Возможно, было бы неразумно поднимать эти вопросы, не рассматривая их более подробно; но, хотя их дальнейшее развитие увело бы в сторону от темы данного исследования, было важно, по крайней мере, поднять их, поскольку, похоже, приближается время, когда западный мир может разделиться на два лагеря: католический и марксистский, и, в любом случае, было бы нелепо игнорировать католицизм, рассматривая возможности возвращения Запада к традиционному взгляду на жизнь. Марксизм представляет собой, в определенном смысле, логическую кульминацию антитрадиционного и, следовательно, в более узком смысле, антикатолического движения современного мира; и католицизм, какими бы ни были его недостатки, единственный (орган, инструмент) на Западе, обладающий скрытыми ресурсами, с помощью которых можно противостоять марксистскому натиску. Оппозиция, выдвигаемая марксизму либералами, социал-демократами и другими "умеренными", основана на чувствах; она тем не менее искренняя, тем не менее достойна уважения, но факт остается фактом: корни марксизма уходят гораздо глубже, чем уровень сантиментов, и черпают силу в настоящем духовном извращении. И хотя можно сказать, что марксистам всегда придется считаться с упорством тех, кто борется за свою свободу и за саму свою жизнь, важно помнить, что марксизм атакует разум человека еще до того, как он прикоснется к его телу, и что самые храбрые из людей, самые стойкие из борцы за свободу могут за очень короткий промежуток времени настолько исказить свое сознание, что их мужество будет направлено на дьявольские цели, а их "любовь к свободе" послужит целям тирании.
Те сегодня – а это означает большинство жителей Запада, – чьи "убеждения" основаны на уверенности в том, что им "нравится", а что "не нравится" ('like' and 'dislike'), и на сильном "чувстве", что одни вещи правильны, а другие – неправильны, создают опасное ложное впечатление основательности и стабильности; эмоциональный порядок не может быть стабильным до тех пор, пока он не подкреплен чем-то более глубоким и менее изменчивым, и наступает день, когда эти люди "меняют свое мнение" ('change their minds'). На самом деле, это означает, что их чувства под действием сил, над которыми они не имеют никакого контроля и о которых, на самом деле, они по большей части совершенно не подозревают, изменили свое направление. Вызывает тревогу тот факт, что многие из тех, кто кажется непреклонным в своей ненависти к марксизму, на самом деле придерживаются взгляда на жизнь и природу вещей, который мог бы стать идеальной основой для марксистской философии. Антитрадиционное или, как можно с полным основанием сказать, "еретическое" движение современного мира, использующее в своих собственных целях многие из самых благородных и великодушных устремлений человека, продолжает свое движение; только традиционная доктрина, только некоторая форма "ортодоксии" может обеспечить необходимое противодействие, чтобы остановить это движение.
Но возвращение нашей цивилизации к образу жизни, оформленному в некую традиционную обстановку, обязательно будет означать возвращение духовного авторитета на его законное место в социальной системе. Духовная власть в христианском мире была возложена на католическую церковь, и в настоящее время в западном мире не существует никаких следов какой-либо другой организации, которая могла бы выполнять эту роль. Рене Генон анализирует растущий беспорядок в человеческом обществе с точки зрения постепенной узурпации власти все менее и менее стабильными элементами общества; его аргументация очень проста: стабильность в человеческом обществе может сохраняться только до тех пор, пока светская власть признает свое подчинение духовной власти и выполняет в области действия и управления приказы этой власти. Однако наступает время, когда королевская или аристократическая власть провозглашает сначала свое равенство с духовной властью, а затем свою независимость от нее; тем самым она делает неизбежным свое собственное уничтожение, поскольку она была лишь делегированной властью и оставалась стабильной и безопасной только до тех пор, пока была законной. Процесс узурпации, однажды начавшись, должен продолжаться, и светская власть переходит от королевской власти к буржуазии; в конце концов она попадает в руки рабочих.
Теперь, согласно Генону, и история, кажется, подтверждает его утверждение, человеческое общество становится все более неустойчивым и все дальше и дальше отходит от тех непреложных принципов, к которым оно когда-то было привязано, по мере того как процесс узурпации продолжается; темпы падения и распада (дезинтеграции) возрастают, так что буржуазия удерживает власть в течение более короткого периода, чем это делала восставшая аристократия, а рабочие удержат ее еще на более короткий срок. Тогда возникает вопрос о том, возможно ли реальное возвращение к здоровому общественному порядку, подчиненному, опять-таки, духовному авторитету, или же общество должно перейти в следующую стадию упадка, и за «эгалитарным» периодом – который вряд ли продлится больше мгновения – последует создание ложной и перевернутой иерархии, в которой самые низкие элементы общества возьмут всю полноту власти в свои руки. Можно было бы сказать, если мы ограничимся рассмотрением Западного мира, что первая стадия характеризуется крайне нерелигиозным или агностическим состоянием ума, а вторая является преимущественно антирелигиозной; первая стадия ведет к скептицизму, вторая ведет к почти безумному фанатизму; наконец, несколько иначе говоря, первая стадия заканчивается полной изоляцией человека от всего, что выше его (фактически, от божественной силы); вторая стадия подвергает его воздействию демонических сил, которые существуют, так сказать, в подземном мире бытия.
