Can a Scientific Society Be Stable?

Глава 7. Может ли научно устроенное общество быть стабильным?

(Эта глава была впервые подготовлена в качестве лекции Ллойда Робертса, прочитанной в Королевском медицинском обществе в Лондоне 29 ноября 1949 года.)
В этой заключительной главе я хочу рассмотреть чисто научный вопрос, а именно: может ли общество, в котором мышление и техника являются научными, существовать в течение длительного периода, как, например, существовал Древний Египет, или же оно необходимо содержит в себе силы, которые должны привести либо к разложению, либо к взрыву?
Я начну с объяснения вопроса, который меня интересует. Я называю общество «научным» в той степени, в которой научное знание и техника, основанная на этом знании, влияют на его повседневную жизнь, экономику и политическую организацию. Это, конечно, вопрос степени. Наука на ранних стадиях своего развития имела мало социальных последствий, за исключением небольшого числа ученых людей, которые проявляли к ней интерес, но в последнее время она преображает обычную жизнь со все возрастающей скоростью.
Я использую слово «стабильный» в том смысле, в каком оно используется в физике. Волчок «стабилен» до тех пор, пока он вращается со скоростью, превышающей определенную; Затем он становится неустойчивым и вертушка падает. Атом, который не является радиоактивным, является «стабильным» до тех пор, пока им не завладеет физик-ядерщик. Звезда «стабильна» миллионы лет, а затем однажды взрывается. Именно в этом смысле я хочу спросить, является ли общество, которое мы создаем, «стабильным».
Хочу подчеркнуть, что вопрос, который я задаю, носит сугубо фактический (практический) характер. Я не рассматриваю, что лучше: быть стабильным или нестабильным, это вопрос ценностей, и он находится за пределами научной дискуссии. Я спрашиваю, вероятно или маловероятно, что общество будет упорствовать в том, чтобы быть научным. Если это так, то оно почти неизбежно должно становиться все более и более научным, поскольку будут накапливаться новые знания. Если это не так, то может произойти либо постепенное затухание, подобное охлаждению Солнца при выгорании, либо насильственное превращение, подобное тому, которое вызывает появление новых звезд на небе. Первое проявится в истощении, второе — в революции или неудачной войне.
Проблема крайне любопытная, как выясняется, когда мы рассматриваем временную шкалу. Астрономы говорят нам, что, по всей вероятности, Земля будет оставаться пригодной для жизни в течение многих миллионов лет. Человек существует уже около миллиона лет. Поэтому, если все пойдет хорошо, его будущее должно быть неизмеримо длиннее, чем его прошлое.
Вообще говоря, мы находимся в середине гонки между человеческим мастерством в отношении средств и человеческой глупостью в отношении целей. При достаточной глупости в том, что касается целей, всякое увеличение мастерства, необходимое для их достижения, идет ко вреду. Человеческий род дожил до сих пор благодаря невежеству и некомпетентности; Но, учитывая знания и компетентность в сочетании с глупостью, не может быть никакой уверенности в выживании. Знание – это сила, но это сила для зла в той же мере, что и для добра. Из этого следует, что до тех пор, пока люди не будут возрастать в мудрости так же, как и в знании, возрастание знания будет умножением печали.

ПРИЧИНЫ НЕСТАБИЛЬНОСТИ
Возможные причины нестабильности можно сгруппировать в три группы: физические, биологические и психологические. Начну с физических причин.
