Science and Values

Глава 6. Наука и ценности

Философия, которая казалась подходящей для науки, время от времени менялась. Ньютону и большинству его английских современников наука казалась доказательством существования Бога как Всемогущего Законодателя: Он установил закон тяготения и другие законы природы, открытые англичанами. Вопреки Копернику, человек по-прежнему оставался нравственным центром Вселенной, и Божьи замыслы были в основном связаны с человеческим родом. Наиболее радикальные французские философы, находясь в политическом конфликте с Церковью, придерживались иной точки зрения. Они не признавали, что законы подразумевают законодателя; с другой стороны, они считали, что физические законы могут объяснить человеческое поведение. Это привело их к материализму и отрицанию свободы воли. По их мнению, Вселенная не имеет цели, а человек – это незначительный эпизод. Необъятность Вселенной произвела на них впечатление и вдохновила их на новую форму смирения, которая должна была заменить ту, которую атеизм сделал устаревшей. Эта точка зрения хорошо выражена в небольшом стихотворении Леопарди (Leopardi) и выражает, ближе, чем любая другая известная мне, мое собственное чувство о вселенной и человеческих страстях:

Бесконечность
Всегда был мил мне этот холм пустынный
И изгородь, отнявшая у взгляда
Большую часть по краю горизонта.
Но, сидя здесь и глядя вдаль, пространства
Бескрайние за ними, и молчанье
Неведомое, и покой глубокий
Я представляю в мыслях; оттого
Почти в испуге сердце. И когда
Услышу ветерка в деревьях шелест,
Я с этим шумом сравниваю то
Молчанье бесконечное: и вечность,
И умершие года времена,
И нынешнее, звучное, живое,
Приходят мне на ум. И среди этой
Безмерности все мысли исчезают,
И сладостно тонуть мне в этом море.
(Джакомо Леопарди, перевод Анны Ахматовой)

Но это стало старомодным способом чувствовать. Раньше наука ценилась как средство познания мира; теперь, благодаря торжеству техники, она задумана как демонстрация того, как изменить мир. Новая точка зрения, принятая на практике во всей Америке и России, а в теории многими современными философами, была впервые провозглашена Марксом в 1845 г. в Тезисах о Фейербахе. Он говорит:

Вопрос о том, принадлежит ли объективная истина человеческому мышлению, является вопросом не теоретическим, а практическим. Истина, т.е. реальность и сила мысли, должна быть продемонстрирована на практике. Спор о реальности или нереальности мысли, изолированной от практики, есть чисто схоластический вопрос.
Философы лишь по-разному интерпретировали мир, но реальная задача состоит в том, чтобы изменить его.

С точки зрения технической философии, эта теория была лучше всего развита Джоном Дьюи (John Dewey), общепризнанным самым выдающимся философом Америки.
Эта философия имеет два аспекта: один – теоретический, а другой – этический. С теоретической точки зрения она анализирует понятие «истина», которое заменяет понятием «полезность». Раньше считалось, что если ты веришь в то, что Цезарь перешел Рубикон, то ты веришь по-настоящему, потому что Цезарь действительно перешел Рубикон. Но это не так, говорят философы, которых мы рассматриваем: сказать, что ваша вера «истинна», значит сказать, что вы найдете ее более выгодной, чем противоположную веру. Я мог бы возразить, что были случаи исторических верований, которые, будучи общепринятыми в течение долгого времени, в конце концов были признаны ошибочными. В случае таких убеждений каждый испытуемый нашел бы общепринятую ложь своего времени более выгодной, чем еще не признанную истину. Но такого рода возражения отбрасываются утверждением, что вера может быть «истинной» в одно время и «ложной» в другое. В 1920 году было «правдой» утверждение того, что Троцкий сыграл большую роль в русской революции; в 1930 году оно было «ложным». Результаты такой позиции были замечательно изложены в романе Джорджа Оруэлла «1984».