Неизбежно, это дает упрощенную картину событий, но в общих чертах она проливает значительный свет на наше нынешнее положение и на выбор, который стоит перед нами; если бы не вера в прогресс, которая всегда находится в глубине нашего сознания и влияет на все наше мышление, мы вряд ли могли бы не понять, что порядок и единство в человеческом обществе могут существовать только тогда, когда общество регулируется (управляется) не человеческими законами, за которыми стоит только авторитет силы, но применением вечных, неизменных принципов к текущим событиям, применением, которое может делаться только классом людей, чье призвание (занятие, vocation) состоит в том, чтобы достичь осознания этих принципов и проводиться в жизнь (administered) только классом, чье призвание состоит в том, чтобы управлять в мире действия.
Те, кому мысль о том, что в Западном мире еще может возникнуть такое положение дел, при котором католическая церковь могла бы обладать, по крайней мере, такой же огромной властью, какой она обладала в Средние века, кажется совершенно невозможной, склонны упускать из виду крайнюю неопределенность времен, в которые мы живем; наш мир вполне может оказаться на грани полного краха, и если такая катастрофа произойдет, то некая форма власти должна будет взять ситуацию под контроль и приступить к восстановлению Западной цивилизации; нужно быть смелым человеком, чтобы предсказать, будет ли этот новый мир с большей вероятностью принимать форму возрожденного христианства или огромного Советского Союза.
Я надеюсь, что сказал достаточно, чтобы показать, почему те, кто принимает традиционные взгляды на жизнь, какие бы изменения они ни хотели видеть в структуре католицизма, вынуждены смотреть на Католическую Церковь как на главный источник надежды для Западного мира; тот факт, что они сами могут чувствовать себя неспособными принять католицизм и, более того, что Церковь не примет их, пока они отказываются отдавать первенство среди традиционных доктрин христианству, никоим образом не должно влиять на их мировоззрение. Но настал момент задуматься о том, какова может быть роль в современном мире тех, кто оказался в этом довольно незавидном положении.
Во-первых, их задача является интеллектуальной, но это не означает, что они будут квалифицироваться как «интеллектуалы» в современном смысле этого слова. Крайнее разделение, существующее сегодня между интеллигенцией и массой простых людей, особенно в англоязычном мире, является одним из самых ярких примеров той ужасной изоляции группы от группы, того полного отсутствия подлинной социальной интеграции, которое так эффективно препятствует циркуляции жизненной силы в современном обществе. Эта изоляция неизбежно порождает вражду и, в самом широком смысле, снобизм такого рода, который не мог бы существовать в едином обществе, где каждый человек осуществляет свое призвание (занятие, vocation) в рамках естественной иерархии, не вызывая зависти (так как его призвание (занятие) принадлежит ему, и никто другой не может его исполнить) и не предаваясь зависти. В таком цеховом (vocational) обществе есть такое реальное чувство безопасности и такое полное отсутствие враждебности между различными социальными отделами (профессиональными цехами, social orders) (каждый из которых дает обществу в целом то, что он лучше всего способен), какие не могут выжить (сохраниться) в индустриальной цивилизации, будь то капиталистическая или социалистическая.
В нашем мире, в котором утрачено само понятие естественной социальной иерархии, каждая группа либо боится, либо завидует любой другой группе; и отчасти именно чувство обиды из-за того, что определенная группа людей обладает знаниями и вкусами, которые отдают привилегиями, делает буржуазию такой подозрительной к интеллектуалам. Но изоляция интеллектуалов также в значительной степени обусловлена их собственным отношением и тем, как они используют свои особые качества; ценители всего человеческого, обладающие неизбирательной восприимчивостью, остро осознающие незначительные тонкости жизни, но обеспокоенные чувством изоляции, озлобленные враждебностью фарисеев, буржуа; ищущие убежища либо в высокомерной исключительности небольшой клики, либо в уединении невроза; всегда ищущие, но боящиеся найти; в пылу этих забот они пренебрегают своей истинной задачей, задачей не "думать самостоятельно" (изобретать своё), а понимать и передавать то, что они понимают.
Ни буржуа, ни интеллектуалы не виноваты в том, что (слово) «высоколобый» стало таким распространенным ругательством; это лишь еще один симптом социальной дезинтеграции, и такой процесс, однажды начавшись, набирает обороты сам по себе; лишенные своего законного места в обществе, интеллектуалы становятся все более безответственными (то же самое можно сказать и об аристократии или о том, что осталось от того, что когда-то было аристократией); все менее и менее ответственными, их позиция становится все более изолированной.