Физические
Как промышленность, так и сельское хозяйство во все возрастающей степени развиваются таким образом, что мировой капитал природных ресурсов растрачивается. В сельском хозяйстве так было всегда с тех пор, как человек впервые возделывал почву, за исключением таких мест, как долина Нила, где были очень исключительные условия. В то время как население было немногочисленным, люди просто переезжали, когда их прежние поля становились неудовлетворительными. Затем было обнаружено, что трупы можно использовать в качестве удобрений, и человеческие жертвоприношения стали обычным явлением. Это давало двойное преимущество: увеличивало урожайность и уменьшало количество прокармливаемых ртов; тем не менее, этот метод не одобрялся, и его место заняла война. Войны, однако, не были настолько разрушительными для человеческой жизни, чтобы предотвратить страдания выживших, и истощение почвы продолжалось с постоянно возрастающей скоростью вплоть до наших дней. Наконец, создание Пыльного котла (Dust Bowl) в Соединенных Штатах привлекло внимание к этой проблеме. Теперь известно, что нужно сделать, чтобы мировые запасы продовольствия не сократились катастрофически. А вот будет ли сделано то, что нужно, – вопрос весьма сомнительный. Спрос на продовольствие так высок, а непосредственная прибыль так велика, что только сильное и разумное правительство может провести в жизнь требуемые меры; и во многих частях мира правительства не являются одновременно сильными и умными. Я пока игнорирую демографическую проблему, которую я сейчас рассмотрю. Сырье, в конечном счете, представляет собой такую же серьезную проблему, как и сельское хозяйство. Корнуолл (Cornwall) производил олово с финикийских времен до самого последнего времени; теперь олово Корнуолла исчерпано. Мир с легким сердцем довольствуется наблюдением за тем, что в Малайе есть олово, забывая о том, что оно тоже скоро будет израсходовано. Рано или поздно все легкодоступное олово будет израсходовано, и то же самое верно для большинства видов сырья. Наиболее актуальным, на данный момент, является нефть. Без нефти нация не может при наших теперешних технологиях процветать в промышленном отношении или защищаться в войне. Запасы быстро истощаются и будут еще быстрее израсходованы в войнах, которые следует ожидать за обладание теми запасами, которые останутся. Конечно, мне скажут, что атомная энергия заменит нефть в качестве источника энергии. Но что произойдёт, когда весь имеющийся уран и торий сделают своё дело по уничтожению людей и рыб?
Неоспоримым фактом является факт, что промышленность и сельское хозяйство в той мере, в какой оно использует искусственные удобрения, зависят от незаменимых материалов и источников энергии. Без сомнения, наука будет открывать новые источники по мере необходимости, но это будет связано с постепенным уменьшением урожайности данного количества земли и труда, и во всяком случае является по существу временным средством. Мир жил за счет капитала, и до тех пор, пока он остается индустриальным, он должен продолжать это делать. Это неизбежный, хотя, возможно, и довольно отдаленный источник нестабильности в научном обществе.
Биологические
Теперь я перехожу к биологическим аспектам нашего вопроса. Если мы оцениваем биологический успех вида по его численности, то следует признать, что человек добился самых замечательных успехов. На заре своего существования человек, должно быть, был очень редким видом. Два его больших преимущества — способность использовать руки для манипулирования инструментами и способность передавать опыт и изобретения с помощью языка — медленно накапливаются: сначала было мало инструментов и мало знаний для передачи; более того, никто не знает, на каком этапе развивался язык. Как бы то ни было, было три великих достижения, благодаря которым человеческое население земного шара увеличилось. Во-первых, это приручение животных, ставших домашними; во-вторых, принятие земледелия; и третья – промышленная революция. Благодаря этим трем достижениям люди стали неизмеримо более многочисленными, чем любой вид крупных диких животных. Овцы и крупный рогатый скот обязаны своей многочисленностью заботе человека; как конкуренты человеку, крупные млекопитающие не имеют никаких шансов, как это видно из фактического вымирания буйволов.