Эта философия черпает свое вдохновение из науки несколькими различными способами. Возьмем сначала его лучший аспект, разработанный Дьюи. Он указывает на то, что научные теории время от времени меняются, и то, что рекомендует теорию, заключается в том, что она «работает». Когда обнаруживаются новые явления, для которых она больше не «работает», она отбрасывается. Теория — заключает Дьюи — это такой же инструмент, как и другой; она позволяет нам манипулировать сырьем. Как и о любом другом инструменте, о нем судят о хорошем или плохом по его эффективности в этой манипуляции, и, как и любой другой инструмент, он хорош в одно время, а плох в другое. Когда он хорош, его можно назвать «истинным», но этому слову нельзя допускать его обычных коннотаций. Дьюи предпочитает фразу «гарантированная утверждаемость» (warranted assertibility) слову «истина».
Второй источник этой теории – техника (технология). Что мы хотим знать об электричестве? Только как сделать так, чтобы оно работало на нас. Хотеть знать больше — значит погружаться в бесполезную метафизику. Наука заслуживает восхищения, потому что она дает нам власть над природой, а эта власть всецело исходит от техники. Поэтому интерпретация, сводящая науку к технике, сохраняет всю полезную часть и отбрасывает только мертвый груз средневекового хлама. Если техника — это все, что вас интересует, вы, вероятно, найдете этот аргумент очень убедительным.
Третья привлекательность прагматизма, которая не может быть полностью отделена от второй, — это любовь к власти. Большинство человеческих желаний бывают разного рода. Есть чувственные наслаждения; есть эстетические наслаждения и наслаждения созерцания; существуют личные привязанности; и есть власть. У индивидуума любой из них может приобрести преобладание над другими. Если доминирует любовь к власти, то вы придете к точке зрения Маркса о том, что важно не понять мир, а изменить его. Традиционные теории познания были изобретены людьми, которые любили созерцание — монашеский вкус, по мнению современных приверженцев механицизма. Механицизм в огромной степени увеличивает силу человека. Именно этот аспект науки привлекает любителей власти. И если власть — это все, чего вы хотите от науки, то прагматистская теория дает вам именно то, что вы хотите, без наслоений, которые кажутся вам несущественными. Это дает вам даже больше, чем вы могли ожидать, потому что, если вы контролируете полицию, это дает вам божественную силу создавать правду. Вы не можете сделать солнце холодным, но вы можете придать прагматическую «истину» утверждению «солнце холодно», если вы можете гарантировать, что каждый, кто его отрицает, будет ликвидирован. Сомневаюсь, что Зевс смог бы сделать больше.
Такая инженерная философия (engineer's philosophy), как ее можно назвать, отличается от здравого смысла и от большинства других философий тем, что она отвергает «факт» как фундаментальное понятие при определении «истины». Если, например, вы говорите: «Южный полюс холодный», вы говорите нечто, что, согласно традиционным воззрениям, является «истинным» в силу «факта», а именно, что Южный полюс холоден. И это факт не потому, что люди верят в это, или потому, что в это выгодно верить; это просто факт. Факты, если они не касаются людей и их поступков, показывают ограниченность человеческой власти. Мы оказываемся во вселенной определенного рода, и мы узнаем, что это за вселенная, путем наблюдения, а не путем самоутверждения. Это правда, что мы можем вносить изменения на поверхности Земли или вблизи нее, но не в других местах. Практичные люди не желают вносить изменения в другие места и поэтому могут принять философию, которая рассматривает поверхность Земли так, как если бы она была всей Вселенной. Но даже на поверхности земли наша власть ограничена. Забывать о том, что мы ограничены фактами, которые по большей части не зависят от наших желаний, — это форма безумной мании величия. Такого рода безумие выросло в результате триумфа научной техники. Его последним проявлением является отказ Сталина поверить в то, что наследственность может иметь дерзость игнорировать советские указы, что подобно тому, как Ксеркс хлестал Геллеспонт, чтобы преподать урок Посейдону.
