Scientific Technique in an Oligarchy

Глава 3. Научная техника в олигархии

Я имею в виду под «олигархией» любую систему, в которой высшая власть ограничена частью общества: богатые — за счет бедных, протестанты — за счет католиков, аристократы — за счет плебеев, белые мужчины — за счет цветных, мужчины — за счет женщин, а члены одной политической партии — за счет исключения остальных. Система может быть более олигархической или менее олигархической, в зависимости от процента населения, которое исключено; Абсолютная монархия – это крайность олигархии.
Помимо мужского доминирования, которое было всеобщим вплоть до нынешнего века, олигархии в прошлом обычно основывались на рождении, богатстве или расе. Новый тип олигархии был введен пуританами во время гражданской войны в Англии. Они называли это «Правилом Святых». По сути, она заключалась в том, чтобы ограничить владение оружием приверженцами одного политического вероисповедания, которые, таким образом, получили возможность контролировать правительство, несмотря на то что составляли меньшинство без каких-либо традиционных притязаний на власть. Эта система, хотя в Англии она закончилась Реставрацией, была возрождена в России в 1918 году, в Италии в 1922 году и в Германии в 1933 году. В настоящее время это единственная жизнеспособная форма олигархии, и поэтому именно эту форму я специально рассмотрю.
Мы видели, что научная техника увеличивает значение организаций и, следовательно, степень, в которой власть посягает на жизнь индивида. Из этого следует, что научная олигархия обладает большей властью, чем любая олигархия могла бы иметь в донаучные времена. Существует тенденция, которая неизбежна, если с ней сознательно не бороться, к объединению организаций и таким образом увеличиваться в размерах, пока, в конечном счете, почти все не сливаются в государство. Научная олигархия, соответственно, неизбежно станет тем, что называется «тоталитарным», то есть все важные формы власти станут монополией государства. Эта монолитная система имеет достаточно достоинств, чтобы быть привлекательной для многих людей, но, на мой взгляд, ее недостатков гораздо больше, чем достоинств. По какой-то причине, которую я так и не смог понять, многим людям нравится система, когда она русская, но не нравится та же самая система, когда она немецкая. Я вынужден думать, что это связано с силой ярлыков; Этим людям нравится все, что помечено как «левые», не проверяя, имеет ли этот ярлык какое-либо обоснование.
На протяжении всей прошлой истории олигархии всегда думали больше о собственной выгоде, чем об интересах остальной части общества. Было бы глупо морально возмущаться ими по этому поводу; человеческая природа, как в основном, так и в массе, эгоистична, и в большинстве случаев для выживания необходима изрядная доза эгоизма. Именно бунт против эгоизма политических олигархий прошлого породил либеральное движение в пользу демократии, и именно бунт против экономических олигархий породил социализм. Но хотя каждый, кто был хоть сколько-нибудь прогрессивным, признавал зло олигархии на протяжении всей прошлой истории человечества, многие прогрессивные деятели были увлечены аргументами в пользу нового типа олигархии. «Мы, прогрессисты, — гласит аргумент, — мудры и добры; мы знаем, в каких реформах нуждается мир; Если у нас будет сила, мы создадим рай». И вот, нарциссически загипнотизированные размышлениями о собственной мудрости и добродетели, они приступили к созданию новой тирании, более радикальной, чем любая из известных ранее. Именно влияние науки на такую систему я и хочу рассмотреть в этой главе.
Во-первых, поскольку новые олигархи являются приверженцами определенного вероучения и основывают свои притязания на исключительную власть на правильности этого вероучения, их система по существу зависит от догмы: тот, кто ставит под сомнение правительственную догму, ставит под сомнение моральный авторитет правительства и, следовательно, является бунтарем. Несмотря на то, что олигархия все еще нова, наверняка найдутся и другие вероисповедания, которых придерживаются с такой же убежденностью, которые захватили бы правительство, если бы могли. Такие соперничающие вероучения должны быть подавлены силой, поскольку принцип правления большинства был отвергнут. Из этого следует, что не может быть ни свободы печати, ни свободы обсуждения, ни свободы книгоиздания. Должен быть орган управления, обязанность которого провозглашать, что является ортодоксальным, и наказывать за ересь. История инквизиции показывает, каким неизбежно должен стать такой орган власти. В обычном стремлении к власти он будет выискивать все более и более изощренные ереси. Церковь, как только она приобрела политическую власть, развила невероятные догматические изящества и преследовала то, что нам кажется микроскопическими отклонениями от официального символа веры. То же самое происходит и в современных государствах, которые ограничивают политическую власть сторонниками определенной доктрины.