С трепетом я продвигаю свой следующий тезис, который заключается в следующем. Медицина не может, кроме как в течение короткого периода времени, увеличить население мира. Без сомнения, если бы медицина в XIV веке знала, как бороться с Черной смертью, население Европы во второй половине XIV века было бы больше, чем сейчас. Но этот недостаток вскоре был восполнен до мальтузианского уровня естественным приростом. В Китае европейские и американские медицинские миссии делают многое для снижения уровня младенческой смертности; cледствием этого является то, что все больше детей мучительно умирают от голода в возрасте пяти-шести лет. Польза для человечества весьма сомнительна. За исключением тех мест, где рождаемость низкая, население в конечном счете зависит от продовольственного снабжения и ни от чего другого. В западном мире падение рождаемости на время опровергло учение Мальтуса. Но до недавнего времени эта доктрина была верна во всем мире и до сих пор верна в густонаселенных странах Востока.
Что сделала наука для увеличения населения? Во-первых, благодаря машинам, удобрениям и усовершенствованным породам она увеличила урожайность с акра и выход с человека на час труда. Это прямой эффект. Но есть и другое, возможно, более важное, по крайней мере, на данный момент. Благодаря совершенствованию транспортных средств стало возможным для одного региона производить избыток продовольствия, в то время как другой — избыток промышленных продуктов или сырья. Это дает возможность, как, например, в нашей собственной стране, чтобы регион содержал больше населения, чем могли бы прокормить его собственные продовольственные ресурсы. Предполагая свободное передвижение людей и товаров, необходимо, чтобы весь мир производил достаточное количество продовольствия для населения всего мира, при условии, что регионы с дефицитным производством продовольствия могут предложить что-то, что регионы избыточного производства продовольствия готовы принять в обмен на продовольствие. Но это условие может потерпеть неудачу в плохие времена. В России после Первой мировой войны крестьяне имели для себя ровно столько продовольствия, сколько хотели, и не желали добровольно расставаться с ним ради покупки городских продуктов. В то время, а также во время голода в начале 30-х годов, городское население выживало только благодаря энергичному применению вооруженной силы. Во время голода в результате действий правительства миллионы крестьян умерли от голода; если бы правительство было нейтральным, горожане погибли бы.
Такие соображения приводят к заключению, которое, как мне кажется слишком часто игнорируется. Промышленность, за исключением тех случаев, когда она непосредственно обслуживает нужды сельского хозяйства, представляет собой роскошь: в плохие времена ее продукты будут непригодны для продажи, и только сила, направленная против производителей продовольствия, может сохранить жизнь промышленным рабочим, и то только в том случае, если очень многие производители продовольствия будут оставлены на произвол судьбы. Если бы времена стали плохими, то можно было бы заключить, что промышленность придет в упадок и что индустриализация, характерная для последних 50 лет, будет грубо остановлена.
Но плохие времена, скажете вы, исключительные, и с ними можно справиться исключительными методами. Это было более или менее верно в период медового месяца индустриализма, но оно не останется верным, если прирост населения не будет значительно уменьшен. В настоящее время население мира увеличивается примерно на 58 000 человек в день. Война до сих пор не оказала большого влияния на этот рост, который продолжался на протяжении всех мировых войн. До последней четверти XIX века этот рост в развитых странах шел быстрее, чем в отсталых, но теперь он почти целиком ограничивается очень бедными странами. Из них Китай и Индия являются наиболее важными в численном отношении, в то время как Россия является наиболее важной в мировой политике. Но я хочу пока ограничиться, насколько это возможно, биологическими соображениями, оставив мировую политику в стороне.
Каков неизбежный результат, если рост населения не остановить? Должно произойти очень общее понижение уровня жизни в тех странах, которые сейчас являются процветающими. Вместе с этим снижением должно произойти значительное снижение спроса на промышленную продукцию. Детройту придется отказаться от производства частных автомобилей и ограничиться грузовиками. Такие вещи, как книги, пианино, часы, станут редкой роскошью для нескольких исключительно влиятельных людей, особенно для тех, кто контролирует армию и полицию. В конце концов наступит единообразие страданий, и мальтузианский закон будет царить бесконтрольно. Поскольку мир технически объединен, население будет увеличиваться, когда в мире будут хорошие урожаи, и уменьшаться из-за голода, когда они будут плохими. Большинство нынешних городских и промышленных центров опустеют, а их жители, если они еще живы, вернутся к крестьянским тяготам своих средневековых предков. Мир достигнет новой стабильности, но ценой всего, что придает ценность человеческой жизни.
