Democracy and Scientific Technique

Глава 4. Демократия и научная техника

Слово «демократия» стало двусмысленным. К востоку от Эльбы оно означает «военная диктатура меньшинства, насаждаемая произволом полиции». К западу от Эльбы его значение менее определенно, но, вообще говоря, оно означает «равномерное распределение высшей политической власти между всеми взрослыми, за исключением сумасшедших, преступников и пэров». Это не точное определение из-за слова «высшей». Предположим, что британская конституция изменится только в одном отношении: всеобщие выборы будут проводиться раз в тридцать лет, а не раз в пять. Это настолько уменьшило бы зависимость парламента от общественного мнения, что получившуюся систему вряд ли можно было бы назвать демократией. Многие социалисты добавили бы к политической власти экономическую, так как в демократическом обществе требуется равномерное распределение. Но мы можем игнорировать эти словесные вопросы. Суть вопроса в приближении к равенству властей, и очевидно, что демократия – это вопрос степени.
Когда люди думают о демократии, они, как правило, связывают с ней значительную степень свободы для отдельных лиц и групп. Религиозные преследования, например, были бы исключены в воображении, хотя они полностью совместимы с демократией, как она была определена минуту назад. Я склонен думать, что «свобода», как это слово понималось в XVIII и XIX веках, уже не совсем правильное понятие; Я бы предпочел заменить его словом «возможность проявить инициативу». И причина, по которой я предлагаю это изменение, заключается в характере научного общества.
Нельзя отрицать, что демократия уже не внушает такого энтузиазма, какой она внушала Руссо и деятелям Французской революции. Это, конечно, главным образом потому, что ее удалось достичь. Сторонники реформы всегда преувеличивают свои доводы, так что их новообращенные ожидают, что реформа принесет тысячелетнее царство. Когда ей это не удается, возникает разочарование, даже если обеспечены очень солидные преимущества. Во Франции при Людовике XVI многие думали, что все беды исходят от королей и священников, поэтому они отрубали королю голову и превращали священников в преследуемых беглецов. Но им так и не удалось насладиться небесным блаженством. Поэтому они решили, что хотя короли плохие, в императорах нет ничего плохого.
Так было и с демократией. Ее трезвые защитники, в особенности Бентам и его школа, утверждали, что она покончит с некоторыми пороками, и в целом оказались правы. (Иеремия Бентам (1748-1832) – английский философ и либеральный социальный реформатор, наиболее известный как основатель утилитаризма, основанного на принципе наибольшего счастья, то есть рационального суждения об успехе закона, исходя из того, скольких людей он делает счастливыми. Бентам определял счастье как наличие удовольствия и отсутствие боли – критерии, также применяемые для определения морального поведения.) Но его энтузиасты, особенно последователи Руссо, считали, что она может достичь гораздо большего, чем можно было ожидать. Её трезвые успехи были забыты только потому, что зло, которое она исцелила, больше не вызывало негодования. Следовательно, люди прислушивались к насмешкам Карлейля и яростным выпадам Ницше против неё как этики рабов. В сознании многих культ героя заменил культ простого человека. А культ героя, на практике, это фашизм.
Культ героя анархичен и ретрограден и с трудом вписывается в потребности научного общества. Но есть и противоположная тенденция, воплощенная в коммунизме, которая, хотя и антидемократична, но соответствует техническому развитию современной промышленности и потому гораздо более заслуживает внимания. Это тенденция придавать значение не героям и не простым людям, а организациям. С этой точки зрения индивид есть не что иное, как социальные организмы, членом которых он является. Говорят, что каждый такой организм представляет собой некую социальную силу, и только как часть этой силы индивид имеет значение.
Таким образом, мы имеем три точки зрения, ведущие к трем различным политическим философиям. Вы можете рассматривать индивидуума (а) как обычного человека, (б) как героя, (в) как винтик в машине. Первая точка зрения ведет к старомодной демократии, вторая — к фашизму, третья — к коммунизму. Я думаю, что демократия, если она хочет восстановить способность вдохновлять на энергичные действия, должна принимать во внимание то, что является действительным в отношении двух других точек зрения на людей.