Прагматическая теория истины (я писал в 1907 году) неразрывно связана с апелляцией к силе. Если существует нечеловеческая истина, которую один человек может знать, а другой нет, то вне спорящих сторон существует стандарт, которому, как мы можем настаивать, должен быть подчинен спор; следовательно, мирное и судебное урегулирование споров, по крайней мере, теоретически возможно. Если, напротив, единственный способ выяснить, кто из спорящих прав, — это подождать и посмотреть, кто из них добьется успеха, то уже не существует никакого принципа, кроме силы, с помощью которого можно было бы решить вопрос... В международных делах в силу того, что спорящие стороны часто достаточно сильны, чтобы быть независимыми от внешнего контроля, эти соображения становятся более важными. Надежды на международный мир, как и на достижение внутреннего мира, зависят от создания действенной силы общественного мнения, сформированной на основе оценки правильности и несправедливости в спорах. Таким образом, было бы неверно утверждать, что спор решается с помощью силы, не добавляя, что сила зависит от справедливости (правосудия). Но возможность такого общественного мнения (о справедливости) зависит от возможности установления стандарта справедливости, который является причиной, а не следствием желаний общества; и такой стандарт справедливости кажется несовместимым с философией прагматизма. Таким образом, эта философия, хотя и начинается со свободы и терпимости, в силу внутренней необходимости перерастает в призыв к силе и третейскому суду больших батальонов. Благодаря такому развитию она становится в равной степени приспособленной к демократии внутри страны и к империализму за рубежом. Таким образом, и здесь она более тонко приспособлена к требованиям времени, чем любая другая философия, которая была изобретена до сих пор.
Подводя итог, можно сказать, что прагматизм взывает к складу ума, который находит на поверхности этой планеты весь свой творческий материал; который уверен в прогрессе и не осознает нечеловеческих ограничений человеческой силы; который любит сражения со всеми сопутствующими рисками, потому что у него нет реальных сомнений в том, что он добьется победы; который жаждет религии, как жаждет железных дорог и электрического света, как утешения и помощи в делах этого мира, а не как предстояния перед Богом для удовлетворения жажды совершенства. Но для тех, кто чувствует, что жизнь на этой планете была бы похожа на тюремное заключение, если бы не окна в более великий мир за его пределами; для тех, кому вера во всемогущество человека кажется самонадеянной; которые желают скорее стоической свободы, которая приходит благодаря господству над страстями, чем наполеоновского господства, которое повергает царства этого мира к своим ногам – одним словом, людям, которые не считают человека подходящим объектом своего поклонения, мир прагматика покажется узким и мелочным, лишающим жизнь всего, что придает ему ценность. Для них этот мир уменьшает самого человека, лишая вселенную, которую он созерцает, всего ее великолепия.

Попробуем теперь подытожить, какое увеличение человеческого счастья сделало возможным наука, и какое древнее зло оно может усугубить.
Я не претендую на то, что есть какой-то путь к тысячелетнему царству. Каковы бы ни были наши социальные институты, будут смерть и болезни (хотя и в убывающем количестве); будет старость и безумие; Будет либо опасность, либо скука. До тех пор, пока существует нынешняя семья, будет существовать и безответная любовь, и тирания родителей, и неблагодарность детей; И если бы семья была заменена чем-то новым, это принесло бы новые бедствия, возможно, даже худшие. Человеческая жизнь не может превратиться в чистое блаженство, и позволять себе чрезмерные надежды — значит навлекать на себя разочарование. Тем не менее, то, на что можно трезво надеяться, весьма значительно. В дальнейшем я не пророчествую о том, что произойдет, но указываю на лучшее, что может случиться, и на тот факт, что это лучшее произойдет, если этого захотят многие.
Есть два древних зла, которые наука, при неразумном использовании, может усилить: это тирания и война. Но сейчас меня интересуют скорее приятные возможности, чем неприятные.
Наука может принести два вида пользы: она может уменьшить плохие вещи и она может увеличить хорошие. Начнем с первого.
Наука может покончить с бедностью и чрезмерным рабочим днем. В самых ранних человеческих сообществах, до появления земледелия, каждому человеку требовалось две или более квадратных миль для поддержания жизни. Средства к существованию были ненадежными, и смерть от голода, должно быть, была частым явлением. На этом этапе люди испытывали ту же смесь страданий и беззаботных удовольствий, которая до сих пор составляет жизнь других животных.
