The Source of Light

Он, высочайшая Личность, которая бодрствует в нас, спящих, создавая одно великолепие за другим, воистину является Светлым, это Брахман, который один называется Бессмертным.
(Катха-упанишада)

Согласно доктрине Веданты, первым и последним, находящимся в центре и в то же время охватывающим окружность, в которой всё сущее имеет свое бытие, является бесконечный Брахман. Поскольку Он бесконечен, не может быть ничего ни до, ни после Него, и ничего вне Его. Все вещи, которые существуют, которые когда-либо существовали или которые когда-либо могли бы существовать, являются частичным и фрагментарным проявлением возможностей, которые Он заключает в Себе.
Этот Брахман – не "Один" ('One'), не просто единство, ибо идеи единства и неразрывности – это понятия, созданные нашими ограниченными умами, а Брахман безграничен; Он называется "Это" ('That'), поскольку к Нему на самом деле не применимо никакое определяющее название, и он описывается как "недвойственный" ('non-dual'), поскольку такие термины, как единство и двойственность, одинаково бессмысленны по отношению к Нему. Он за пределами всего, что мы можем о Нем подумать или сказать (и всё же ничто из того, что мы думаем или говорим, не может не быть верным в отношении какого-либо Его аспекта); "Туда не проникает ни взор, – говорится в Упанишадах, – ни речь, ни разум. Мы не знаем". И снова: "Невежественные думают, что Он находится в пределах знания; мудрый человек знает, что Он находится за пределами знания". Любая попытка определения считается вводящей в заблуждение, поскольку, определяя что-либо, мы ограничиваем его; ' "Это" ('That') должно быть описано словами "Нет!", "Нет!" '. Каждое слово неадекватно, и мы замолкаем; каждая мысль неадекватна, и ум успокаивается; каждое чувство неадекватно, и наши чувства подавлены; только тогда сущность всех наших способностей, то, что лежит в их основе и из чего они выросли, выходит из-под оболочки слов, мыслей и чувств, чтобы раскрыть свою истинную природу и найти свое истинное воплощение. Мгновение проходит; жизнь снова течет в русле слов, мыслей и чувств, но чем более жадно эти мирские силы пытаются удержать то, что было открыто, тем увереннее это ускользает от них. Крик "Только не это! Только не это!", столь часто повторяемый в Упанишадах, – это признание не в невежестве, а в том, что человеческий язык утратил способность говорить при воспоминании об этом опыте.
Когда слова используются для передачи тени увиденного, они используются не для определения, а для обозначения, причем каждое слово является стрелкой, указывающей за его пределы; они должны быть написаны на воде, чтобы слово, слишком долго оставаясь перед нашими глазами, не заставило нас остановиться на нем и принять знак за то, что обозначается. С понятиями (концепциями, concept) так же как и со словами; на Западе мы стремились заключить реальность в теорию и понятие (концепцию); на Востоке понятие представляет собой как бы открытую с обоих концов трубу, по которой могут течь живые воды. Эти трубки может видеть каждый прохожий, их названия заучивают наизусть; но вода будет течь только для того человека, чья долгая преданность подготовила его к принятию. Обряды и церемонии, системы и мораль, теории и догмы – всё это ступени лестницы, которая ведет далеко за их пределы в область, где речь, действие и даже мысль теряются не в облаках, а в несравненной ясности.
Как бы далеко ни лежала эта ясность за пределами нашего горизонта – горизонта обычного человека – мы никогда не должны приписывать ей туманность, вызванную ограниченностью наших глаз, когда мы всматриваемся в вещи, находящиеся за пределами их (глаз) видимости; туман находится внутри нас. Но наша точка зрения – с ее ограниченным горизонтом – имеет свою собственную истину, относительную, но тем не менее допустимую (действительную) до тех пор, пока она занимает надлежащее место и пока мы не пытаемся наложить на окончательную истину ограничения нашего невежества. Ничто так не сбивает с толку изучающего индуистские священные писания, как внезапные изменения в точке зрения, с которой представляется реальность: в один момент о Брахмане говорят таким, какой Он есть в Самом Себе, и всё остальное становится призрачным и нереальным по сравнению с ним; а в следующий момент, поскольку мы можем только начать с того места, в котором мы находимся, писатель принимает нашу точку зрения, с которой свет за горизонтом кажется тьмой, а реальное – нереальным.