Полнота результирующего контроля над мнением во многом зависит от научной техники. Там, где все дети ходят в школу, и все школы контролируются государством, власть может закрыть умы молодежи ко всему, что противоречит официальной ортодоксии. Печать невозможна без бумаги, а вся бумага принадлежит государству. Радиовещание и кино в равной степени являются государственными монополиями. Единственная возможность несанкционированной пропаганды – это тайный шепот от одного человека к другому. Но это, в свою очередь, становится ужасающе опасным из-за усовершенствований в искусстве шпионажа. Детей в школе учат, что их долг – доносить на своих родителей, если они позволяют себе подрывные высказывания в лоне семьи. Никто не может быть уверен в том, что человек, который кажется ему самым близким другом, не донесет на него в полицию; этот человек, возможно, сам попал в какую-нибудь неприятность и может знать, что если он не будет эффективным шпионом, то пострадают его жена и дети. Все это не воображаемо; Это ежедневная и ежечасная реальность. Да и в условиях олигархии нет ни малейших оснований ожидать чего-то другого. Люди до сих пор содрогаются перед чудовищными деяниями таких людей, как Калигула и Нерон, но их злодеяния отходят на второй план по сравнению с преступлениями современных тиранов. За исключением высших классов Рима, повседневная жизнь была такой же, как обычно, даже при худших императорах. Калигула хотел, чтобы у его врагов была только одна голова; как бы он позавидовал Гитлеру научным смертоносным камерам Освенцима! Нерон сделал все возможное, чтобы создать шпионскую систему, которая выявляла бы предателей, но заговор в конце концов победил его. Если бы его защищал НКВД, возможно, он умер бы в своей постели в глубокой старости. Это лишь некоторые из благословений, которыми наука наделила тиранов.
Теперь рассмотрим экономическую систему, соответствующую олигархии. У нас в Англии такая система существовала в начале девятнадцатого века; насколько это было отвратительно, вы можете прочитать в книгах Хаммондов. Она закончилась, главным образом, из-за ссоры между помещиками и промышленниками. Землевладельцы дружили с наемными рабочими в городах, а промышленники — с сельскими. В промежутке между ними были приняты фабричные законы и отменены хлебные законы. В конце концов мы приняли демократию, которая сделала толику экономической справедливости неизбежной.
В России развитие было иным. Власть попала в руки самозваных защитников пролетариата, которые в результате гражданской войны смогли установить военную диктатуру. Постепенно безответственная власть дала свой обычный эффект. Те, кто командовал армией и полицией, не видели повода для экономической справедливости; Солдат посылали силой отбирать зерно у голодающих крестьян, которые в результате умирали миллионами. Наемные рабочие, лишенные права на забастовку и не имеющие возможности избирать своих представителей, были сведены к минимуму прожиточного минимума. Разница в процентах между жалованьем армейских офицеров и рядовых в России значительно больше, чем в любой другой западной стране. Мужчины, занимающие важные посты в бизнесе, живут в роскоши; рядовой работник страдает не меньше, чем в Англии сто пятьдесят лет назад. Но даже он по-прежнему в числе наиболее удачливых.
Под системой так называемого «свободного» труда скрывается другая: система принудительного труда и концентрационных лагерей. Жизнь жертв этой системы неописуема. Рабочий день невыносимо длинный, пищи хватает только на то, чтобы прокормить рабочих в течение года или около того, а одежда в арктическую зиму настолько скудна, что ее едва хватило бы на английское лето. Мужчин и женщин хватают в их домах посреди ночи; нет судебного разбирательства, и часто не формулируется обвинение; они исчезают, а запросы их семей остаются без ответа; через год-два в Северо-Восточной Сибири или на берегах Белого моря они умирают от холода, переутомления и недоедания. Но это не вызывает беспокойства у властей; Впереди еще много интересного.
Эта ужасная система стремительно разрастается. Число людей, приговоренных к принудительному труду, является предметом предположений; некоторые говорят, что в этом участвует 16 процентов взрослого мужского пола в СССР, и все компетентные органы (кроме Советского правительства и его друзей) согласны с тем, что это не менее 8 процентов. Доля женщин и детей, хотя и велика, но намного меньше, чем взрослых мужчин.