Каждый из нас в разных ситуациях олицетворяет все три точки зрения. Даже если вы величайший из ныне живущих поэтов, вы обычный человек, когда речь идет о вашей продовольственной книжке или когда вы идете на избирательный участок, чтобы проголосовать. Какой бы скучной ни была ваша повседневная жизнь, есть большая вероятность, что время от времени у вас будет возможность проявить героизм: вы можете спасти кого-то от утопления или (что более вероятно) вы можете благородно умереть в бою. Вы являетесь винтиком в машине, если работаете в организованной группе, например, в армии или горнодобывающей промышленности. Наука увеличила долю вашей жизни, в которой вы являетесь винтиком, до такой степени, что ставит под угрозу то, что вам причитается как герою или как обычному человеку. Задача современного защитника демократии состоит в том, чтобы выработать политическую философию, которая позволит избежать этой опасности.
В хорошей социальной системе каждый человек будет одновременно и героем, и обычным человеком, и винтиком, в максимально возможной степени, хотя, если он в исключительной степени является одним из них, то две другие его роли могут быть уменьшены. Как герой, человек должен иметь возможность проявлять инициативу; Как обычный человек, он должен иметь безопасность; Как винтик, он должен быть полезен. Нация не может достичь большого совершенства только с помощью одного из них. В Польше до раздела все были героями (по крайней мере, все дворяне); Средний Запад – это родина простого человека; а в России все вне Политбюро – винтики. Ни один из этих трех пунктов не является вполне удовлетворительным.
Теория шестеренки, хотя и осуществима с точки зрения механики, является для человека самой разрушительной из трех. Шестеренка, говорили мы, должна быть полезной. Да, но полезной для чего? Нельзя сказать, что полезной для поощрения инициативы, так как менталитет винтика противоположен менталитету героя. Если вы говорите, что она полезна для счастья обычного человека, вы подчиняете машину ее влиянию на человеческие чувства, то есть отказываетесь от теории шестеренок. Обосновать теорию шестеренки можно только поклонением машине. Вы должны сделать машину самоцелью, а не средством для того, что она производит. Тогда люди становятся рабами лампы в «Тысяче и одной ночи». Уже не имеет значения, что производит машина, хотя в целом бомбы будут предпочтительнее продуктов питания, потому что для их производства требуются более сложные механизмы. Со временем люди придут молиться машине: «Всемогущая и милосердная Машина, мы заблуждались и сбивались с путей Твоих, как винты Йоста; Мы положили те гайки, которые нам не следовало бы положить, и мы пропустили те гайки, которые мы должны были положить, и в нас нет никакой четкости» и так далее.
Так уж не пойдет. Идолопоклонство перед машиной – это мерзость. Машина, как объект обожания, является современной формой сатаны, а поклонение ей — современным дьяволизмом.
Не то чтобы я хотел, подобно эревонцам (Erewhonians), запретить машины. Египтяне поклонялись быкам, что, по нашему мнению, было ошибкой, но мы не запрещаем на этом основании быков. Только когда Машина занимает место Бога, я возражаю против нее. Что бы ни было механическим, ценности таковыми не являются, и это то, что ни один политический философ не должен забывать.
Но пора покончить с этими приятными фантазиями и вернуться к теме демократии.
Главная мысль заключается в следующем: научная техника, делая общество более органичным, увеличивает степень того, что индивидуум является винтиком; если мы хотим, чтобы это не было злом, необходимо найти способы не допустить, чтобы он был просто винтиком. Это означает, что инициатива должна сохраняться, несмотря на организованность. Но большинство инициатив будут носить характер, который в широком смысле можно назвать "политическим", то есть они будут заключаться в рекомендациях относительно того, что должна делать та или иная организация. И чтобы была возможность для такого рода инициатив, организации должны, насколько это возможно, управляться демократическим путем. Более того, федеральный принцип должен быть реализован настолько далеко, чтобы каждый энергичный человек мог надеяться повлиять на правительство той социальной группы, членом которой он является.
Демократия в настоящее время не достигает своей цели из-за обширности вовлеченных в нее избирателей. Предположим, вы американец, которого интересуют президентские выборы. Если вы сенатор или конгрессмен, вы можете оказывать значительное влияние, но шансы на то, что вы не являетесь ни тем, ни другим, составляют примерно 100 000 к одному. Если вы приходской политик, вы можете что-то сделать. Но если вы обычный гражданин, вы можете только голосовать. И я не думаю, что когда-либо были президентские выборы, на которых воздержание одного человека изменило бы результат. И поэтому вы чувствуете себя таким же бессильным, как если бы вы жили при диктатуре. Вы, конечно, совершаете классическую ошибку больших чисел, но сознание большинства людей работает именно так.