Неужели простые цифры настолько важны, что ради них мы должны терпеливо допускать такое положение дел? Конечно, нет. Что же мы можем сделать? Если отвлечься от некоторых глубоко укоренившихся предрассудков, ответ очевиден. Нации, которые в настоящее время быстро растут, должны быть поощрены к тому, чтобы они переняли методы, с помощью которых на Западе сдерживается рост населения. Просветительская пропаганда с помощью государства могла бы достичь такого результата за целое поколение. Есть, однако, две мощные силы, выступающие против такой политики: одна — религия, другая — национализм. Я думаю, что долг всех, кто способен смотреть в лицо фактам, осознать и провозгласить, что противодействие распространению контроля над рождаемостью, если оно увенчается успехом, должно причинить человечеству самую ужасающую глубину страданий и деградации, и это произойдет в течение следующих пятидесяти лет или около того.
Я не претендую на то, что контроль над рождаемостью является единственным способом удержать население от роста. Есть и другие, которые, надо полагать, предпочли бы противники контроля над рождаемостью. Война, как я только что заметил, до сих пор разочаровывала в этом отношении, но, может быть, бактериологическая война окажется более эффективной. Если бы Черная смерть могла распространиться по всему миру раз в поколение, выжившие могли бы свободно размножаться, не делая мир слишком переполненным. В этом не было бы ничего, что могло бы оскорбить науку верующих или обуздать амбиции националистов. Положение дел может быть несколько неприятным, но что из этого? По-настоящему возвышенные люди равнодушны к счастью, особенно чужому. Однако я ухожу от вопроса стабильности, к которому я должен вернуться. Есть три способа обеспечить стабильное с точки зрения населения общество. Первый — это контроль над рождаемостью, второй — детоубийство или действительно разрушительные войны, а третий — всеобщая нищета, за исключением могущественного меньшинства. Все эти методы практиковались: первый, например, австралийскими аборигенами; второй — ацтеками, спартанцами и правителями Республики Платона; третий – в мире, каким его надеются сделать некоторые западные интернационалисты, и в Советской России. (Не следует думать, что индийцы и китайцы любят голодать, но им приходится терпеть, потому что вооружение Запада слишком сильно для них.) Из этих трех средств только контроль над рождаемостью позволяет избежать крайней жестокости и несчастья для большинства людей. Между тем, до тех пор, пока не будет единого мирового правительства, будет существовать соперничество за власть между различными нациями. И по мере того, как рост населения несет в себе угрозу голода, национальная мощь будет становиться все более и более очевидным единственным способом избежать голодной смерти. Таким образом, будут существовать блоки, в которых голодные нации объединяются против тех, кто хорошо питается. Этим объясняется победа коммунизма в Китае.
Эти соображения доказывают, что научное мировое общество не может быть стабильным, если нет мирового правительства.
Однако могут сказать, что это поспешное заключение. Все, что прямо вытекает из сказанного, — это болтовня, и если нет мирового правительства, которое обеспечивает всеобщий контроль над рождаемостью, то время от времени должны происходить большие войны, в которых наказанием за поражение является повсеместная голодная смерть. Именно таково нынешнее состояние мира, и некоторые могут утверждать, что нет никаких причин, по которым оно не могло бы продолжаться в течение столетий. Я сам не верю, что это возможно. Две великие войны, которые мы пережили, понизили уровень цивилизации во многих частях мира, и следующая, несомненно, добьется гораздо большего в этом направлении. До тех пор, пока на каком-нибудь этапе одна держава или группа держав не выйдет победителем и не приступит к созданию единого мирового правительства с монополией на вооруженную силу, ясно, что уровень цивилизации будет постоянно снижаться до тех пор, пока научная война не станет невозможной – то есть до тех пор, пока наука не станет невозможной. Вернувшись к луку и стрелам, Homo sapiens мог бы снова вздохнуть и снова подняться по унылой дороге к такой же бесполезной кульминации.