Неизбежно, что к принудительному труду, поскольку он экономичен, благосклонно относится власть и своей конкуренцией он ведет к угнетению положения «свободных» рабочих. По природе вещей, если система не будет сметена, она должна расти до тех пор, пока никто не останется вне ее, кроме армии, полиции и правительственных чиновников.
С точки зрения народного хозяйства система имеет большие преимущества. Это сделало возможным строительство Балтийско-Беломорского канала и продажу леса в обмен на технику. Она увеличила избыток рабочей силы, доступной для военного производства. Ужас, который она внушает, уменьшает недовольство. Но это мелочи по сравнению с тем, что, как нам говорят, должно быть сделано в ближайшем будущем. Атомная энергия должна быть использована (по крайней мере, так говорят) для того, чтобы отвести воды реки Енисей, которые в настоящее время бесплодно текут в Арктику, чтобы заставить их даровать плодородие обширному пустынному региону в Центральной Азии.
Но если, когда эта работа будет завершена, Россия все еще будет подчиняться небольшой деспотической аристократии, нет никаких оснований ожидать, что массам будет позволено извлечь выгоду. Будет обнаружено, что радиоактивные брызги могут быть использованы для растопления полярных льдов, или что горный хребет на севере Сибири защитит от холодных северных ветров, и что строительство может обойтись в человеческие страдания, которые не показались бы чрезмерными. И всякий раз, когда другие способы избавиться от излишков (лишних людей?) терпят неудачу, всегда начинается война. Пока правители чувствуют себя комфортно, какие у них причины улучшать положение своих крепостных?
Я думаю, что зло, выросшее в Советской России, будет существовать в большей или меньшей степени там, где есть научное правительство, которое надежно установлено и не зависит от народной поддержки. В наши дни правительство может быть гораздо более деспотичным, чем любое другое правительство до появления научной техники. Пропаганда облегчает правительству процесс убеждения; общественная собственность на залы и газеты затрудняет контрпропаганду; А эффективность современных вооружений делает невозможными народные восстания. Ни одна революция не может увенчаться успехом в современной стране, если она не пользуется поддержкой хотя бы значительной части вооруженных сил. Но вооруженные силы могут оставаться верными, если им будет предоставлен более высокий уровень жизни, чем у среднего рабочего, и это облегчается каждым шагом в деградации обычного труда. Таким образом, само зло системы помогает придать ей стабильность. Кроме внешнего давления, нет никаких причин, по которым такой режим не мог бы продлиться очень долго.
Научные общества все еще находятся в зачаточном состоянии. Возможно, стоит потратить несколько минут на размышления о возможном будущем развитии олигархии.
Следует ожидать, что достижения в области физиологии и психологии дадут правительствам гораздо больший контроль над индивидуальным менталитетом, чем они имеют сейчас даже в тоталитарных странах. Фихте установил, что воспитание должно быть направлено на уничтожение свободы воли, так что после того, как ученики покинут школу, они будут неспособны в течение всей оставшейся жизни думать или действовать иначе, чем того желали бы их школьные учителя. Но в его время это был недостижимый идеал: то, что он считал лучшей системой из существующих, породило Карла Маркса. В будущем такие неудачи вряд ли произойдут там, где есть диктатура. Диета, инъекции и предписания будут сочетаться с самого раннего возраста, чтобы создать такой характер и убеждения, которые власти считают желательными, и любая серьезная критика власть имущих станет психологически невозможной. Даже если все несчастны, все будут считать себя счастливыми, потому что правительство скажет им, что они счастливы.
Тоталитарное правительство с научным уклоном могло бы совершать поступки, которые нам показались бы ужасающими. Нацисты были более образованными людьми, чем нынешние правители России, и были более склонны к такого рода зверствам, которые я имею в виду. О них говорили – я не знаю, насколько это соответствует действительности, – что они использовали заключенных в концентрационных лагерях в качестве материала для всевозможных экспериментов, некоторые из которых заканчивались смертью после долгих мучений. Если бы немцы не капитулировали, то, вероятно, вскоре занялись бы научной селекцией. Любая нация, которая примет эту практику, в течение жизни одного поколения получит огромные военные преимущества. Можно предположить, что система будет примерно такой: за исключением, возможно, правящей аристократии, все, кроме 5% мужчин и 30% женщин, будут стерилизованы. Ожидается, что 30% женщин в возрасте от восемнадцати до сорока лет будут заниматься воспроизводством потомства, чтобы обеспечить достаточное количество пушечного мяса. Как правило, искусственному оплодотворению отдается предпочтение перед естественным методом. Нестерилизованным людям, если они желают любовных утех, обычно приходится искать их у стерилизованных партнеров.
