную ложь о взрослом мире. Молодежь не так легко обмануть, и, прежде чем они согласятся присоединиться к фарсу (убежденные в том, что альтернативы нет), они испытывают разочарование, которое слишком часто распространяется, как пятно, пока не покроет благородное как таковое, возвышенное как таковое. Печально, что так много современных христиан, забывая о том, что Сам Христос сказал: «Почему Ты называешь Меня благим? Никто не благ, кроме одного, то есть Бога», возводят сентиментальную ложь в достоинство и тем самым дискредитируют религию как таковую в глазах молодежи. Лжецу, пойманному на лжи, нелегко поверить, когда он говорит правду.
Таким образом, чувству славы угрожает как цинизм, претендующий на реалистичность, так и идеализм, отказывающийся признавать факты человеческой природы. Не то, чтобы оно могло оставаться нетронутым по прошествии многих лет. Вначале это может быть не более чем детская радость от нового подарка, волнение от праздника в месте, полном чудес, или чудо первой любви. Все это должно исчезнуть, если не превратится в ощущение священного, не питается, не стабилизируется и не увековечивается через соприкосновение с подлинной религиозной традицией. Но если чувство славы задушено при рождении, то не может быть никакого преображения. Хрупкий саженец, он нуждается в компании больших деревьев, чтобы достичь зрелости. Его истинность нуждается в подтверждении и укреплении, как это происходит, когда бормотание сегодняшних голосов заглушается великими голосами из нашего человеческого прошлого, и когда уверенность, основанная на авторитете, твердо стоит против всех преходящих мнений. «Самый невежественный из всех людей, — сказал один суфийский Учитель XIII века, — это тот, кто отказывается от своей уверенности в том, что думают люди». Точно так же молодые вырастают в невежество.
Но ощущение священного подразумевает чувство благоговения, и нужно быть либо более чем человеком, либо менее чем человеком, чтобы не испытывать страха принять в нем какое-то участие. Ребёнок знает страх так же, как и славу. Зрелый человек объединяет в себе благородный страх – ибо как может что-то столь маленькое не бояться Огромного? – с его чувством сакрального. «Начало премудрости – страх Господень, а познание Святого – разум», – сказал псалмопевец, подчеркивая связь между страхом и разумной ясностью. «Страх Божий, — говорит Шуон, — не более вопрос чувства, чем любовь к Богу; подобно любви, которая является стремлением всего нашего существа к трансцендентной Реальности, страх есть отношение разума и воли: он состоит в том, чтобы в каждый момент принимать во внимание Реальность, которая бесконечно превосходит нас, против которой мы ничего не можем сделать, в противостоянии с которой мы не могли бы жить и от которой мы не можем вырваться.
Только очень простые люди, которые верят так, как верят дети («Я слишком мала, чтобы погубить себя», — говорила святая Тереза из Лизье), могут думать о Боге совершенно без страха. В конечном счете, без сомнения, любовь изгоняет или поглощает страх, но это никоим образом не меняет того факта, что страх является реалистичной и корректирующей отправной точкой. Точно так же не может быть понимания ни на одном уровне без знания святого, одновременно привлекательного и внушающего благоговение, поскольку понимание не может существовать в контексте незнания того, что является высшим объектом знания. Можно добавить, что страх Божий изгоняет меньшие страхи, тогда как любовь к Богу обогащает и увековечивает меньшие любви, если они подчинены ей.
Если глупо не бояться того, чего следует бояться, и не любить того, что нужно любить, то самый корень глупости находится в недостатке самопознания. Прежде всего, совершенно не осознавать свою слабость и свою зависимость от других, кроме себя, значит быть неспособным к здравому и реалистичному суждению в любой сфере.
Современный человек отказывается признать свою потребность в Милосердии, свою потребность в прощении и свою полную зависимость от других, кроме самого себя. Эдвардианский поэт, написавший: «Я — хозяин своей судьбы, капитан своей души», был одиноким и невротичным калекой, заслуживающим признания как великий иронист; именно потому, что абсурдность этого утверждения так ясно видна в случае Хенли, мы можем обнаружить соответствующую абсурдность в других, менее очевидных случаях. При всем своем пристрастии к психологии наши современники не осмеливаются видеть ни себя, ни других в ясном свете, отсюда и смертельная смесь цинизма и идеализма, которая разрывает их на части. Они не могут ни во что верить, и все же они должны верить во что-то, и это явное приглашение к фантазиям и иллюзиям, которые хлынут, чтобы заполнить пространство, оставленное уходящей религиозной верой.