Необходимость мирового правительства, если проблема народонаселения должна быть решена сколько-нибудь гуманным путем, совершенно очевидна с точки зрения дарвиновских принципов. Если у нас есть две группы, одна из которых имеет растущую, а другая — постоянную численность, то та, численность которой увеличивается, со временем (при прочих равных условиях) станет сильнее. После победы она сократит запасы продовольствия побежденных, из которых многие погибнут.(1) Следовательно, будут постоянно возобновляться победы тех народов, которые, с мировой точки зрения, чрезмерно плодовиты. Это лишь современная форма старой борьбы за существование. И, учитывая научную разрушительную силу, мир, который позволяет этой борьбе продолжаться, не может быть стабильным.
(1 Кому-то это утверждение может показаться излишне жестоким. Но если они заглянут в газеты 1946 года, то найдут в них возмущенные письма, в которых говорилось, что британские рабочие не могут быть эффективными при диете в 2500 калорий и что нелепо предполагать, что немцу нужно более 1200 калорий.)
Психологические
Психологические условия стабильности в научном обществе, на мой взгляд, так же важны, как физические и биологические условия, но их гораздо труднее обсуждать, потому что психология — менее развитая наука, чем физика или биология. Тем не менее, давайте попробуем.
Старая рационалистическая психология предполагала, что если вы ясно покажете человеку, что определенный образ действий приведет к катастрофе для него самого, он, вероятно, избежит ее. Она также считала само собой разумеющейся волю к жизни, за исключением ничтожного меньшинства. Главным образом, благодаря психоанализу, эта вера Бентамера в то, что большинство людей преследуют свои собственные интересы более или менее разумным образом, теперь не имеет того влияния, которое она имела раньше. Но не очень многие из тех, кто занимается политикой, применяют современную психологию для объяснения крупномасштабных социальных явлений. Это то, что я предлагаю, с большой неуверенностью, предпринять.
Рассмотрим, в качестве наиболее важной иллюстрации, нынешний дрейф к третьей мировой войне. Вы спорите, скажем так, с обычным веселым аполитичным и юридически вменяемым человеком. Вы указываете ему, что можно сделать с помощью атомных бомб, что российская оккупация Западной Европы означала бы страдания и уничтожение культуры, что нищета и террор наступят даже в случае довольно быстрой победы. Все это он полностью признает, но тем не менее вы не достигаете того результата, на который надеялись. Вы заставляете его плоть покрываться мурашками, но он скорее наслаждается этим ощущением. Вы указываете на неорганизованность, которую можно ожидать, и он думает: «Ну, в любом случае, мне не придется ходить в офис каждое утро». Вы рассуждаете о большом количестве смертей среди мирного населения, и в то время, как в верхнем слое его сознания он испытывает должный ужас, в более глубоком слое шепчет: «Может быть, я стану вдовцом, и это может быть не так уж плохо». И вот, к вашему отвращению, он находит прибежище в архаичном героизме и восклицает:

Дуй ветер! Приходи, Хаос!
По крайней мере, мы умрем со сбруей на спине

или любой более прозаический эквивалент, который он предпочтет.
С психологической точки зрения, существуют две противоположные болезни, которые стали настолько распространенными, что стали доминирующими факторами в политике. Одна из них – ярость, другая – апатия. Типичным примером первых был менталитет нацистов; в последнем случае речь шла о менталитете во Франции, который ослаблял борьбу против Германии до и во время войны. В менее острых формах эти два недуга существуют и в других странах и, как мне кажется, тесно связаны с регламентацией, присущей индустриализму. Ярость заставляет народы браться за предприятия, которые практически наверняка нанесут вред им самим; апатия заставляет народы быть небрежными в предотвращении зла и, как правило, не склонными предпринимать что-либо трудное. И то, и другое является результатом глубокого недомогания, вызванного отсутствием гармонии между человеческой природой и образом жизни.