Естественно, утверждения, которые справедливы с одной точки зрения, неверны с другой. То, что верно для сновидца, неверно для бодрствующего человека; однако сновидец может получить инструкции только в терминах своего сна, а проснувшийся человек – в терминах бодрствующей жизни. И когда есть сновидения внутри сновидений и пробуждение за пределами бодрствования, должно возникнуть множество различных точек зрения, а значит, множество относительных истин, которые ведут в растущем свете к Единому Свету, отражением которого являются все остальные, яркие или тусклые.
Относительная точка зрения (в отличие от абсолютной, которая исходит из Верховного Брахмана) возникает сразу же, как только мы начинаем рассматривать процесс творения; но для того, чтобы сделать картину этого процесса более полной, чем она могла бы быть, если бы мы ограничивались рассмотрением ее с одной позиции, рассматривается множество различных точек зрения, как если бы кто-то фотографировал один и тот же объект под разными углами, чтобы составить общую картину; отсюда разнообразие "мифов о сотворении мира". Но одно остается неизменным почти в каждом описании процесса творения; Брахман, который для знающего Его является всеобъемлющим великолепием (all-inclusive splendour), кажется с нашей точки зрения – точки зрения существ, которые появились на свет из внутриутробной тьмы (pre-natal darkness) и еще не вступили на "путь возвращения", – полной противоположностью; не зная о нашем источнике мы думаем о нем как о тьме; цепляясь за свое маленькое имущество, мы думаем об этом изобилии как о лишении; и поэтому в Брихадараньяка-упанишаде говорится: "Вначале здесь вообще ничего не было. Всё это было покрыто Смертью, Лишениями... "Тот"(“That”) обрел Разум (Intellect) и подумал: "Позволь мне стать Собой!"
Этот текст можно понять легче, если вспомнить современную психологическую теорию; «Сознание, – говорит С. Г. Юнг, – происходит из Бессознательного». Точно так же Сознание или Интеллект описывается в Упанишадах как возникающее внутри абсолютного Брахмана; произносится великое «Я есмь!», и из «Того», о чем ничего нельзя сказать, возникает Бытие, Божественный Интеллект или Самость, называемая нами «Господь» (Ишвара), и первый шаг в процессе проявления уже сделан. «Отец, – говорит Майстер Экхардт, – есть проявление Божества», что в христианской терминологии означает то же самое (что в Упанишадах).
Но хотя мы, будучи созданиями времени, можем говорить об этом процессе только в терминах времени и в образах человеческой смертности, необходимо понимать, что происхождение Бога от Божества (derivation of God from Godhead) и последующие за ним этапы происходят не во времени; это порядок не последовательности, а расположения; Брахман предшествует Ишваре только в том смысле, в котором большее предшествует меньшему, включая и превосходя его. Еще раз процитируем Экхардта: «Бог и Божество так же различны, как Небо и Земля, и поэтому Божество выше Бога», и это было сказано не в каком-то ученом трактате, а в проповеди, произнесенной перед обычным средневековым собранием.
В том же тексте Упанишад говорится: «Он, Высшее Я, манифестировал (показывался) Светом. От Него, как Он сиял, родились Воды». Даже на Западе мы часто говорим о сознании как о свете, который освещает ум и чувства, и ясно, что в этом отрывке слово «родились» может быть заменено словом «явились» (открылись, revealed). Это Всё, которое, с нашей точки зрения, было сокрыто во тьме и потому не существовало (если мы понимаем под «существованием» (existence) «выделяющееся» (standing out), что, в конце концов, и является его буквальным значением), освещается сиянием Божественного Я (как, отчасти, и осознанием нашего индивидуального «я»), и рассветный свет творения открывает некоторые из этих бесконечных возможностей существования, которые дремлют в абсолютном Брахмане. Бескрайняя гладь водных просторов является самым распространенным символом этой бесконечности «возможностей», более того, это один из самых универсальных символов, и едва ли менее универсальным является символ солнца, обозначающий свет, благодаря которому все вещи открываются или рождаются.
Чтобы завершить картину, третий символ, также взятый из мира чувств, добавляется к символам Солнца (Supernal Sun, Высшее Солнце) и Воды (Primordial Ocean, Изначальный Океан); это символ Ветра (Vayu (Вайю) в индуистских писаниях) или Дыхания Бога, «духа Божьего», который движется по лицу вод в еврейской Книге Бытия. Этот ветер – в соответствии с символикой, которую мы рассматриваем – сотрясает гладкую поверхность моря и таким образом разбивает неподвижное отражение яркого солнца. Волны поднимаются и сталкиваются; океан бурлит в смятении, и образуются недолговечные пенные островки. Там, где когда-то было только солнце наверху и точное отражение солнца внизу, теперь бесчисленные грани воды, отражающие небесную яркость; сверкающее разнообразие мигающих и отражающих поверхностей. Один свет превратился во множество огней.