Тем не менее, всегда под рукой есть корректирующее средство. Боль, несчастья и горькие утраты врываются в наше время, чтобы пробудить человека нашего времени от дремоты дней и поставить его лицом к лицу с аспектом реальности. Это всегда момент истины и, следовательно, момент выбора. Он, конечно, может еще глубже зарыться во тьму, преследуемый сновидениями, подобно ребенку, ныряющему под простыню и становящемуся очень маленьким, также возможно, что в такой момент истины он освободится от покровов, которые определяют ситуацию кафира, и в незнакомой стране реального выбора будет искать направление, выход, ответ.
До тех пор, пока он не объединит глупость и высокомерие в настолько мощное сочетание, что вообразит, что может изобрести свою собственную религию (в этом случае он снова вернется под одеяло), у него не останется другого выбора, кроме как обратиться к традиционной религии и пересмотреть свое забытое наследие. Его воспитание и обусловленность своим временем, вероятно, послужат обстоятельствами для снисхождения, и в этом случае он будет ожидать радушного приема, оказанного блудному сыну. Он может быть разочарован. Более того, он не найдет никакого обоснования, в дошедших до нас религиозных доктринах, для отбора и принятия согласно его личным вкусам и предубеждениям или просеивания религиозной доктрины в надежде украсть некоторые «крупицы мудрости», которые могут пригодиться. Чтобы обладать тем, чем он хочет обладать, ему придется принять очень много того, чего, он никогда не думал, что мог бы принять.
Если он искренен, то можно предположить, что у него есть какое-то желание сбежать из тюрьмы, в которой он находится, а не украсить свою знакомую камеру несколькими вышитыми девизами. Чтобы выйти из этой камеры и из замкнутого круга, в котором он оказался, ему придется оставить там, за собой, целый комплекс мыслей и предрассудков (отражающих нынешний климат мнений), а также множество личных желаний и амбиций. Из тюрьмы он не выскользнет с кучей чемоданов; и если бы этот побег не был в какой-то степени прыжком в темноту, то он не был бы бегством.
Не может быть новой поросли, пока не будет расчищена почва. Наши умы и сердца настолько забиты ложными мнениями и ложными желаниями, что нам предстоит многое очистить . Эта, казалось бы, негативная задача является важнейшей, от которой зависит весь позитивный духовный прогресс. Она не может быть осуществлена без Божественной благодати, но ни один человек не может с уверенностью сказать, где заканчиваются личные усилия и начинается действие благодати, и не наше дело чрезмерно заботиться об этом разграничении. Мы делаем то, что можем, потому что это то, что мы можем сделать. Остальное от нас не зависит.
Остается, однако, то, что, вероятно, является величайшим из всех препятствий, стоящих перед человеком, чей ум и личность сформированы этой эпохой: глубокое отвращение к атрибутам организованной религии и к ее готовности идти на поводу у сил этого мира.
Что касается институциональной стороны религии, то она является необходимой основой для ее существования на протяжении веков. Абстрактная и бестелесная духовность исчезает, как дуновение дыма, когда на нее дует сильный ветер, а институты выполняют защитную функцию, которая, с практической точки зрения, незаменима (нравится нам это или нет). Первое, что человек должен знать о себе, — это хрупкость своего существования, которое может быть прервано уколом булавкой, пузырем воздуха в крови или минутной неосторожностью; институты, воплощающие традиционные ценности, не так легко уязвимы. Люди думают, что легко выжить в этом мире – легко для человеческой души, легко для Слова Божия – и, кажется, не понимают, как много зависит от выживания некоторых хранилищ истины и божественной благодати (кристаллизованных, так сказать, в религиозных формах) в среде, совершенно враждебной потустороннему.
Чтобы противостоять разрушительному течению времени, необходимо практиковать определенные практические навыки, не в последнюю очередь в политической сфере, и компромисс необходим и законен, при условии, что он не распространяется на фальсификацию доктрин или терпимость к системам и идеологиям, убивающим дух. Мы живем не в мягком или солнечном месте, а посреди бурного моря и сталкивающихся скал. В истории были периоды, когда этот факт можно было упустить из виду. Сегодня его вряд ли можно игнорировать.