Одной из причин этого недуга является быстрота изменения материальных условий. Дикари, внезапно попавшие под европейские ограничения, нередко умирают от неспособности выносить жизнь, столь отличающуюся от той, к которой они привыкли. Когда я был в Японии в 1921 году, мне казалось, что в людях, с которыми я разговаривал, и в лицах людей, которых я встречал на улицах, чувствовалось сильное нервное напряжение, способное вызвать истерию. Я думал, что это происходит из-за того, что глубоко укоренившиеся бессознательные ожидания были адаптированы к старой Японии, в то время как вся сознательная жизнь горожан была посвящена стремлению стать как можно более похожими на американцев. Такое непрочное противоречие между сознательным и бессознательным неизбежно приводило к унынию или ярости, в зависимости от того, был ли человек менее или более энергичен. То же самое происходит везде, где происходит быстрая индустриализация; должно быть, в России это происходило с большой интенсивностью. Но даже в такой стране, как наша, где индустриализм устарел, изменения происходят с быстротой, которая психологически трудна. Подумайте о том, что произошло за мою жизнь. Когда я был ребенком, телефоны были новыми и очень редкими. Во время моего первого визита в Америку я не встретил ни одного автомобиля. Мне было тридцать девять, когда я впервые увидел самолет. Развлечения и кино сделали жизнь молодых людей совершенно иной, чем она была во времена моей собственной юности. Что касается общественной жизни, то, когда я впервые стал политически сознательным, Гладстон и Дизраэли все еще противостояли друг другу на фоне викторианской солидности, Британская империя казалась вечной, угроза британскому военно-морскому господству была немыслимой, страна была аристократической, богатой и далее богатела, а социализм считался причудой нескольких недовольных и пользующихся дурной репутацией иностранцев.
Пожилому человеку с таким бэкграундом трудно чувствовать себя как дома в мире атомных бомб, коммунизма и американского превосходства. Опыт, который раньше помогал в приобретении политической прозорливости, теперь является определенным препятствием, потому что он приобретался в совершенно иных условиях. В настоящее время едва ли возможно для человека медленно приобретать ту мудрость, которая в прежние времена заставляла уважать «старших», потому что уроки опыта устаревают так же быстро, как и усваиваются. Наука, несмотря на то что она чрезвычайно ускорила внешние изменения, еще не нашла никакого способа ускорить психологические изменения, особенно в том, что касается бессознательного и подсознательного. Лишь немногие люди чувствуют себя как дома, кроме как в условиях, очень похожих на те, которые преобладали в детстве.
Быстрота перемен, однако, является лишь одной из причин психологической неудовлетворенности. Другой, возможно, более мощной проблемой является растущее подчинение индивидов организациям, которое до сих пор казалось неизбежной чертой научного общества. На фабрике, содержащей дорогостоящее оборудование и зависящей от тесно скоординированного труда многих людей, индивидуальные побуждения должны полностью контролироваться, за исключением людей, составляющих управление. В рабочее время нет возможности ни для приключений, ни для безделья. И даже в нерабочее время возможностей для большинства людей немного. Бег из дома на работу и с работы на дом требует времени; к концу дня нет ни времени, ни денег на что-то очень интересное. И то, что верно для рабочих на фабрике, в большей или меньшей степени верно и для большинства людей в хорошо организованном современном обществе. Большинство людей, когда они уже совсем молоды, оказываются в ритме, как человек в лимерике: «Не автобус, не автобус, а трамвай». Энергичные люди становятся бунтарями, тихие люди становятся апатичными. Война, если она наступает, предлагает спасение. Мне бы хотелось, чтобы Институт Гэллапа провел опрос на тему: «Вы сейчас более или менее счастливы, чем во время войны?» Этот вопрос следует адресовать как мужчинам, так и женщинам. Я думаю, что очень значительный процент людей сейчас менее счастлив, чем тогда.