Традиционная символика никогда не является закрытой системой, поскольку ее термины изменчивы и восприимчивы для различных применений, но она всегда точна. Мы увидим далее, что движение вод и, следовательно, способ, которым их поверхность отражает свет, причинно обусловлены; мы увидим также, к каким значительным выводам приводит тот факт, что каждая крошечная отражающая поверхность связана с солнцем (которое «вывело ее на свет») определенным лучом, и если этот символизм кажется странным и чуждым нашему мышлению, мы можем обратить внимание на слова св. Дионисия Ареопагита, цитируемые св. Фомой Аквинским – «Бог посылает на каждое существо, вместе с отдельной вспышкой (certain flashing), распределение Своего светящегося «излучения» (luminous "raying"), которое является источником всякого света» – посмотрите, не помогает ли этот пункт христианского учения нашему пониманию индуистской символики.
(св. Дионисий Ареопагит, О божественных именах)
Вместо «Солнца» и «Воды» индуистские писания иногда говорят о «Пуруше» и «Пракрити» – что можно примерно перевести как «Личность» (Person) и «Природа» (Nature) соответственно или как «Сущность» (Essence) и «Субстанция» (Substance). Пуруша – это свет, который одновременно раскрывает и придает форму, и в этом он олицетворяет то, что на Дальнем Востоке называется "бездеятельной активностью", в том смысле, что он действует просто своим присутствием, излучая свой свет. Движение, с другой стороны, принадлежит Пракрити, которая умножает (распределяет, multiplies) один неизменный свет на разнообразие изменчивых, танцующих отражений. Именно благодаря взаимодействию этих двух принципов, Сущности и Субстанции (схоластические термины), Пуруши и Пракрити (санскритские имена) или Солнца и Воды (универсальные символы), множественность вещей производится из божественного Единства.
Ясно, что часто цитируемое герметическое высказывание «Что вверху, то и внизу» (As above, so below), эквиваленты которому можно найти в каждой традиции, зависит от учения об отражении. То, что «на небесах», существует как отражение, совершенное или несовершенное, на Земле, поскольку все вещи этого мира являются тенями реальностей, включенных в божественное Единство; эти реальности вполне точно соответствуют «идеям» Платона, и средневековая христианская теория эстетики, основанная на вере в то, что красота любого предмета зависит от совершенства его правильной формы, а его уродство (и бесполезность, ибо эти две вещи нельзя разделить) – от уродства или отсутствия формы, также согласуется с этим учением. То, что было сказано о неодушевленных предметах, применимо и к человеку, цель которого, как мы увидим, рассматривая индуистское учение о "дхарме", состоит в том, чтобы как можно полнее осознать свою надлежащую форму и таким образом воплотить в жизнь божественную идею, которую воплощает его существование.
Здесь же объясняется дисциплина ремесленного мастерства, которой занимался как восточный художник, так и «примитивный» ремесленник. В своем «путешествии на небеса» художник познает в самом сердце своего существа форму вещи, которую ему предстоит создать; ограничиться созданием «копии копии», как это было бы, если бы он просто нарисовал или вырезал изображение того, что предстает перед его взором, показалось бы ему презренным; он имеет более высокое представление о человеческом достоинстве, и верит, что человек может брать за образцы, в своей повседневной работе, те же модели, которые были у Творца, когда Он творил мир.
Когда тот же самый художник или ремесленник, будучи цивилизованным, становится кули или фабричным рабочим, происходит нечто гораздо более серьезное, чем принесение качества в жертву количеству, хотя и это уже плохо. Созданные вещи теперь стали мертвыми, отрезанными от источника жизни и бытия; они даже не являются по-настоящему полезными, ибо человек – это одновременно и дух, и тело-разум, и чтобы быть полезным, предмет должен служить обеим его природам, а это значит, что он должен быть изготовлен человеком, который использовал обе свои природы при его создании. Подобно тому, как добродетельный человек влияет на всех окружающих его людей, так и хорошо сделанный и истинно сформированный объект влияет на тех, кто им пользуется; и подобно тому, как злой человек оскверняет окружающих его, так и деформированный предмет оскверняет тех, кто им пользуется. Сентиментально и идеалистично в худшем смысле предполагать, что мы можем отделить себя от материальных объектов, среди которых мы живем, или думать, что люди могут жить подлинно человеческой жизнью, если вещи, которыми они пользуются и с которыми соприкасаются в своей повседневной жизни, не несут на себе печать Рая (знака Небес, mark of Heaven).