Сельское хозяйство было техническим прогрессом такого же значения, какое имеет современная машинная индустрия. То, как использовалось сельское хозяйство, является страшным предостережением для нашего века. Она ввела рабство и крепостничество, человеческие жертвоприношения, абсолютную монархию и большие войны. Вместо того, чтобы поднять уровень жизни, за исключением крошечного правящего меньшинства, она просто увеличила население. В целом, это, вероятно, увеличило сумму человеческих страданий. Не исключено, что индустриализм может пойти по тому же пути.
Однако, к счастью, рост индустриализма на Западе совпал с ростом демократии. Теперь, если население мира не будет увеличиваться слишком быстро, труд одного человека может производить гораздо больше, чем необходимо для того, чтобы обеспечить себе и своей семье средства к существованию. При разумной демократии, не введенной в заблуждение какими-либо догматическими убеждениями, эта возможность будет использована для повышения уровня жизни. В Англии и Америке она использовалась в ограниченном объеме и использовалась бы более эффективно, если бы не война. Ее использование для повышения уровня жизни зависело, главным образом, от трех вещей: демократии, профсоюзного движения и контроля над рождаемостью. Все три, конечно, навлекли на себя враждебность со стороны богатых. Если эти три вещи могут быть распространены на остальной мир по мере его индустриализации, и если опасность больших войн может быть устранена, то бедность может быть ликвидирована во всем мире, и чрезмерный рабочий день больше не будет нужен нигде. Но без этих трех вещей индустриализм создаст режим, подобный тому, при котором фараоны строили пирамиды. В частности, если население мира будет продолжать расти нынешними темпами, то ликвидация бедности и чрезмерного труда будет совершенно невозможна.
Наука уже принесла человечеству огромное благо благодаря развитию медицины. В восемнадцатом веке люди ожидали, что большинство их детей умрут, не успев вырасти. Улучшение началось в начале девятнадцатого века, главным образом благодаря вакцинации. С тех пор это продолжалось и продолжается до сих пор. В 1920 г. младенческая смертность в Англии и Уэльсе. было 80 на тысячу, в 1948 году было 34 на тысячу. В 1948 г. (10•8?) был зафиксирован самый низкий из когда-либо зарегистрированных общих уровней смертности. Не существует очевидного предела улучшению здоровья, которое может быть достигнуто медициной. Сумма человеческих страданий также значительно уменьшилась благодаря открытию анестетиков. Общее уменьшение беззакония и насильственных преступлений было бы невозможно без науки. Если вы читаете романы восемнадцатого века, у вас складывается странное впечатление о Лондоне: неосвещенные улицы, грабители и бродяги с большой дороги, нет ничего, что можно было бы считать полицейскими силами, но в тщетной попытке компенсировать все это – отвратительно жестокое уголовное законодательство. Уличное освещение, телефоны, снятие отпечатков пальцев и психология преступления и наказания – это научные достижения, которые позволили полиции снизить уровень преступности ниже того, что мог себе представить самый утопичный философ "Века разума".
Переходя теперь к положительным благам, следует отметить, прежде всего, громадный рост образования, ставший возможным благодаря повышению производительности труда. Что касается общего образования, то это наиболее заметно в Америке, где даже университетское образование бесплатное. Если бы я взял такси в Нью-Йорке, я бы часто обнаруживал, что водитель был доктором философии, который начинал спорить о философии с неизбежным риском для себя и для меня. Но в Англии, как и в Америке, прогресс на самом высоком уровне столь же замечателен. Почитайте, например, рассказ Гиббона об Оксфорде (Gibbon's account of Oxford).
Вместе с этим растут и возможности. Способному молодому человеку, не имеющему так называемых «естественных» преимуществ (т.е. унаследованного богатства), гораздо легче, чем раньше, подняться до положения, в котором он сможет наилучшим образом использовать свои таланты. В этом отношении еще многое предстоит сделать, но есть все основания ожидать, что в Англии и в Америке это будет сделано. Расточительство таланта в прежние времена, должно быть, было ужасающим; Я содрогаюсь при мысли о том, сколько должно было быть «немых, бесславных Мильтонов». Наши современные Мильтоны, увы, остаются по большей части бесславными, хотя и не немыми. Но наш век не поэтический.