Прежде чем, например, осуждать исторические маневры католической церкви или «политических» пап, нам следует помнить, что, если бы не было таких стратегий, то к настоящему времени у мужчин и женщин, родившихся в западном мире на этой поздней стадии, не осталось бы ничего и почти не осталось бы надежды. В то же время всегда существует опасность, что Церковь, оказавшись узницей мира неверующих, может вести себя так же, как те узники концлагерей, которые приняли шкалу ценностей своих охранников и охотно сотрудничали с системой. Здесь все является вопросом суждений и тактики, управляемых непримиримой честностью.
Факт остается фактом: есть много людей, родившихся в наше время, которые не имеют ясного и непосредственного доступа к подлинной религиозной традиции. Для человека, родившегося в той части мира, которая сформировалась под влиянием почти двух тысяч лет христианства, может быть вполне естественно искать традиционные рамки и духовный дом в католицизме или в Восточной Православной Церкви, но в нынешних условиях, когда трудно найти компетентных духовных наставников за пределами монастырей и когда кислота модернизма так глубоко вгрызлась в структуру Церквей, он может быть разочарован в своих поисках. Провидение, однако, компенсировало упадок духовности в наше время; разрушение барьеров, которые раньше отделяли один традиционный «мир» от другого, дало нам возможность смотреть дальше, если это необходимо.
Те, кто так поступает, подвергаются вполне реальному риску, как туристы, невинно блуждающие по незнакомой стране. Они могут ожидать встречи с «гуру», которые утверждают, что предлагают легкий доступ к вершинам индуизма, находящимся за пределами непреходящего тела индуистской традиции, нео-буддистами, которые мало знакомы с ортодоксальными школами буддизма, «суфиями», которые отвернулись от исламской ортодоксии, и даже некоторыми «гениями», которые позаимствовали кусочки и обрывки из каждой религии под солнцем (добавив немного магии для пущей убедительности) и предлагают какую-то совершенно новую религию совершенно новым людям этой эпохи. Так или иначе, эти лжепророки апеллируют к гордыне и невежеству, раздувая эго ядовитым ветром. Достаточно только поставить таких "мастеров" и их адептов рядом со старым крестьянином, перебирающим четки, чтобы сделать очень верное предположение о том, кто из них более угоден Богу.
Тем не менее, есть люди, которые вынуждены в совершенно ненормальных обстоятельствах нашего времени отвернуться от христианского наследия и искать свой дом в исламе, буддизме или где-либо еще. Только по внешнему виду это выбор, сделанный индивидом; по правде говоря, выбор сделан за него, путь, указан безошибочными знаками, и дело завершено без лишней суеты. Но никто не должен предполагать, исходя из доктрины трансцендентного единства религий, что между ними нет действительных различий. Если бы это было так, то у них не было бы смысла существования. Каждая из них представляет собой уникальное Откровение и уникальную перспективу, и каждая создает вокруг себя уникальный психологический и эмоциональный климат, формируя самые интимные контуры человеческой личности.
Единство между религиями лежит в центре или, по сути, в конце путешествия. Здесь и сейчас преобладает многообразие, и, как мы уже видели, одна точка зрения неизбежно исключает все другие на чисто человеческом уровне; человек не может находиться в двух местах одновременно. Смешать религии и прийти к какому-то Высшему Общему Знаменателю не более возможно, чем красноречиво выражать свои мысли на смеси арабского, санскрита и латыни. Никто не отрицает, что одни и те же истины могут быть выражены на любом из этих различных языков, но никто не воображает, что словарные запасы одинаковы.
Однако, с твердой точки зрения своей собственной религии, каждый может оглянуться вокруг и найти как подтверждение своей веры, так и просветление своей доктрины в других формах мудрости, как это делает он в божественных посланиях, запечатленных в явлениях природы и судьбы. «Всякая мудрость, — говорят мусульмане, — это заблудившийся верблюд верующего». Каким бы ни был наш путь – при условии, что он подлинный и основан на Откровении – у нас есть права владельца на каждого ездового зверя и каждого молочника, который встречается на нашем пути. Придерживайтесь единого синтеза человеческого наследия, и у вас будет доступ ко всему этому наследию, и вы сможете искать знания в любом уголке земного шара.
Точно так же, как они ищут сокровища этого мира, люди ищут истину, хотя довольно часто они засыпают по дороге или отвлекаются на подделки и забывают, куда они направлялись. В нашей природе так же свойственно смотреть вверх, как и корове смотреть вниз на траву, которую она подстригает. Но следовать своей природе в этом отношении означает приспосабливаться к человеческой Норме, а в совершенно ненормальную эпоху это тяжелая, изнурительная работа. Духовная жизнь не является теорией, хотя она более твердо установлена, когда опирается на теорию; она не сентиментальность, хотя она и требует поддержки чувств, и не идеализм, хотя она и использует нашу способность к идеализму. Духовная жизнь – это, прежде всего, попытка отвлечь наше внимание от столпотворения и шума, которые его приковывают, и повернуться к «открытому», к великолепию Реального. Это также работа по преображению – работа алхимика, поскольку наша свинцовая природа должна быть превращена в золото, металл, пригодный для небес.