Но не только эти обыденные предметы должны либо оставаться привязанными к своим божественным прототипам, либо впадать в хаос и уродство; способ, которым они должны использоваться, определяется в «примитивном» или традиционном обществе архетипической божественной деятельностью. «Мы должны сделать то, что боги делали раньше»; именно это, а не желание умиротворить божество или добиться «психологического эффекта», как полагают современные люди, и есть смысл ритуала. В таком обществе при нормальных условиях жизни существует способ действия, который полагается упорядоченным и регулярным, а есть и другие, которые считаются беспорядочными и неправильными; первое помогает поддерживать общее равновесие в мире, а второе приводит к всеобщему хаосу. Упорядоченность действия означает, что оно направлено к своей истинной цели и, таким образом, соответствует тому, что индусы называют "рита", порядку Целого.
Было сказано достаточно, чтобы показать, что "миф о сотворении мира", о котором говорилось выше, воплощает в себе не просто теорию, но и способ действия. В современном мире, хотя мы, возможно, и готовы рассмотреть эту теорию, мы не склонны серьезно относится к логически вытекающим из неё приложениям. Однако многие из наших возражений основаны исключительно на непонимании; мы можем спросить, например, почему, если различные человеческие общества, которые верят, что своими методами строительства домов или позами, которые они принимают при половом акте, они имитируют "действия богов", действительно делают это, то как могут эти методы и позы отличаться в разных частях света; задавать этот вопрос – значит забывать, что прямое подражание божественным силам невозможно для существа из плоти и крови, но что наши здания и наше общение, согласно традиционному взгляду на это, соответствуют, в рамках (ограничений) человеческой жизни, определенным типам божественного действия – действия, которому мы можем подражать только в соответствии с конкретными условиями, налагаемыми на нас расовым темпераментом, географическим положением и так далее. Эскимос и негр не будут строить одно и то же жилище, поскольку их потребности различны, как и материалы, с которыми они работают, но оба они могут копировать, насколько позволяют эти потребности и материалы, архетипический Дом Бога.
Всё это может показаться далеким от метафизических абстракций, которые, как принято считать, составляют сущность Веданты; мы предпочитаем держать различные стороны нашей жизни в отдельных отсеках (нам нравится разделять различные аспекты нашей жизни), предоставляя метафизику развлекаться самостоятельно в своем кабинете, художнику – с его замыслами (with his designs), а влюбленному – со своим предметом симпатии (with his playmate); и те, кто понимает, что такое положение вещей порождает бесплодие во всех отношениях (всеобщее бесплодие), – что метафизик становится сухарем, художник – поверхностным (легкомысленным, frivolous), а влюбленный – скучающим, когда они предоставлены сами себе, – слишком легко впадают в другую крайность, пытаясь разрушить естественные разделения (различия), существующие в человеческом опыте, и позволяя всему слиться и слепиться воедино, так что никакого порядка не остается; именно в результате этого процесса, например, метафизика сводится к сентиментальной «философии жизни», а сексуальность окружается смутно мистической аурой ложного идеализма.
В традиционных доктринах Востока разделения признаются и уважаются, но есть (существует) связующее звено, которое связывает воедино различные уровни человеческого опыта, и есть (существует) чувство иерархии, которое поддерживает надлежащий порядок между этими уровнями. Здесь не может быть и речи о том, чтобы «низшее» сублимировалось в «высшее», но все элементы нашего (у)строения должны соответствовать, каждый на своем уровне, порядку целого и отражать, каждый на своем уровне, реальности, раскрытием которых вся жизнь, как таковая, и является. Интеллект, ум, эмоции и чувственность рассматриваются как множество языков, с помощью которых человек может славить Бога; эти языки различны, но смысл, который они выражают по-разному, один и тот же.
Но пришло время задаться вопросом, почему, если Брахман, как утверждает индуистское учение, совершенен сам по себе (perfect and complete in Itself), процесс проявления (manifestation) вообще должен иметь место. Почему тайны, скрытые в Божестве, должны разыгрываться на сцене, подверженной стольким ограничениям?