Наконец, счастье стало более распространенным, чем когда-либо прежде, и если бы страх войны был устранен, это улучшение было бы намного значительнее, чем оно есть на самом деле.
Давайте на мгновение задумаемся о том, какие настроения должны быть широко распространены, если мы хотим создать и поддерживать хороший мир.
Я начну с интеллектуального темперамента, который требуется. У многих должно быть желание знать важные факты, а у большинства — нежелание соглашаться с приятными иллюзиями. В настоящее время в мире существуют две великие противоборствующие системы догм: католицизм и коммунизм. Если вы верите в то или другое с такой силой, что готовитесь к мученичеству, вы можете жить счастливой жизнью и даже наслаждаться счастливой смертью, если она наступит быстро. Вы можете вдохновлять новообращенных, вы можете создавать армию, вы можете разжигать ненависть к противоположной догме и ее приверженцам, и в целом вы можете казаться чрезвычайно эффективным. Меня постоянно спрашивают: что Вы, с Вашим холодным рационализмом, можете предложить ищущему спасения, что сравнимо с уютным домашним комфортом огороженного догматического вероучения?
Ответ на этот вопрос многогранен. Во-первых, я не утверждаю, что могу предложить столько счастья, сколько можно получить, отказавшись от разума. Я не говорю, что могу предложить столько счастья, сколько можно получить от выпивки, наркотиков или накопления большого богатства обманом вдов и сирот. Меня волнует не счастье отдельного новообращенного; меня волнует счастье человечества. Если вы искренне желаете счастья человечеству, то некоторые формы неблагородного личного счастья вам не подходят. Если ваш ребенок болен, а вы добросовестный родитель, вы принимаете медицинский диагноз, каким бы сомнительным и обескураживающим он ни был; если вы принимаете радостное мнение шарлатана, и ваш ребенок умирает, вас не извиняет приятность веры в шарлатана, пока она длилась. Если бы люди любили человечество так же искренне, как они любят своих детей, они не желали бы в политике, как и дома, позволять обманывать себя удобными сказками.
Следующий момент заключается в том, что все фанатичные вероучения приносят вред. Это очевидно, когда им приходится конкурировать с другими фанатиками, поскольку в этом случае они пропагандируют ненависть и раздоры. Но это верно даже тогда, когда существует только одно фанатичное вероучение. Оно не может допустить свободного исследования, так как это может поколебать его хватку. Оно должно противостоять интеллектуальному прогрессу. Если, как это обычно бывает, речь идет о жречестве, то это дает большую власть касте, профессионально преданной поддержанию интеллектуального статус-кво и притворству уверенности там, где на самом деле ее нет.
Каждое фанатичное вероучение, по сути, включает в себя ненависть. Я знал когда-то фанатичного защитника международного языка, но он предпочел идо эсперанто. Слушая его разговор, я был потрясен развращенностью эсперантистов, которые, казалось, опустились до невообразимых доселе глубин нечестия. К счастью, моему другу не удалось убедить ни одно правительство, и эсперантисты выжили. Но если бы он стоял во главе государства с двухсотмиллионным населением, я с содроганием думаю о том, что бы с ними случилось.
Очень часто милосердие ненависти в фанатичной доктрине становится преобладающим. Люди, которые говорят, что любят пролетариат, часто на самом деле ненавидят только богатых. Некоторые люди, которые считают, что нужно любить ближнего, как самого себя, считают правильным ненавидеть тех, кто этого не делает. Поскольку их подавляющее большинство, их вероучение не приводит к заметному увеличению любящей доброты.
