Science and War

Глава 5. Наука и война

Связь науки с войной постепенно становилась все более и более тесной. Все началось с Архимеда, который помог своему двоюродному брату, тирану Сиракуз, защитить этот город от римлян в 212 году до нашей эры. В «Жизни Марцелла» Плутарха есть очень романтичный и, очевидно, в значительной степени мифический рассказ о военных машинах, изобретенных Архимедом. Цитирую Норта.

(До начала войны)
Царь умолял его сделать ему несколько машин для штурма и обороны во время всевозможных осад и штурмов. Поэтому Архимед сделал ему много машин, но царь Гиерон никогда не занимал ни одной из них, потому что большую часть своего времени правил в мирное время, без войн. Но это снабжение и снабжение машинами сослужили сиракузянам чудесную службу в то время (когда Сиракузы были осаждены). Когда Архимед взялся за управление своими машинами и отпустил их, в воздух полетели бесчисленные выстрелы и чудесные огромные камни с невероятным шумом и силой внезапно обрушились на пехотинцев, пришедших штурмовать город с суши, и сокрушили и разорвали на куски всех, кто встречался против них. В каком бы месте они ни зажигали, ни одно земное тело не могло устоять перед насилием такой тяжести, так что все их ряды были удивительно беспорядочны. Что же касается галер, которые совершали нападение с моря, то некоторые из них были затоплены длинными кусками дерева, которые внезапно с силой своих двигателей были переброшены через стены на их галеры и таким образом потопили их своим непомерным весом. Другие, поднятые за носы железными руками и крюками, сделанными наподобие журавлиных клювов, погружали своих· какает в море. Другие, будучи захвачены какими-то машинами, прикрепленными внутри, одна противоположная друг другу, заставляли их вращаться в воздухе, как вихрь, и таким образом бросали их на скалы у стен и раскалывали их всех на слесарей, к великой добыче и убийству людей, находившихся в них. А иногда корабли и галеры так сильно поднимало из воды, что было страшно смотреть, как они зависали и переворачивались в воздухе, пока, выбрасывая своих людей из них через люки, кто здесь, кто там, в результате этого ужасного поворота, они не оказывались в воде. в конце концов они окажутся пустыми и разобьются о стены или снова упадут в море, когда машина их бросит.