Дается несколько ответов, которые, казалось бы, противоречат друг другу, пока человек не поймет, что ответ, который он получает, зависит от точки зрения, с которой был задан вопрос. Для "знающего Брахман" в этом нет сомнений; бесчисленные сферы творения для него не более чем оптические заблуждения, ибо всё есть Брахман и нет ничего отдельно от Него, хотя для нас, чье зрение поражено, наш мир кажется обособленным и отверженным; точно так же для буддиста, достигшего конечной точки зрения, мир и то, что он называет "Пустотой", едины, иллюзия и знание едины, рабство и освобождение едины. Это, хотя и верно для «познавшего Брахман» и человека, который внутренне стал самим Буддой, хотя его внешний облик и личность продолжают играть свою роль на сцене мира, неверно для нас; и вопрос, который больше не имеет никакого значения для них, реален для нас.
Упанишады, по большей части, занимают эту абсолютную позицию. Брахман, настаивают они, настолько всеобъемлющ (all-inclusive), что его нельзя противопоставлять разнообразию как чему-то противоположному; Он – единство, частичным аспектом которого является даже самое большое (предельное) разнообразие; единство, к которому можно было бы применить слова Блейка: «Всё, что можно представить, есть образ истины». Но через авидью» (из-за «авидьи») мы находимся в рабстве, говорят Упанишады, полуправды, и мы позволяем себе стать рабами природы, которая является продуктом нашего собственного искаженного видения. Брахман подобен волшебной шкатулке, из которой все, что мы захотим (выберем) вообразить (представить), выходит наружу, чтобы изводить (мучать, plague) нас, и «Человек связывает себя (сам) с собой, как птица связывается силком (попадает в силки)».
Но доктрина «авидьи» не объясняет существование существ, способных к иллюзиям и способных мыслить о себе как об отдельных от своего источника. Мы должны прийти к более человеческой точке зрения, прежде чем сможем найти ответ, который удовлетворит человека; и с этой точки зрения индуистские священные писания приписывают сотворение мира "игре" ("лиле") Божественного. Говорят, что высшее Существо явило Свой образ в духе радостной игры, и это щедрое (расточительное) творение является выражением фундаментальной природы этого Существа. Именно танцующие ступни – говорят, что это ступни Шивы Натараджи, Царя Танца – поднимают в воздух пыль многообразия (заставляют кружиться пыль множественности). Интересно сравнить с этим слова Экхарда, когда он говорит о восхищении (упоении, delight) Бога творением: "Радость и удовлетворение от этого невыразимы. Это похоже на то, как лошадь, выпущенная на волю на пышном лугу, дает волю своей лошадиной натуре, скача во весь опор по полю: она наслаждается этим, и это ее природа. И точно так же радость Бога от своего подобия, находит выход в том, что он изливает всю свою природу и всё свое существо на это подобие..." И снова, обращаясь к восточным священным писаниям, мы находим в Ригведе (7.87.2): "Буря, которая есть ты сам, проносится по небесному своду подобно дикому оленю, который развлекается в полях" (цитата из Кумарасвами; Новый подход к Ведам).
Может показаться, что существует расхождение между теми представлениями о мировом процессе, которые делают (показывают) его чем-то чисто субъективным (как в индуистских учениях об "авидье" и во многих буддийских доктринах), и теми, которые признают объективный характер творения. Но расхождение скорее кажущееся, чем реальное. Доктрина, утверждающая, что в конечном счете реальность – это единство, в котором преодолевается противоположность субъекта и объекта, и что наша жизнь и окружающая среда, в которой она протекает, являются отражениями этого единства, не может допустить, чтобы антитеза (субъективного и объективного) играла что-либо, выходящее за рамки чисто практической роли в системе вещей. Современная психология на Западе сделала немало для того, чтобы разрушить представление о жесткой и четкой линии, отделяющей субъективную сферу от объективной; в некоторых своих ответвлениях (областях) она настолько широко использовала теорию «проекции» – теорию о том, что мы проецируем на наше окружение многое из того, что в действительности принадлежит психике (заложено в психике), – что сама (окружающая) среда оказалась (осталась) не более чем скелетом, который мы (как бы) облекаем в плоть. Но эта психология также признает обратный процесс, посредством которого внешние вещи поглощаются (усваиваются) и рассматриваются как часть нашего внутреннего «я» (как если бы они были частью нашего внутреннего "я"), и на практике, по-видимому, получается схема, на которой, если мы выделим два полюса для представления субъекта и объекта, (демаркационная) линия разграничения между их соответствующими сферами будет постоянно смещаться (сдвигаться). От этого короткий шаг (недалеко) до признания человеческого опыта как неделимого целого, в котором элементы (мысли, чувства и т. д.), которые мы для удобства называем субъективными, и те, которые мы называем объективными, сливаются друг с другом.