Не говоря уже о таких специфических пороках, само отношение к принятию веры на основе авторитета противоречит научному духу и, если и широко распространено, то едва ли совместимо с прогрессом науки. Не только Библия, но даже труды Маркса и Энгельса содержат заведомо ложные утверждения. В Библии говорится, что заяц жует жвачку (Leviticus 11:6-9), а Энгельс говорил, что австрийцы выиграют войну 1866 года. Это только аргументы против фундаменталистов. Но когда Священная Книга сохраняется, а фундаментализм отвергается, власть Книги переходит к священству. Смысл «диалектического материализма» меняется каждое десятилетие, и наказанием за запоздалую интерпретацию является смерть или концлагерь.
Триумф науки обусловлен заменой авторитета наблюдением и умозаключением. Всякая попытка возродить авторитет в интеллектуальных вопросах является шагом назад. И частью научного подхода является то, что утверждения науки не претендуют на достоверность, а лишь на то, чтобы быть наиболее вероятными на основании имеющихся данных. Одно из величайших преимуществ, которые наука дает тем, кто понимает ее дух, состоит в том, что она позволяет им жить без обманчивой поддержки субъективной уверенности. Вот почему наука не может одобрять преследования.
Стремление к фанатичному вероучению является одним из величайших зол нашего времени. Были и другие эпохи с той же болезнью: поздняя Римская империя и XVI век являются наиболее очевидными примерами. Когда Рим начал приходить в упадок, а в III веке набеги варваров привели к страху и обнищанию, люди стали искать безопасности в другом мире. Плотин нашел его в вечном мире Платона, последователи Митры — в солнечном раю, а христиане — на небесах. Христиане победили главным образом потому, что их догматическая уверенность была наибольшей. Одержав победу, они начали преследовать друг друга за малейшие отклонения, и едва ли успели заметить варваров-захватчиков, разве что заметить, что они ариане — древний эквивалент троцкистов. Религиозный пыл того времени был продуктом страха и отчаяния; так же как и религиозный пыл – христианский или коммунистический в наше время. Это иррациональная реакция на опасность, стремящаяся осуществить то, чего она боится. Страх перед водородной бомбой порождает фанатизм, а фанатизм с большей вероятностью, чем что-либо другое, приведет к реальному применению водородной бомбы. Возможно, небесное спасение да, если фанатики правы, но земное спасение не может быть найдено на этом пути.
Скажу несколько слов о связи любви с интеллектуальной честностью. Существует несколько различных подходов, которые могут быть приняты по отношению к зрелищу невыносимого страдания. Если вы садист, вы можете найти в этом удовольствие; если вы полностью отстранены, вы можете игнорировать это; Если вы сентименталист, вы можете убедить себя, что все не так плохо, как кажется; Если вы чувствуете искреннее сострадание, вы попытаетесь по-настоящему постичь зло, чтобы быть в состоянии исцелить его. Сентименталист скажет, что вы холодный интеллектуал, и что, если бы вы действительно заботились о страданиях других, вы не могли бы относиться к ним так научно. Сентименталист будет утверждать, что у него более нежное сердце, чем у вас, и покажет это, позволив страданиям продолжаться, а не страдать самому.
В «Гилберте и Салливане» есть одна добросердечная дама, которая замечает:

Однажды я услышала
Джентльмен говорил
Что преступники, которых
Распиливают пополам,
Почти не чувствуют
Роковую сталь.
Но тогда раздвоитесь
Без боли,
Если это правда.

Точно так же люди, совершившие мюнхенскую капитуляцию (Munich surrender), делали вид, что (а) нацисты не устраивали погромов, (б) что евреям нравилось, когда их убивали. А попутчики (fellow-travelers) утверждают, что (а) в России нет принудительного труда, (б) что нет ничего более привлекательного для русских, чем работа до смерти в условиях арктической зимы. Таких людей нельзя назвать "холодными интеллектуалами".