Каждый день хорош для того, чтобы начать эту работу, но каждый день дает свой урожай причин для задержек и колебаний – мы заняты, у нас есть проблемы – и время идет. Мы, многие из нас, ведем себя как дряхлые старики, которые, когда дом горит, бормочут о мелких вещах, суетятся и болтают, в то время как их конец ревет у них в ушах.
В исламе говорится, что когда человек делает один шаг навстречу Богу, то Сам Бог сходит с Престола Власти и Владычества и делает десять шагов навстречу этому человеку. Однако для того, чтобы сделать этот первый шаг, требуется как непосредственность ребенка, так и решительность взрослого человека; человек действительно должен «стать как малое дитя», избавившись от всей ложной зрелости, которая была так плохо сделана, и снова научиться ходить. Человек, по-настоящему охваченный чувством священного и "божественным притяжением", подобно тому, как железная стружка притягивается к магниту, озабочен объектом своей любви, бесконечно желанной Красотой, которую он узнает снова и снова во всей случайной и делегированной красоте. "Нам даны глаза, и мы должны смотреть; уши, и мы должны слушать." Многое можно увидеть и услышать, если мы будем внимательны и не будем полностью поглощены жужжанием наших собственных мыслей и зудом наших собственных потребностей. Но, прежде всего, нам дана сила движения – "Если бы мы пожелали этого, мы действительно поставили бы их на место, лишив возможности двигаться вперед..." – говорится в Коране – и сила принятия решений. Сделав первый шаг, мы продвигаемся вперед, ставя одну ногу перед другой; и именно путешествуя, мы достигаем цели. Отсюда это может показаться трудным путешествием и одиноким; и все же никто не может сосчитать множество тех, кто прошел до нас по этому пути и достиг другого берега, и во многих традициях – в религиозных доктринах, в универсальных мифах и под тонким прикрытием "сказок" – нам говорят, что путешественник вовсе не одинок, его окружают помощники и что те самые силы, которые когда-то казались самыми враждебными, теперь приходят ему на помощь. Поэтому часто говорят, что на самом деле он не оставляет мир позади себя, но увлекает его за собой в модель единства и примирения, к которому он стремился. Замкнутый в себе человек не имеет друзей в неизбежно враждебном окружении, в то время как путешественник, подобно тем древним героям, которым в минуты величайшей опасности помогали птицы, звери и растения, нигде не отвергнут и всюду дома.
Подобно тому, как огню свойственно гореть, – говорит один современный буддийский писатель, – так и человеку – если бы он только помнил об этом – стать Пробуждённым. Мы спим, беспокоясь о множестве сновидений, но путник идет к пробуждению, в котором, мы знаем, наконец, и радостно принимаем реальность, предвещаемую в его сновидении; до тех пор, пока его ночь не закончится и его не окутает невообразимый дневной свет.
Именно из выбора человека между сном и бодрствованием или между дрейфом по течению и движением вверх по течению выстраивается модель его судьбы. Здесь мы стоим, как существа, созданные для выбора; и мы не знаем, пока не будет поднята завеса, как много зависело от нашего выбора.
ПРЕДЛОЖЕНИЯ
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ
Существенной чертой нынешнего общественного мнения является то, что книги, идущие вразрез с веяниями времени, оказываются погребенными под тяжестью эфемерного материала, выпускаемого мировыми печатными станками. Они редко получают огласку, которая могла бы привлечь к ним внимание потенциальной аудитории.
Несколько лет назад, когда основные труды Рене Генона были впервые переведены и опубликованы в англоязычном мире, многие из нас, кто читал его в оригинале на французском языке, с нетерпением ждали реакции прессы на это знаменательное событие, понимая, что он может вызвать ярость в некоторых кругах, но надеясь на позитивный исход отклик в нескольких журналах и газетах. Чего мы не могли предвидеть, так это того, что он будет полностью проигнорирован. Значительное влияние Генона, несмотря на этот заговор молчания, дает представление о том влиянии, которое он мог бы оказать, если бы его работа была доведена до сведения широкой публики.