Такое положение вещей представляет собой психологическую проблему, которой государственные деятели уделяют слишком мало внимания. Безнадежно строить схемы сохранения мира, если большинство людей не хотят его сохранять. Поскольку они не признают и, возможно, не знают, что предпочли бы войну, их бессознательное приведет к тому, что они предпочтут сомнительные схемы, которые вряд ли достигнут их мнимой цели.
Трудность этой проблемы проистекает из высоко органического характера современных сообществ, который делает каждое из них зависимым от всех в гораздо большей степени, чем в доиндустриальные времена. Это заставляет сдерживать импульс больше, чем это было необходимо раньше. Но сдерживание порывов, как бы то ни было, очень опасно: оно приводит к деструктивности, жестокости и анархическому бунту. Поэтому, если мы хотим, чтобы народы не восстали в ярости и не уничтожили свои собственные творения, необходимо найти способы дать больше простора для индивидуальности, чем это существует для большинства людей в современном мире. Общество не может быть стабильным, если оно в целом не удовлетворяет власть имущих, а власть имущие не подвергаются риску успешной революции. ( A society is not stable unless it is on the whole satisfactory to the holders of power and the holders of power are not exposed to the risk of successful revolution.) Но оно также нестабильно, если власть имущие пускаются в опрометчивые авантюры, подобные тем, что были у кайзера и Гитлера. Это Сцилла и Харибда психологической проблемы, и лавировать между ними непросто. Приключения, да; но не приключения, навеянные разрушительными страстями.

ВЫВОДЫ
Давайте теперь сведем воедино выводы, вытекающие из нашего исследования различных условий, которым должно удовлетворять научное общество, если оно хочет быть стабильным.
Во-первых, что касается физического состояния среды. Почва и сырье не должны израсходоваться так быстро, чтобы научный прогресс не мог постоянно восполнять потери новыми изобретениями и открытиями. Таким образом, научный прогресс является условием не только социального прогресса, но и поддержания уже достигнутого уровня благосостояния. При использовании стационарной технологии необходимое для нее сырье будет израсходовано в кратчайшие сроки. Чтобы сырье не расходовалось слишком быстро, необходима не свободная конкуренция за его приобретение и использование, а международный орган, регулирующий его использование в количествах, совместимых с продолжающимся промышленным процветанием. Аналогичные соображения применимы и к сохранению почв.
Во-вторых, что касается численности населения. Чтобы не было постоянной и растущей нехватки продовольствия, сельское хозяйство должно вестись методами, которые не являются расточительными для почвы, и рост населения не должен опережать рост производства продовольствия, ставший возможным благодаря техническим усовершенствованиям. В настоящее время ни одно из этих условий не выполняется. Население мира увеличивается, а его возможности по производству продовольствия уменьшаются. Очевидно, что такое положение вещей не может продолжаться очень долго, не вызвав катаклизма.
Чтобы справиться с этой проблемой, необходимо будет найти способы предотвращения роста населения планеты. Если это можно сделать иначе, чем войнами, эпидемиями и голодом, то это потребует мощного международного авторитета. Эта власть должна распределять продовольствие со всего мира между различными нациями пропорционально их населению на момент учреждения власти. Если бы какая-либо нация впоследствии увеличила свое население, она не должна была бы по этой причине получать больше продовольствия. Таким образом, мотив для того, чтобы не увеличивать население, был бы очень убедительным. Решение о том, какой метод предотвращения увеличения может быть предпочтительным, должно быть оставлено на усмотрение каждого государства.