Согласно индуистским доктринам, опыт действительно является неделимым целым, а подлинный «субъект», «свидетель в сердце» – это свет, сияющий сверху вниз на поле, которое мы делим так четко на «субъективный опыт» и «объективный факт». Если именно с этой точки зрения подойти к теории циклов и мировых эпох, то мы должны понять, что эту теорию опровергнуть не так легко, как может показаться на первый взгляд. Каждый День Брахмы – День, который начинается с сияния Высшего Солнца над Изначальными Водами и заканчивается повторным поглощением всех вещей в изначальное Единство – делится индусами на тысячу «Маха-Юг», и каждая из них, в свою очередь, делится на четыре «юги», или мировые эпохи, строго сопоставимые с Золотым, Серебряным, Медным и Железным веками западной мифологии, но называемые в Индии «Крита», «Трета», «Двапара» и «Кали», причем эти названия происходят от четырех бросков кости.
Течение «Маха-юги», или цикла, течет вниз от состояния завершенности, интеграции и упорядоченного совершенства к состоянию лишений, распада и хаоса, пока не достигает самой грани (самого края) растворения в небытие и тогда спасается только божественным вмешательством, которое замыкает цикл и инициирует новый. Начальная стадия – это стадия, на которой качество преобладает над количеством и на которой разнообразие входит в единство; последняя стадия – это стадия, на которой множественность и раздробленность достигли своего максимума и на которой, так как разнообразие форм идет сверху, царит ужасающее единообразие. Например, человечество в начале цикла наслаждается возможно более богатым разнообразием и в то же время живет в величайшей гармонии; к концу люди становятся похожими друг на друга, как горох в стручке, и в то же время находятся в постоянном конфликте друг с другом, потому что они утратили единство духа, которое только и делает возможным плодотворное общение между различными существами. Вначале люди открыты для всех влияний Небес; в конце они открыты только для влияния адских областей.
Эта теория, обыденная несколько веков назад, сейчас кажется нам странной, но она ясно показывает, почему народы (races), которые до сих пор придерживаются её, так дорожат своими традиционными обычаями и ритуалами. Ибо о нас говорят, что мы живем в Темные века, в «Кали Югу», и традиция – это единственное, что было передано нам с тех ранних дней первозданного совершенства. До тех пор, пока сохраняется связующее звено традиции, мировой порядок не может полностью распасться; но когда эта традиция, которая, как считается, сохранилась в великих религиях, в мифах и ритуалах «первобытных народов», будет полностью утрачена, нам придет конец. Следует добавить, что, когда темп нисхождения становится слишком быстрым и яростным (разрушительным), считается, что «аватара» или божественный принцип нисходит в человеческую жизнь, чтобы восстановить равновесие вещей.
Очевидно, что о доказательстве теории такого рода не может быть и речи, но можно ли ее опровергнуть? Изменения, о которых говорится, не ограничиваются одним аспектом вещей; это изменения в том, что мы называем всем (целым) опытом (experience-whole) – в человеке, в его окружении и в представлениях, которые он формирует относительно своего окружения. И если какие-то реликты прежних эпох мира и остались, то они, как и всё остальное, должны были претерпеть изменения, придя в соответствие с нынешним состоянием космического порядка. Или, возьмем другой пример, научные расчеты относительно возраста Земли основаны на предположении, что миллион лет назад свойства материи были такими же, как и сегодня; если, как предполагает индуистская теория, эти свойства были совершенно иными, то все подобные расчеты неверны.