Однако, несмотря на всю эту научную технику, римляне одержали победу, и Архимед был убит простым пехотинцем. Можно себе представить ликование римских вояк при виде доказательства того, что эти новомодные устройства длинноволосых ученых в очередной раз были побеждены старыми, испытанными традиционными силами, с помощью которых создавалось величие империи.
Тем не менее, наука продолжала играть решающую роль в войне. Греческий огонь поддерживал существование Византийской империи на протяжении веков. Артиллерия разрушила феодальную систему и, сделав английскую стрельбу из лука устаревшей, создала миф о Жанне д'Арк. Величайшие люди эпохи Возрождения зарекомендовали себя сильным мира сего своим искусством в научной войне. Когда Леонардо хотел получить работу от герцога Миланского, он написал герцогу длинное письмо о своих улучшениях в фортификационном искусстве, и в последнем предложении кратко упомянул, что он также может немного рисовать. Он получил работу, хотя я сомневаюсь, что герцог дочитал до последнего предложения. Когда Галилей хотел поступить на службу к великому герцогу Тосканскому, он полагался на свои расчеты траекторий пушечных ядер. Во время Французской революции те деятели науки, которые не были гильотинированы, были обязаны своей неприкосновенностью своему вкладу в военные усилия. Я знаю только один случай другого подхода. Во время Крымской войны с Фарадеем консультировались по поводу применения отравляющего газа. Он ответил, что это вполне осуществимо, но его следует осудить по соображениям гуманности. В те неэффективные дни его мнение преобладало. Но это было давно.
Крымскую войну Кинглейк (Kinglake, A. W, «The invasion of the Crimea: its origin and an account of its progress down to the death of Lord Raglan») все еще мог бы воспевать романтическим языком эпохи рыцарства, но современная война — это совсем другое дело. Несомненно, есть еще доблестные офицеры и храбрецы, которые умирают благородно по старинному обычаю, но важны не они. Один физик-ядерщик стоит больше, чем многие дивизии пехоты. И если не брать в расчет применение новейшей науки, то успех в войне обеспечивают не героические армии, а тяжелая промышленность. Возьмем, к примеру, успех США после Перл-Харбора. Ни одна нация никогда не проявляла большего героизма, чем японцы, но они потерпели поражение от американской промышленной производительности. Именно в стали, нефти и уране, а не в воинственном пыле, современные нации должны искать победу в войне.
Современная война до сих пор не была более разрушительной для жизни, чем война менее научной эпохи, поскольку увеличение сроков производства оружия было компенсировано улучшением медицины и гигиены. До недавнего времени эпидемия почти всегда оказывалась гораздо более смертоносной, чем вражеские действия. Когда Сеннахирим осадил Иерусалим, 185 000 человек из его армии погибли за одну ночь, "и когда они встали рано утром, то увидели, что все они мертвы" (4 Царств XIX, 35). Чума в Афинах во многом определила исход Пелопоннесской войны. Многочисленные войны между Сиракузами и Карфагеном обычно заканчивались эпидемией. Барбаросса, наголову разгромив Лангобардскую лигу, потерял почти всю свою армию от болезней и вынужден был тайно вернуться через Альпы. Смертность (mortality rate) в таких кампаниях была намного выше, чем в двух великих войнах нашего века. Я не говорю, что в будущих войнах будет такой же низкий уровень потерь, как в двух предыдущих; Это вопрос, к которому я вскоре вернусь. Я говорю только то, чего многие не понимают, что до сих пор наука не делала войну более разрушительной.
Есть, однако, и другие аспекты, в которых зло войны значительно возросло. С 1792 по 1815 год Франция находилась в состоянии почти непрерывной войны и в конце концов потерпела полное поражение, но население Франции после 1815 года не пострадало ни от чего, сравнимого с тем, что было пережито во всей Центральной Европе с 1945 года. Современная нация, находящаяся в состоянии войны, более организована, более дисциплинирована и более полностью сосредоточена на усилиях по обеспечению победы, чем это было возможно в доиндустриальные времена; следствием этого является то, что поражение становится более серьезным, более дезорганизующим, более деморализующим для населения в целом, чем это было во времена Наполеона.
Но даже в этом отношении нельзя сделать общее правило. Некоторые войны в прошлом были столь же дезорганизующими и разрушительными для цивилизации опустошенных районов, как Вторая мировая война. Северная Африка так и не вернулась к тому уровню процветания, которым она пользовалась при римлянах. Персия так и не оправилась от монголов, а Сирия от турок. Всегда существовало два вида войн: те, в которых побежденные терпели бедствия, и те, в которых они испытывали только неудобства. К сожалению, мы, похоже, вступаем в эпоху, когда войны относятся к первому типу. Атомная бомба, а тем более водородная бомба, вызвали новые страхи, повлекшие за собой новые сомнения относительно влияния науки на человеческую жизнь. Некоторые выдающиеся авторитеты, включая Эйнштейна, указывали на то, что существует опасность исчезновения всего живого на этой планете. Я сам не думаю, что это произойдет в следующей войне, но я думаю, что это вполне может произойти во второй (next but one), если она произойдет. Если это ожидание верно, то в течение ближайших пятидесяти лет или около того нам придется выбирать между двумя альтернативами. Либо мы должны позволить человечеству уничтожить себя, либо мы должны отказаться от некоторых свобод, которые нам очень дороги, особенно от свободы убивать чужеземцев, когда мы чувствуем к этому расположение. Я думаю, что вполне вероятно, что человечество выберет свое собственное истребление в качестве предпочтительной альтернативы. Выбор будет сделан, конечно, путем убеждения самих себя, что он не сделан, так как (так скажут милитаристы с обеих сторон) победа правых неизбежна без риска всеобщей катастрофы. Возможно, мы живем в последний век человечества, и если это так, то именно науке оно обязано своим вымиранием.
Однако, если человеческая раса решит позволить себе продолжать жить, ей придется внести очень радикальные изменения в свой образ мышления, чувств и поведения. Мы должны научиться не говорить: «Никогда! Лучше смерть, чем бесчестье». Мы должны научиться подчиняться закону, даже если он навязывается чужеземцами, которых мы ненавидим и презираем и которые, как мы считаем, слепы ко всем соображениям праведности. Рассмотрим несколько конкретных примеров. Евреи и арабы должны будут согласиться на то, чтобы подчиниться арбитражу; если решение будет вынесено не в пользу евреев, президент Соединенных Штатов должен будет обеспечить победу партии, которой он противостоит, поскольку, если он поддержит международный авторитет, он потеряет голоса евреев в штате Нью-Йорк. С другой стороны, если решение будет вынесено в пользу евреев, магометанский мир будет возмущен и будет поддержан всеми остальными недовольными. Или, возьмем другой пример, Эйре потребует права угнетать протестантов Ольстера, и в этом вопросе Соединенные Штаты поддержат Эйре, в то время как Великобритания поддержит Ольстер. Может ли международный орган пережить такие разногласия? Еще раз: Индия и Пакистан не могут договориться о Кашмире, поэтому одна из них должна поддерживать Россию, а другая – США. Любому, кто является заинтересованной стороной в одном из этих споров, будет очевидно, что этот вопрос гораздо важнее, чем продолжение жизни на нашей планете. Поэтому надежда на то, что человеческая раса позволит себе выжить, несколько призрачна.
Но для того, чтобы человеческая жизнь продолжалась вопреки науке, человечеству придется научиться дисциплинировать страсти, для чего в прошлом не было необходимости. Люди должны будут подчиниться закону, даже если они считают его несправедливым и неправильным. Нации, убежденные в том, что они требуют только элементарного правосудия, должны будут смириться, когда нейтральная власть (стоящая над ними) откажет им в этом требовании. Я не говорю, что это легко; я не пророчествую, что это произойдет; я говорю только, что если этого не произойдет, то человеческий род погибнет, и погибнет в результате науки.
В течение пятидесяти лет должен быть сделан четкий выбор, выбор между Разумом и Смертью. А под «разумом» я имею в виду готовность подчиняться закону, объявленному международной властью (правительством). Я боюсь, что человечество может выбрать Смерть. Надеюсь, я ошибаюсь.