Но, хотя это и является логическим решением проблемы, очевидно, что в настоящее время оно совершенно неосуществимо. Создать сильный международный орган достаточно сложно, и это станет невозможным, если он будет иметь такие непопулярные обязанности. На самом деле есть две противоположные трудности. Если бы в настоящий момент продовольствие в мире распределялось равномерно, западные страны страдали бы от того, что им показалось бы голодом. Но, с другой стороны, более бедные нации — это те, население которых растет быстрее всего и которые больше всего пострадают от распределения, которое должно оставаться неизменным. Поэтому при нынешнем положении вещей весь мир будет против этого логического решения. Однако, если смотреть в будущее, то не исключено, что проблема народонаселения со временем разрешится сама собой. Процветающие индустриальные страны имеют низкую рождаемость; страны Запада с трудом сохраняют свою численность. Если бы Восток стал таким же процветающим и индустриальным, как Запад, рост населения мог бы стать достаточно медленным, чтобы не представлять собой неразрешимой проблемы. В настоящее время Россия, Китай и Индия являются тремя великими резервуарами деторождения и бедности. Если бы эти страны достигли уровня общего благосостояния, существующего сейчас в Америке, их избыточное население могло бы перестать быть угрозой для всего мира.
В общих чертах можно сказать, что в том, что касается демографической проблемы, научное общество могло бы быть стабильным, если бы весь мир был таким же процветающим, как Америка сейчас. Трудность, однако, состоит в том, чтобы достичь этого экономического рая, не добившись успехов в ограничении численности населения. Это невозможно сделать при том положении дел, которое существует сейчас без ужасающих потрясений. Только правительственная пропаганда в широких масштабах могла быстро изменить биологические привычки Азии. Но большинство восточных правительств никогда не согласились бы на это, кроме как после поражения в войне. И без такого изменения биологических привычек Азия не может стать процветающей иначе, как за счет победы над западными нациями, истребления значительной части их населения и открытия занятых ими территорий для азиатской иммиграции. Для западных стран это не является привлекательной перспективой, но не исключено, что это может произойти. Иррациональные страсти и убеждения настолько глубоко вовлечены в эту проблему, что лишь ничтожно малое меньшинство, даже среди высокообразованных людей, готово хотя бы попытаться рассмотреть ее рационально. Это главная причина мрачного прогноза.
Возвращаясь, наконец, к психологическим условиям стабильности, мы снова обнаруживаем, что высокий уровень экономического процветания необходим. Это позволило бы давать длительные отпуска с полной оплатой. В те времена, когда еще не было валютных ограничений, доны и учителя государственных школ делали свою жизнь невыносимой, рискуя умереть в Альпах (шутка, английский юмор). При условии безопасного мира, неизбыточного населения и научной техники производства нет причин, по которым такие удовольствия не должны быть доступны каждому. Потребуется также деволюция (передача полномочий), значительное распространение федеративных форм правления и сохранение той полу-независимости, которая существует в настоящее время в английских университетах. Но я не буду развивать эту тему, так как я рассматривал ее в своих чтениях в Райте на тему «Авторитет и личность».
Мой вывод состоит в том, что научное общество может быть стабильным при определенных условиях. Первое из них – это единое правительство всего мира, обладающее монополией на вооруженную силу и, следовательно, способное обеспечить мир. Второе условие – это всеобщее распространение благосостояния, чтобы не было повода для зависти к одной части мира со стороны другой. Третье условие (предполагающее, что выполняется второе) — это повсеместная низкая рождаемость, так что население мира становится неизменным или почти неизменным. Четвертым условием является обеспечение индивидуальной инициативы как в работе, так и в играх (в свободное время), а также максимальное рассредоточение власти, совместимое с поддержанием необходимых политических и экономических рамок.
Мир еще далек от осознания этих условий, и поэтому мы должны ожидать огромных потрясений и ужасающих страданий, прежде чем будет достигнута стабильность. Но в то время, как потрясения и страдания до сих пор были уделом человека, теперь мы можем видеть, хотя и смутно и неопределенно, возможную будущую кульминацию, в которой бедность и войны будут преодолены, а страх, там, где он сохранится, станет патологией. Боюсь, что путь долог, но это не повод упускать из виду конечную надежду.