В Англии все не так плохо, потому что нет выборов, на которых вся нация была бы одним избирательным округом. В 1945 году я работал на кандидата, получившего большинство в сорок шесть голосов, а это значит, если моя работа обратила в свою веру двадцать четыре человека, то результат стал другим, чем если бы я бездействовал. Если бы Лейбористская партия получила большинство в парламенте в один голос, я мог бы считать себя очень важным; но как бы то ни было, я должен был довольствоваться удовольствием быть на стороне победителей.
Было бы лучше, если бы люди интересовались местной политикой, но, к сожалению, мало кто это делает. И это не удивительно, поскольку большинство важных вопросов решаются на национальном, а не на местном уровне. Приходится сожалеть, что в наше время так мало гражданской гордости. В средние века каждый город стремился к превосходству в великолепии своего собора, и мы до сих пор извлекаем выгоду из этого результата. В наше время Стокгольм испытывал такое же чувство по отношению к своей ратуше, которая великолепна. Но английские большие города, похоже, не испытывают такого чувства.
В промышленности есть место для значительной деволюции. Лейбористская партия в течение многих лет выступала за национализацию железных дорог, и большинство железнодорожников поддерживало партию в этом. Но сейчас многие из них обнаруживают, что государство , в конце концов, не так уж сильно отличается от частной компании. Оно столь же далеко, и при консервативном правительстве оно, скорее всего, будет в плохих отношениях с профсоюзами. На самом деле национализация должна быть дополнена мерой ограниченного самоуправления для железных дорог, при этом железнодорожное руководство должно избираться работниками демократическим путем.
Во всех федеральных системах общим принципом должно быть разделение дел каждого входящего в их состав органа на внутренние дела и внешние дела, при этом органы, входящие в их состав, имеют свободный контроль над своими внутренними делами, а федеральный орган обладает полномочиями в вопросах, которые являются внешними делами для компонентов, но не для него. Он, в свою очередь, должен стать частью более широкой федерации, и так далее, пока мы не достигнем мирового правительства, которое в настоящее время (до контакта с иным разумом) не будет заниматься иностранными (внешними) делами. Конечно, не всегда легко решить, является ли тот или иной вопрос чисто местным или нет, но это будет вопрос для судов общей юрисдикции, как в Америке и Австралии.
Этот принцип должен применяться не только географически, но и профессионально. В прежние времена, когда путешествия были медленными, а дороги часто непроходимыми, географическое положение было более важным, чем сейчас. Теперь, особенно в такой маленькой стране, как наша, не было бы никаких трудностей в том, чтобы распределить некоторые правительственные функции между такими органами, как профсоюзы, которые классифицируют людей по их роду занятий, а не по месту жительства. Внешние связи отрасли – это доступ к сырью, количеству и цене готовой продукции. Эти она не должна контролировать. Но все остальное она должна решать сама.
В такой системе было бы гораздо больше возможностей для индивидуальной инициативы, чем сейчас, хотя централизованный контроль оставался бы там, где это необходимо. Конечно, во время войны этой системе было бы трудно работать, и до тех пор, пока существует неминуемая опасность войны, невозможно вырваться из-под власти государства, за исключением очень ограниченной степени. Главным образом, война является причиной чрезмерной мощи современных государств, и до тех пор, пока страх перед войной не будет устранен, неизбежно, что все должно быть подчинено краткосрочной эффективности. Но я счел нужным на мгновение подумать о мире, каким он может быть, когда мировое правительство положит конец нынешнему кошмарному страху войны.
В дополнение к тому виду федерализма, о котором я говорил, существует, для определенных целей, несколько иной метод, который может оказаться полезным. Это метод органов, которые, хотя и являются частью государства, обладают весьма значительной степенью независимости. Таковы, например, университеты, Королевское общество, Би-би-си и администрация Лондонского порта. Бесперебойная работа таких организаций зависит от определенной степени однородности сообщества. Если бы в Королевском обществе или Би-би-си большинство составляли коммунисты, парламент, без сомнения, ограничил бы их свободы. Но в настоящее время оба они обладают значительной автономией, что весьма желательно. Я рад отметить, что наши старые университеты, управляемые людьми, уважающими науку, гораздо более либеральны по отношению к выдающимся коммунистам, чем университеты Америки, в которых ученые люди не имеют права голоса в правлении.