Производители будут отбираться по различным качествам, одни – по мускулатуре, другие – по уму. Все они должны быть здоровыми, и, если они не должны стать отцами олигархов, они должны обладать покорным характером. Детей, как и в "Республике" Платона, будут отнимать у матерей и воспитывать профессиональные няни. Постепенно, в результате селекции, врожденные различия между правителями и управляемыми будут увеличиваться, пока они не станут практически разными биологическими видами. Восстание плебса стало бы таким же немыслимым, как организованное восстание овец против употребления в пищу баранины. (Ацтеки содержали одомашненное племя пришельцев для занятий каннибализмом. Их режим был тоталитарным.)
Тем, кто привык к этой системе, семья в том виде, в каком мы ее знаем, показалась бы такой же странной, какой нам кажется племенная и тотемная организация австралийских аборигенов. Фрейда пришлось бы переписать, и я склоняюсь к мысли, что Адлер (Alfred Adler (1870-1937)) был бы более уместен. У рабочего класса были бы такие долгие часы работы и так мало еды, что их желания вряд ли простирались бы дальше сна и еды. Высший класс, лишенный более мягких удовольствий как из-за упразднения семьи, так и из-за высшего долга преданности государству, приобрел бы менталитет аскетов: они заботились бы только о власти и в погоне за ней не гнушались бы жестокостью. Практикуя жестокость, люди ожесточались, так что для возбуждения зрителей требовались все более и более жестокие пытки.
Такие возможности в любом крупном масштабе могут показаться фантастическим кошмаром. Но я твердо верю, что если бы нацисты выиграли последнюю войну и в конце концов завоевали мировое господство, то вскоре они установили бы именно такую систему, как я предлагал. Они использовали бы русских и поляков в качестве роботов, а когда их империя была бы в безопасности, они использовали бы также негров и китайцев. Западные народы были бы обращены в коллаборационистов методами, практиковавшимися во Франции с 1940 по 1944 год. Тридцать лет таких методов не оставили бы у Запада ни малейшего желания бунтовать.
Чтобы предотвратить эти научные ужасы, демократия необходима, но недостаточна. Должно быть также такое уважение к личности, которое вдохновило декларацию прав человека. Как абсолютная теория, эта доктрина не может быть принята. Как говорил Бентам: «Права человека бессмыслица; неотъемлемые права человека бессмыслица на ходулях». Мы должны признать, что выгоды для общества настолько велики, что ради них становится правильным причинять несправедливость отдельному человеку. Это может произойти, если взять очевидный пример, если победивший враг потребует заложников в качестве платы за то, что он не разрушит город. В таких обстоятельствах нельзя винить городские власти (конечно, не врага), если они предоставят требуемое количество заложников. В целом, "права человека" должны быть предметом высших соображений общего благосостояния. Но, признав это, мы должны продолжать утверждать, и утверждать решительно, что существуют ущербы, которые вряд ли когда-либо в общих интересах причинять невинным людям. Доктрина важна, потому что обладатели власти, особенно в условиях олигархии, будут слишком склонны в каждом конкретном случае думать, что это один из тех случаев, когда доктрину следует игнорировать.
У тоталитаризма есть как теория, так и практика. На практике это означает, что определенная группа, захватив тем или иным путем аппарат власти, особенно вооружение и полицию, начинает использовать свое выгодное положение до предела, регулируя все таким образом, чтобы дать ей максимальный контроль над другими. Но как теория это нечто иное: это доктрина, согласно которой государство, нация или общество способны к благу, отличному от блага индивидуумов, и не состоят из чего-либо, что думают или чувствуют индивиды. Эту доктрину особенно отстаивал Гегель, который прославлял государство и считал, что община должна быть как можно более органичной. Он считал, что в органическом сообществе совершенство будет заключаться в целом. Индивидуум — это организм, и мы не думаем, что его отдельные части имеют отдельные блага: если у него болит большой палец ноги, то страдает он сам, а не особенно большой палец ноги. Таким образом, в органическом обществе добро и зло будут принадлежать целому, а не частям. Это теоретическая форма тоталитаризма.