Однако сейчас не время вступать в пространную дискуссию об относительных достоинствах традиционной теории циклов и современной теории эволюции; важным моментом является то, что большая часть индуистской доктрины может быть понята только в свете первой теории. С этой точки зрения можно сказать, что в современном мире существуют три основных типа человеческого общества; во-первых, существуют традиционные цивилизации, такие как индийская, в которых чистое учение, переданное из первобытной эпохи, всё еще является достоянием немногих людей, но в которых массы впали в суеверие, то есть они уже не вполне понимают ритуалы, которые они продолжают практиковать; во-вторых, существуют «примитивные» народы, которые, согласно этой теории, являются не примитивными, а упадочными (decadent), и для которых высшие элементы традиционных доктрин полностью утрачены, хотя сама доктрина продолжает жить в мифах и легендах, которые уже не могут быть истолкованы людьми, которые их лелеют; и, наконец, есть современный западный мир, который отрицает какую-либо обоснованность традиции (есть, как заметил Рене Генон, отрицания, которые напоминают крики ярости).
Циклы, которые, по мнению индусов, следуют друг за другом в течение всего Дня Брахмы, и Дни Брахмы, число которых бесконечно, не начинаются с чистого листа. Вернемся на мгновение к символическому представлению творения как движения Вод в свете Божественного Солнца: ветер, который волнует Воды и, таким образом, определяет направление их движения, – это ветер из прошлого, порожденный событиями предыдущего Дня (конечно, только в переносном смысле можно говорить об этом в терминах времени, поскольку время, как мы его понимаем, заканчивается в конце Дня).
Что бы ни говорил о «вытеснении» (repression) неподражаемый Фрейд, он, конечно, никогда не заходил так далеко, чтобы представить реальность, стоящую за явлениями, как нечто, жаждущее выражения и содержащее бесконечное количество возможностей, которые могут в бесчисленных сферах бытия принимать форму и наслаждаться существованием. Тем не менее, согласно традиционной доктрине, бесконечные возможности, содержащиеся в чреве Бытия, требуют бесконечного числа театров, в которых они могут разыграть свои различные роли. С нашей точки зрения, сокровища, высыпанные из этой волшебной и бездонной ямы на поля времени, вырождаются (разлагаются) в ходе цикла человеческого опыта; золото и драгоценные камни «Крита Юги» сменяются в эту «Кали Югу» галькой и мусором; но с точки зрения, выходящей за рамки времени, каждый цикл должен пройти свой предопределенный путь, раскрывая не только славу Бога, но и низшие возможности существования, отбросы, которые имеют право играть свою роль, как это делают в нашем человеческом обществе безумцы и преступники; ибо, с точки зрения нашего узкого утилитаризма, пути Божьи действительно непостижимы (пути Господни действительно неисповедимы).
Именно из всех возможностей, нашедших выражение в том или ином цикле, кристаллизуются семена грядущих циклов; и в Ночь Брахмы, когда, как сказано, всё заключено в оболочку и сокрыто, именно нереализованные потенциальные возможности грызут и раздражают до тех пор, пока для них не будет найден новый выход и не наступит новый День. То, что мы делаем в свое время, не только определяет наше собственное будущее и способы существования, в которых наше собственное бытие найдет свое выражение, но также, поскольку мы ни в каком-либо реальном смысле не отделены от целого, вносит свой вклад в совокупность обстоятельств, которые направляют ход миров за пределами нашего воображения. Индуистские доктрины предлагают непостижимо обширную систему взаимозависимых сфер, и последствия, которые они приписывают даже малейшему нашему жесту, безграничны.
В связи с огромным разнообразием сотворенных вещей божественные функции и качества неизбежно должны предстать перед нами в виде множественности; и чем дальше мы находимся от единого источника света, тем больше число различных аспектов, в которых мы воспринимаем его действие в мире, и тем больше наша потребность в том, чтобы взять в качестве объекта поклонения какой-нибудь частный и ограниченный аспект вселенского Брахмана. Именно в ответ на эту потребность возник пантеон индуизма с его бесчисленными богами и подобиями божеств, чтобы те, для кого идея Единого Господа слишком расплывчата и далека, могли возвыситься, сначала поклоняясь божеству, дружественному и близкому, а затем от (через) бога, великолепного и всемогущего, идти к осознанию того, что "все боги едины", и даже дальше, к Тому, в котором Господь и творение едины. Но есть три особых аспекта божественности, которые имеют приоритет над остальными: троица Брахмы, Вишну и Шивы.
Брахма по своей сути является созидательным принципом; его роль полностью позитивна, поскольку он является воплощенным Откровением и никогда не изображается разрушающим то, что он создал; в начале своего Дня он рождается в Лотосе, который поднимается из Вод или из пупка возлежащего Божества, и он выполняет свою задачу в духе благочестия и преданности.