Особенность искусства и литературы в современном мире заключается в том, что те, кто ими занимается, сохраняют индивидуальную свободу прежних времен и практически не затрагиваются научной техникой, если только они не вовлечены в кинематограф. Это в большей степени относится к авторам, чем к художникам, потому что по мере того, как частные состояния истощаются, художники становятся все более зависимыми от покровительства государственных органов. Но если художник готов умереть с голоду, ничто не может помешать ему сделать все, что в его силах. Однако положение как художников, так и авторов шаткое. В России они уже просто лицензированные подхалимы. В противном случае, в скором времени, с введением воинской повинности, никому не будет позволено заниматься литературой или живописью, если он не сможет заставить двенадцать судей или служителей культа засвидетельствовать свою компетентность. Я не совсем уверен, что эстетический вкус этих достойных людей всегда будет безупречным.
Свобода, в старомодном смысле, гораздо важнее по отношению к ментальным, чем к материальным благам. Причина проста: в том, что касается умственных благ, то, чем обладает один человек, не отнимается у других людей, тогда как в случае с материальными благами дело обстоит иначе. Когда приходится делить ограниченный запас, скажем, продовольствия, очевидным принципом является справедливость. Это не означает полного равенства: моряку нужно больше пищи, чем прикованному к постели старику. Принцип должен заключаться в том, чтобы, говоря словами старого лозунга, «каждому по потребностям». Здесь, однако, есть одна трудность, про которую много говорят противники социализма; Это стимул. При капитализме стимулом является страх перед голодом, при коммунизме — страх перед суровыми полицейскими наказаниями. Ни то, ни другое не совсем то, чего хочет демократический социалист. Но я не думаю, что промышленность может эффективно работать только благодаря общественному духу; В обычное время необходимо что-то более личное. Лично я считаю, что мотив коллективной прибыли может и должен сочетаться с социализмом. Возьмем, к примеру, добычу угля. Государство должно в начале каждого года решать, по каким ценам оно готово платить за уголь различного качества. Методы добычи должны быть оставлены на усмотрение промышленности. Каждое техническое усовершенствование приведет к увеличению количества угля или уменьшению количества работы для шахтеров. Мотив прибыли в новой форме сохранится, но без прежних пороков. Путем передачи полномочий можно было бы сделать так, чтобы мотив действовал на каждой шахте.
Что касается ментальных благ, то здесь не важны ни справедливость, ни стимулы; важна возможность. Возможность, конечно, включает в себя возможность остаться в живых, и в этой степени она включает в себя материальные блага. Но большинство людей, обладающих огромной творческой силой, не заинтересованы в том, чтобы разбогатеть, поэтому им будет достаточно скромного существования. И если этих людей предадут смерти, как Сократа, когда их работа будет выполнена, это никому не причинит вреда. Но большой вред наносится, если в течение их жизни их работе препятствует власть, даже если это препятствие принимает форму навязывания им почестей в качестве платы за соответствие. Ни одно общество не может быть прогрессивным без бунтарской закваски, а современные технологии все больше и больше усложняет задачу быть бунтарем.
Сложность проблемы очень велика. Что касается науки, я не думаю, что возможно какое-либо полное решение. Вы не можете работать в ядерной физике в Америке, если вы не ортодоксальны в политическом отношении; вы не можете работать в любой науке в России, если вы не ортодоксальны не только в политике, но и в науке, а ортодоксальность в науке означает принятие всех необразованных сталинских предрассудков. Трудность возникает из-за огромного количества научного аппарата. Существует или когда-то существовал закон, согласно которому, когда на человека подают в суд за долги, он не должен лишаться орудий своего ремесла, но когда его холодильные машины стоят много миллионов фунтов, ситуация сильно отличается от ситуации ремесленника восемнадцатого века.