Самая неприятная психологическая черта нашего времени, которая дает лучший аргумент в пользу необходимости некоего вероучения, каким бы иррациональным оно ни было, — это желание смерти. Всем известно, как некоторые примитивные общины, внезапно вступившие в контакт с белыми людьми, становятся вялыми и, в конце концов, умирают просто из-за отсутствия воли к жизни. В Западной Европе новые условия опасности имеют нечто подобное. Смотреть в лицо фактам больно, и выход не очевиден. Ностальгия занимает место энергии, направленной в будущее. Есть тенденция пожимать плечами и говорить: «Ну что ж, если нас уничтожат водородными бомбами, это избавит нас от многих проблем». Это усталая и слабая реакция, как у поздних римлян на варваров. Ей можно противопоставить только мужество, надежду и обоснованный оптимизм. Давайте посмотрим, на каком основании можно надеяться.
Во-первых, я не сомневаюсь, что, оставляя на время опасность войны, средний уровень счастья, как в Британии, так и в Америке, выше, чем в любом другом обществе в любое время. Более того, улучшение продолжается пока нет войны. Таким образом, нам есть что сохранять.
Есть определенные вещи, в которых нуждается наш век, и есть определенные вещи, которых он должен избегать. Оно нуждается в сострадании и желании, чтобы человечество было счастливым; ему необходимо стремление к знаниям и решимость избегать приятных мифов; Он нуждается, прежде всего, в смелой надежде и порыве к творчеству. То, чего он должен избегать и что поставило его на грань катастрофы, — это жестокость, зависть, жадность, соперничество, поиск иррациональной субъективной определенности и то, что фрейдисты называют желанием смерти.
Корень дела очень прост и старомоден, вещь настолько проста, что я почти стыжусь упоминать об этом, опасаясь насмешливой улыбки, с которой мудрые циники встретят мои слова. То, что я имею в виду, пожалуйста, простите меня за упоминание, это любовь, христианская любовь или сострадание. Если вы чувствуете это, у вас есть мотив существования, руководство в действии, причина для мужества, настоятельная необходимость для интеллектуальной честности. Если вы чувствуете это, то у вас есть все, что нужно кому-либо на пути религии. Хотя вы можете и не обрести счастья, вы никогда не познаете глубокого отчаяния тех, чья жизнь бесцельна и лишена цели; Ибо всегда есть что-то, что вы можете сделать, чтобы уменьшить ужасную сумму человеческих страданий.
Что я хочу подчеркнуть, так это то, что летаргическое отчаяние, которое сейчас не редкость, иррационально. Человечество находится в положении человека, карабкающегося по сложному и опасному обрыву, на вершине которого находится плато вкуснейших горных лугов. С каждой ступенькой, на которую он взбирается, его падение, если он падает, становится все страшнее; С каждым шагом его усталость увеличивается, а подъем становится все труднее. Наконец, остается сделать еще один шаг, но альпинист этого не знает, потому что он не может видеть дальше выступающих скал у своей головы. Его истощение настолько полное, что он не хочет ничего, кроме отдыха. Если он отпустит, то найдет покой в смерти. Надежда взывает: «Еще одно усилие, возможно, это будет последнее усилие». Ирония возражает: «Глупый малый! Разве ты не прислушивался к надежде все это время и не видел, куда она тебя завела? Оптимизм говорит: «Пока есть жизнь, есть надежда». Пессимизм рычит: «Пока есть жизнь, есть и боль». Обессилевший альпинист делает еще одно усилие, или позволяет себе провалиться в пропасть? Через несколько лет те из нас, кто еще будет жив, узнают ответ.
Если отбросить метафору, то нынешняя ситуация выглядит следующим образом: наука предлагает человечеству возможность гораздо большего благосостояния, чем когда-либо прежде. Она предлагает это при определенных условиях: отмена войны, равномерное распределение высшей власти и ограничение роста населения. Все это гораздо ближе к тому, чтобы стать возможным, чем когда-либо прежде. В западных индустриальных странах прирост населения почти нулевой; Те же самые причины будут иметь такой же эффект в других странах, когда они будут модернизироваться, если только не вмешаются диктаторы и миссионеры. В Британии почти достигнуто равномерное распределение верховной власти, как экономической, так и политической, и другие демократические страны стремительно движутся к нему. Предотвращение войны? Может показаться парадоксальным, что мы сейчас ближе к достижению этой цели, чем когда-либо прежде, но я убежден, что это правда. Объясню, почему я так считаю.