Вишну является гораздо более сложным божеством и часто используется в качестве представления Божества во всей Его универсальности, но его функция, когда он рассматривается по отношению к другим членам Троицы, в первую очередь состоит в том, чтобы сохранять вселенский порядок и равновесие; он выносит суждение между силами Света и силами Тьмы, и он сохраняет всё сущее сущим, пока не пройдет (не выйдет) его (сущего) время. В своем воплощении в образе Кришны он побеждает великого змея Калию, который намеревался уничтожить мир, но его роль не в том, чтобы уничтожить змеиную силу; Калия говорит ему: «Как ты сотворил меня силой и наделил меня ядом, так и я поступил. Если бы я поступил иначе, я нарушил бы законы, установленные тобой для каждого существа по роду его; я должен был бросить вызов порядку во Вселенной...»; и поэтому Вишну, как Кришна, ограничивает власть змея, корректируя пограничную линию между демонами и людьми.
Шива, хотя и подобно Вишну, часто изображается амбивалентным, постигшим в себе все божественные аспекты и качества, в целом является более темной фигурой и называется Разрушителем Вселенной. Но то, что с одной точки зрения кажется разрушением, является трансформацией с другой, и хотя Шива кажется страшной фигурой нам, цепляющимся за то, что мы имеем, и боящимся неизвестного, он также является приносящим мир и ведущим (лидером) на пути к Освобождению.
И у Вишну, и у Шивы есть много поклонников, специально избранных для служения им (Брахма, творец, слишком однобок по своему характеру (one-sided in character), чтобы его можно было воспринимать как символ универсального Брахмана), но, пожалуй, самым популярным объектом поклонения, по крайней мере, в современном индуизме, является Матерь мира, Майя-Шакти, или творческая сила, которая скрывает вечное в преходящих формах бытия, о которой упоминается (говорится) как о Парвати (которая является супругой Шивы) или, в её более страшных аспектах, как о Кали, Черной Кали, и, опять-таки, как о Дурге или Уме. То, что созидательный принцип следует рассматривать как женский, согласуется с восточным верованием в то, созерцание присуще Мужчине, а активность – Женщине, и боги троицы часто изображаются погруженными в транс, в то время как их различные Шакти, их энергии-супруги, строят и преобразуют миры времени.
Невозможно перечислить противоречивые черты Кали, которая то кажется людоедкой, то молодой девушкой необыкновенной красоты; она – мать, которая не только лелеет, но и пожирает своих детей; богиня, которая являет гнев и величие, кротость и сострадание, красоту и ужас Господа. Она представлена в виде черной фигуры, с длинным языком, чтобы лизать мир, с острыми клыками вместо зубов, но с гибким и соблазнительным телом, с грудью, большой от молока, держащей меч физического уничтожения и духовного решения и ножницы, которыми она перерезает нить жизни (но также и нить рабства); она также несет чашу обильного питания и лотос, символизирующий рождение.
Европейцы, как правило, шокированы символикой Кали, но трудно понять, почему это должно быть так. По-настоящему яркое изображение Христа, приносящего «не мир, но меч», без сомнения, покажется (показалось бы) столь же шокирующим. Мы, наученные христианством, что для того, чтобы обрести свою жизнь (или, в альтернативном переводе, «свою душу»), мы должны потерять ее, и что «слово Божие простирается на отделение души от духа» (апостол Павел),

слово Божие живо и действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные. (Ев 4:12)

можем принять эти советы за «образы речи» и держать свое воображение закрытым для них; но в Индии полностью признают, что потеря, будь то жизни или «души», есть разрушение, и это разрушение, хотя и является необходимой предпосылкой для всех изменений и прогресса, всегда ужасает наши эмоции. Даже в своих самых чудовищных проявлениях Кали, украшенная черепами и истекающая кровью своих жертв, является повивальной бабкой духа и, как таковая, жестока только для того, чтобы быть доброй.
Но какие бы формы высшее Существо (ultimate Being) ни принимало для своих поклонников до тех пор, пока они не смогут познать его таким, какое оно есть, и какими бы разнообразными ни были пути, будь то через джунгли страстей или через аскетическую пустыню, через воду, означающую наслаждение, или через огонь, означающий очищение, – Господь (Lord), за различными масками, один и тот же, и Брахман, частичными проявлениями (partial manifestations), которого являются и Господь и творение (Lord and creature), противопоставленные друг другу во взаимных отношениях в День Брахмы, есть вечный, бесконечный и неизменный источник и цель всего сущего.