Я не думаю, что при нынешнем состоянии мира какое-либо правительство можно обвинить в том, что оно требует от физиков-ядерщиков политической ортодоксии. Если бы Гай Фокс потребовал порох на том основании, что это один из инструментов его ремесла, я думаю, что правительство Джеймса Л. отнеслось бы к этой просьбе несколько холодно, и это с еще большей силой относится к физикам-ядерщикам нашего времени: правительства должны требовать каких-то гарантий относительно того, кого они собираются взорвать. Но нет никаких оснований требовать научной ортодоксии. К счастью, в науке довольно легко оценить способности человека. Таким образом, можно действовать по принципу, что ученому должны быть предоставлены возможности пропорционально его способностям, а не его научной ортодоксии. Я думаю, что в целом в Западной Европе этот принцип достаточно хорошо соблюдается. Но его соблюдение ненадежно и может легко прекратиться во время острых научных споров.
В искусстве и литературе проблема иная. С одной стороны, свобода более возможна, потому что от властей не просят предоставить дорогостоящую аппаратуру. Но с другой стороны, заслуги оценить гораздо сложнее. Старшее поколение художников и писателей почти всегда ошибается относительно молодого: ученые мужи почти всегда осуждают новых людей, которые впоследствии оцениваются как обладающие выдающимися заслугами. По этой причине такие органы, как Французская академия или Королевская академия, бесполезны, если не вредны. Не существует мыслимого метода, с помощью которого общество могло бы признать художника до тех пор, пока он не состарится и большая часть его работ не будет завершена. Сообщество может только дать возможность и терпимость. Едва ли можно ожидать, что общество будет разрешать каждому человеку, который говорит, что он хочет рисовать, и поддерживать его мазни, какими бы отвратительными они ни были. Я думаю, что единственное решение состоит в том, чтобы художник обеспечивал себя работой, отличной от искусства, до тех пор, пока он не получит звания рыцаря (признания). Он должен искать плохо оплачиваемую работу на полставки, вести аскетичный образ жизни, а в свободное время заниматься творчеством. Возможны и менее трудные решения: драматург может быть актером, композитор – исполнителем. Но в любом случае художник или писатель должен, пока он молод, держать свое творчество вне экономической машины и зарабатывать на жизнь трудом, ценность которого очевидна для властей. Ибо, если его творчество дает ему официальные средства к существованию, то оно будет затруднено и ослаблено невежественной цензурой властей. Самое большее, на что можно надеяться — а это очень много, — это на то, что человек, который хорошо делает работу, не будет наказан за нее.
Создание утопий презиралось как глупое убежище тех, кто не мог смотреть в лицо реальному миру. Но в наше время социальные перемены происходили так быстро и в значительной степени вдохновлялись утопическими устремлениями, что стало более необходимым, чем раньше, рассматривать мудрость или немудрость господствующих устремлений. Маркс, хотя и высмеивал утопистов, сам был одним из них, как и его ученик Ленин. Ленину выпала почти уникальная привилегия построить свою утопию в великом и могущественном государстве; он был ближайшим из известных истории приближений к платоновскому царю-философу. Я думаю, что тот факт, что результат неудовлетворительный, объясняется главным образом интеллектуальными ошибками Маркса и Ленина, которые остаются интеллектуальными, хотя и имеют эмоциональный источник в диктаторском характере этих двух людей. Западных демократов постоянно обвиняют, даже многие из их друзей, в том, что у них нет вдохновляющей и последовательной доктрины, с помощью которой они могли бы противостоять коммунизму. Я думаю, что с этим вызовом Запад справится. Поэтому я повторю, хотя и в менее аргументированной форме, концепцию хорошего общества, которой, по моему мнению, должен руководствоваться демократический социализм.
В хорошем обществе человек должен: 1) быть полезным, 2) быть максимально защищенным от незаслуженного несчастья, 3) иметь возможность проявлять инициативу во всех отношениях, не наносящих положительного вреда другим. Ни один из этих трех пунктов не является абсолютным. Сумасшедший не может быть полезным, но и не должен быть наказан за это. Во время войны незаслуженные несчастья неизбежны. Во времена великого общественного бедствия даже величайшему художнику, возможно, придется отказаться от своей работы, чтобы бороться с пожаром, наводнением или эпидемией. Наши три условия являются общими указаниями, а не абсолютными императивами.