В прошлом существовало много суверенных государств, любые два из которых могли в любой момент поссориться. Попытки создать Лигу Наций обречены были обречены на неудачу, потому что, когда возникал спор, спорящие стороны были слишком горды, чтобы принять внешний арбитраж, а нейтральные стороны были слишком ленивы, чтобы проводить его в жизнь. Сейчас есть только два суверенных государства: Россия (с сателлитами) и США (с сателлитами). Если одна из них станет преобладающей либо в результате победы в войне, либо в результате очевидного военного превосходства, то превосходящая держава может установить единую власть над всем миром и, таким образом, сделать будущие войны невозможными. Поначалу эта власть в некоторых регионах будет опираться на силу, но если западные страны возьмут власть в свои руки, то сила как можно скорее уступит место согласию. Когда это будет достигнуто, самые трудные мировые проблемы будут решены, и наука сможет стать всецело благотворной.
Я не думаю, что есть основания опасаться, что такой режим, однажды установленный, будет нестабильным. Главные причины массового насилия – властолюбие, соперничество, ненависть и страх. Властолюбие не будет иметь национального выхода, когда вся серьезная военная сила будет сосредоточена в интернациональной армии. Конкуренция будет эффективно регулироваться законом и смягчаться государственным контролем. Страх – в той острой форме, в которой мы его знаем – исчезнет, когда войны больше не следует ожидать. Остается ненависть и недоброжелательность. Это имеет глубокое влияние на человеческую природу. Мы все сразу же верим в любую сплетню, дискредитирующую наших соседей, какими бы слабыми ни были доказательства. После Первой мировой войны многие люди ненавидели Германию так сильно, что не могли поверить в то, что нанесение им вреда является неизбежным результатом крайней жестокости по отношению к немцам. В Конгрессе широко распространено нежелание признать, что самосохранение требует помощи Западной Европе. Америка хочет продавать, не покупая, но обнаруживает, что это часто предполагает скорее дарение, чем продажу; многие считают, что выгода для получателей почти невыносима. Это широкое распространение недоброжелательности является одной из самых прискорбных вещей в человеческой природе, и оно должно быть уменьшено, если мы хотим, чтобы мировое государство было стабильным.
Я убежден, что его можно уменьшить, и очень быстро. Если наступит мир, то произойдет очень быстрый рост материального благосостояния, и это более, чем что-либо другое, способствует созданию доброжелательного настроения. Возьмем, к примеру, огромное уменьшение жестокости в Британии в викторианскую эпоху; Это происходило главным образом из-за быстро растущего богатства всех классов. Я думаю, что мы можем с уверенностью ожидать аналогичного эффекта во всем мире благодаря увеличению богатства, которое произойдет в результате ликвидации войны. Кроме того, многое можно ожидать от изменений в пропаганде. Националистическая пропаганда в любой насильственной форме должна быть незаконной, и детей в школах не будут учить ненавидеть и презирать иностранные народы. Активное разъяснение пороков старых времен и преимуществ новой системы сделает все остальное. Я убежден, что лишь немногие психопаты захотят вернуться к ежедневному страху радиоактивного распада.
Что мешает? Не физические или технические препятствия, а только злые страсти в человеческом сознании: подозрительность, страх, властолюбие, ненависть, нетерпимость. Я не стану отрицать, что эти злые страсти более господствуют на Востоке, чем на Западе, но они, безусловно, существуют и на Западе. Человеческая раса могла бы здесь и сейчас начать быстрое приближение к гораздо лучшему миру при одном единственном условии: устранении взаимного недоверия между Востоком и Западом. Я не знаю, что можно сделать, чтобы выполнить это условие. Большинство предложений, которые я видел, показались мне глупыми. Но единственное, что можно сделать, это как-то предотвратить взрыв и надеяться, что время принесет мудрость. Ближайшее будущее должно быть либо намного лучше, либо намного хуже прошлого; Что это будет, будет решено в течение ближайших нескольких лет.