Книги Фритьофа Шуона, хотя и более широко читаются, в целом игнорируются средствами массовой информации. Поскольку в нынешнюю эпоху нет более сложного и более значимого голоса, это говорит о том, что тысячи потенциальных читателей лишены доступа к произведениям, которые могли бы удовлетворить их самые насущные духовные и интеллектуальные потребности.
Поэтому я предлагаю обратить внимание на нескольких авторов, чьи книги могут быть интересны любому читателю, находящему, что принципы и точка зрения, изложенные в «Короле замка», вызывают отклик воспоминаний, сочувствия или согласия.
В настоящее время (1977) доступны только две книги Генона , но это одни из самых важных его работ: «Кризис современного мира» (Лузак), написанная пятьдесят лет назад, но все еще своевременная, и «Царство количества» (Penguin Books, США).
Собрание статей и эссе Ананды Кумарасвами должно быть переиздано в сборнике издательством «Пантеон» (США), но любая его книга, которую можно найти в библиотеках или где-либо еще, является сокровищем, которое стоит искать.
Работы Фритьофа Шуона более доступны. «Трансцендентное единство религий» (Harper & Row, США), «Станции мудрости» (вечные книги), «Свет древних миров» (Perennial Books) и «Логика и трансцендентность» (Harper Torchbooks, США) в настоящее время печатаются, как и по крайней мере две его основные работы по исламу. Книга «Духовные перспективы и человеческие факты» будет переиздана издательством Perennial Books.
Титус Буркхардт написал ряд выдающихся работ по сакральному искусству, включая, в частности, «Священное искусство на Востоке и Западе» (Perennial Books (Вечные книги)). Мартин Лингс, наиболее известный своей книгой о шейхе аль-Алави, «Мусульманский святой двадцатого века» (Allen & Unwin), является автором книги «Древние верования и современные суеверия» (переиздана в 1978 году издательством Allen & Unwirr). Особого упоминания заслуживает также книга «Встреча человека и природы» (Allen & Unwin) Сейеда Хоссейна Насра, чьи многочисленные книги об исламе справедливо признаны во всем мусульманском мире и за его пределами как одни из самых глубоких и поучительных исследований, появившихся за последние годы. «Путь и гора» (Peter Owen Ltd.) Марко Паллиса, «Оглядываясь на прогресс» лорда Нортборна (Perennial Books) и недавно опубликованная «Забытая правда» (Harper & Row, США) профессора Хьюстона Смита из Сиракузского университета завершают список.
Однако для тех, кто сомневается в единодушии традиционной мудрости, не может быть лучшего разъяснения, чем монументальная «Сокровищница традиционной мудрости» Уиталла Н. Перри (Allen & Unwin), самая полная антология такого рода из когда-либо составленных.
Большинство из этих авторов время от времени сотрудничают с ежеквартальным журналом «Studies in Comparative Religion» (издается Perennial Books Ltd., Pates Manor, Bedfont, Middlesex). Подборка статей из этого ежеквартального журнала была опубликована издательством Penguin Books (США) под названием «Меч Гнозиса» (под редакцией Джейкоба Нидлмана); в том числе серия статей Титуса Буркхардта «Космология и современная наука», которая имеет выдающееся значение. Их работы также публикуются в журнале «София Переннис» (редактор Питер Л. Уилсон), издаваемом в Тегеране Императорской иранской академией философии (директор Сейед Хоссейн Наср) и распространяемом за пределами Ирана компанией Kraus-Thomson Ltd. (FL-9491, Нендельн, Лихтенштейн); французские оригиналы статей Фритьофа Шуона публикуются в этом журнале.
Эти книги и статьи представляют разнообразие в единстве, очень разные голоса, говорящие с одной точки зрения (выступающие с единой точки зрения). Немногие читатели реагируют на них нейтрально или прохладно. Для одних они открывают новые горизонты, часто вызывая чувство шока, открытия и восторга, в то время как другие, которым невыносимо, когда их укоренившиеся привычки мышления и все заветные представления эпохи так безжалостно оспариваются, злятся и возмущаются. Другими словами, они провоцируют поляризацию точек зрения, которая способствует прояснению мышления и определению демаркационной линии между основными тенденциями нашего времени, традиционными и модернистскими; и справедливость требует, чтобы сегодня людям было предложено более четкое представление о стоящих перед ними альтернативах, чем обычно, до того, как они выберут свой путь и определят, раз и навсегда, направление своей жизни.