Трудность этой теории состоит в том, что она неправомерно расширяет аналогию между социальным организмом и отдельным человеком как организмом. Правительство, в отличие от его отдельных членов, не обладает разумом; оно не радуется победе и не страдает от поражения. Когда политическое тело повреждается, любая боль, которую можно почувствовать, должна ощущаться его членами, а не им в целом. С телом отдельно взятого человека дело обстоит иначе: все боли ощущаются в центре. Если бы различные части тела испытывали боли, которые центральное эго не ощущало, у них могли бы быть свои отдельные интересы, и им нужен был бы парламент, чтобы решить, должны ли пальцы ног уступить место пальцам рук или пальцы ног. Поскольку это не так, отдельный человек является этической единицей. Ни части человека, ни организации, состоящие из многих людей, не могут занимать такое же этическое положение. Благо множества есть сумма благ составляющих его индивидов, а не новое и отдельное благо. На самом деле, когда делается вид, что у государства есть благо, отличное от блага граждан, на самом деле имеется в виду, что благо правительства или правящего класса важнее, чем благо других людей. Такая точка зрения не может иметь иного основания, кроме произвола власти.
Более важным, чем эти метафизические спекуляции, является вопрос о том, может ли научная диктатура, подобная той, которую мы рассматривали, быть стабильной или более вероятно стабильной, чем демократия.
Кроме опасности войны, я не вижу причин, по которым такой режим должен быть нестабильным. Ведь в большинстве известных истории цивилизованных и полуцивилизованных стран существовал большой класс рабов или крепостных, полностью подчиненных своим хозяевам. В человеческой природе нет ничего, что делало бы невозможным существование такой системы. И все развитие научной техники сделало проще, чем раньше, поддержание деспотического правления меньшинства. Когда правительство контролирует распределение продовольствия, его власть абсолютна до тех пор, пока оно опирается на полицию и вооруженные силы. А их лояльность можно обеспечить, предоставив им некоторые привилегии правящего класса. Я не вижу, каким образом какое-либо внутреннее движение сопротивления может когда-либо принести свободу угнетенным в условиях современной научной диктатуры.
Но когда дело доходит до внешней войны, дело обстоит иначе. Если у нас есть две страны с равными природными ресурсами, одна из которых является диктатурой, а другая допускает индивидуальную свободу, то одна из них, допускающая свободу, почти наверняка превзойдет другую в военной технике в скором времени. Как мы видели в Германии и России, свобода научных исследований несовместима с диктатурой. Германия вполне могла бы выиграть войну, если бы Гитлер мог терпеть еврейских физиков. У России будет меньше зерна, чем если бы Сталин не настаивал на принятии теорий Лысенко (то есть принятие теорий Лысенко уменьшает производство зерна). Весьма вероятно, что в скором времени в России произойдет подобное государственное вторжение в область ядерной физики. Я не сомневаюсь, что если в течение ближайших пятнадцати лет войны не будет, то русская научная военная техника к концу этого времени будет заметно уступать западной, и что эта неполноценность будет напрямую связана с диктатурой. Я думаю, следовательно, до тех пор, пока существуют могущественные демократии, демократия в конечном итоге победит. И на этом основании я позволяю себе умеренный оптимизм в отношении будущего. Корабли научных диктаторов погибнут из-за того, что они недостаточно научны.
Мы, пожалуй, пойдем дальше: причины, которые будут приводить к отставанию диктатур в науке, порождают и другие слабости. Все новые идеи будут рассматриваться как ересь, так что будет отсутствовать способность приспосабливаться к новым обстоятельствам. Правящий класс, как правило, становится ленивым, как только чувствует себя в безопасности. Если, с другой стороны, поощрять инициативу в народе, находящемся наверху, то будет постоянная опасность дворцовых переворотов. Одна из проблем поздней Римской империи заключалась в том, что удачливый полководец мог при удаче стать императором, так что у правящего императора всегда был мотив для казни удачливых полководцев. Такого рода неприятности легко могут возникнуть при диктатуре, как это уже доказали события.
По этим причинам я не верю, что диктатура является устойчивой формой научного общества, если только (хотя эта оговорка важна) она не станет всемирной.