(А) Когда я говорю, что человек должен быть «полезным», я имею в виду его отношение к обществу и принимаю суждение общества о том, что полезно. Если человек является великим поэтом или адвентистом седьмого дня, он может думать, что самое полезное, что он может сделать, это написать стихи или проповедовать, что суббота должна соблюдаться в субботу. Но если общество не согласится с ним, он должен найти какой-нибудь способ заработать себе на жизнь, который, по общему признанию, будет полезным, и ограничить часы досуга своей деятельностью в качестве поэта или миссионера.
(Б) Безопасность была одной из главных целей британского социального законодательства со времен Ллойд Джорджа. Нетрудоустройство, болезнь и старость не заслуживают наказания, и им не должно быть позволено причинять страдания, которых можно избежать. Общество имеет право требовать работы от тех, кто трудоспособен, но оно также обязано поддерживать всех тех, кто хочет работать, независимо от того, действительно ли они способны работать или нет. Безопасность имеет и юридические аспекты: человек не должен подвергаться произвольному аресту или конфискации его имущества без судебной или законодательной санкции.
(В) Возможность проявлять инициативу – дело более сложное, но не менее важное. Полезность и безопасность составляют основу теоретического обоснования социализма, но без возможности проявить инициативу социалистическое сообщество могло бы иметь мало достоинств. Прочтите «Государство» Платона и «Утопию» Мора, обе социалистические работы, и представьте, что вы живете в обществе, изображенном в каждым из них. Вы увидите, что скука доведет вас до самоубийства или бунта. Человек, который никогда не испытывал безопасности, может думать, что она его удовлетворит, но на самом деле — если позаимствовать аналогию из альпинизма — это всего лишь базовый лагерь, с которого могут начинаться опасные восхождения. Стремление к опасностям и приключениям глубоко укоренилось в человеческой природе, и никакое общество, игнорирующее его, не может долго оставаться стабильным.
Демократическое научное общество, требуя служения и обеспечивая безопасность, запрещает или препятствует многим личным инициативам, которые возможны в менее хорошо регулируемом мире. Восемьдесят лет назад Вандербильт и Джей Кан претендовали на право собственности на железную дорогу Эрика; У каждого был печатный станок, чтобы доказать, сколько акций ему принадлежит; У каждого из них был отряд коррумпированных судей, готовых вынести любое законное решение, которое от них потребуется; Каждый из них имел физический контроль над частью подвижного состава. В определенный день один запускал поезд на одном конце линии, другой — на другом; поезда встретились посередине; Каждая из них была полна наемных браво, и две банды сражались шесть часов. Очевидно, что Вандербильт и Джей Гулд получили огромное удовольствие; Так же поступили и браво; то же самое сделала вся американская нация, за исключением тех, кто хотел использовать железную дорогу Эри. То же самое сделал и я, когда прочитал об этом деле. Тем не менее, дело было сочтено скандальным. В наши дни порыв к таким наслаждениям вынужден искать удовлетворения в создании водородных бомб, что одновременно и более вредно, и менее эмоционально удовлетворительно. Если мы хотим, чтобы в мире когда-нибудь наступил мир, он должен найти способы сочетать мир с возможностью неразрушительных приключений.
Решение заключается в том, чтобы предоставить возможности для проведения конкурсов, которые не проводятся насильственными методами. Это одно из величайших достоинств демократии. Если вы ненавидите социализм или капитализм, вы не можете убить мистера Эттли или мистера Черчилля; вы можете выступать с предвыборными речами или, если это вас не удовлетворяет, быть избранным в парламент. До тех пор, пока сохраняются старые либеральные свободы, вы можете заниматься пропагандой того, что вас волнует. Такой деятельности достаточно, чтобы удовлетворить боевые инстинкты большинства мужчин. Творческие порывы , которые не являются боевыми, как, например, у художника и писателя, не могут быть удовлетворены таким образом, и для них единственным решением в социальном государстве является свобода использовать свой досуг по своему усмотрению. Это единственное решение, потому что такая деятельность иногда чрезвычайно ценна, но общество не имеет возможности судить в каждом конкретном случае, является ли работа художника или писателя бесполезной или демонстрирует бессмертную гениальность. Поэтому такая деятельность не должна систематизироваться или контролироваться. Какая-то часть жизни — возможно, самая важная часть — должна быть предоставлена спонтанному действию индивидуального импульса, ибо там, где все является системой, наступит умственная и духовная смерть.