Необходимо, чтобы те, кто, веря во всеобщую истину, которая может быть познана и должна быть познана во всем мире, готовы взять на себя труд понимания, держались вне этого порочного круга, чтобы они сочетали оправданную нетерпимость к идеалам и идеологиям, лежащим в основе современного общества, с непоколебимой терпимостью к мужчинам и женщинам, оказавшимся в этом кругу (вовлеченным в этот круг), искореняя в себе групповую, классовую и расовую вражду. Их задача состоит в том, чтобы действовать как мост, когда все мосты разрушены; мост, в первую очередь, между Востоком и Западом, но также и между частичными и вспомогательными (complementary) истинами, погребенными под столькими враждующими философиями. Они должны сохранять единство истины вопреки разнообразию заблуждений; и они могут сделать это, только прилагая усилия (лучше) осознавать это единство, чтобы они могли узнавать его под множеством его обликов.
Думать об этом как о тщетном или бесполезном предприятии – значит забывать, что непосредственные результаты любого действия (а под термином "действие" мы должны понимать не только то, что совершается внешне (видимо), но и любое движение мысли, воли или чувства) являются лишь самыми поверхностными, наименее существенными из его плодов. Мы не должны заботиться о результатах своих действий – это, по сути, банальность всей традиционной доктрины, будь то в том виде, в каком она изложена в Гите, или в том виде, в каком св. Фома Аквинский утверждает это, говоря: "Бог повелел, чтобы мы не заботились о том, что не является нашим делом, а именно о последствиях наших поступков, но не запрещал нам быть осторожными в отношении того, что является нашим делом, а именно самого поступка. Даже в том, что касается реального, видимого влияния на историю, результаты человеческой деятельности могут быть гораздо шире по своим масштабам, чем можно было бы разумно ожидать, рассматривая саму деятельность; нам стоит только подумать о старом епископе Гиппонском (Аврелий Августин (Августин Блаженный), 354–430, умер во время осады Гиппона вандалами), который пятнадцать столетий назад упорно продолжал свой труд – труд, который должен был стать краеугольным камнем христианского мира – когда Рим уже был разграблен и варвар с шумом ломился в ворота его собственного города; "Он смотрел за бесцельный и кровавый хаос истории в мир вечных реальностей, из которых мир чувств черпает все свое значение. Его мысли были сосредоточены не на судьбе города Рима или города Гиппона, не на борьбе римлян и варваров, а на тех других городах, которые имеют свои основания на небесах и в аду." (Кристофер Доусон, Святой Августин и его эпоха). Августин не мог знать, насколько глубоко его труд оказал влияние на форму новой цивилизации, возникшей на развалинах старой.
Любое разумное и эффективное действие находится вне времени, поскольку оно связано не столько с (кажущимися) очевидными потребностями настоящего момента, сколько с теми "вечными реальностями", и, каковы бы ни были его результаты в (текущем) времени, оно приносит плоды, сладкие или кислые, в тех "других городах". Любовь или ненависть одного человека разносится (отзывается, reverberates) во все времена; (при)обретение (attainment) одного человека (в восточном смысле слова "просветление" (прозрение, enlightenment)) распространяется на все сферы бытия. Ничто не может происходить изолированно. Итак, говорится, что в момент "Великого Пробуждения" Будды произошло потрясение преисподней (ада, hell), "преисподнии (hells) наполнились светом". Или, если мы обратимся к иудаизму, хасиды говорят: "Все миры зависят от его трудов, все миры смотрят и жаждут учения и добрых дел человека"; и для них нет такого человеческого поступка, который не мог бы быть использован для укрепления единства; "Енох был сапожником; с каждым стежком своего шила, которым он соединял верхнюю и нижнюю части кожи, он соединял Бога и его Шехину (пребывающий (внутренний) дух)". Здесь нет личных миров, нет огороженных стенами садов удовольствий; "часть и другая часть, – говорит Плотин, – настроены на один тон, как музыкальная струна, которую дергают за один конец, и она вибрирует на другом"; ничто из того, что мы думаем или делаем, неизбежно имеет свой эффект, и каждый эффект распространяется вовне, подобно кругу (волны), расширяющемуся на поверхности бассейна.
Из этого следует, что действия тех, кто стремится любыми удобными и походящими способами, которые могут подвернуться под руку, познать истину (или какую-то часть истины), являющуюся наследием человечества, никогда не бывают бесплодными, даже если может показаться невозможным передать то, что было изучено и даже если это достижение может казаться сугубо личным и внутренним. И никогда не лишним будет еще раз повторить, что у нас самих нет средств для определения того, что (практически) осуществимо (возможно, practicable), а что неосуществимо на определенном этапе истории; мы не можем сказать, какие изменения и трансформации, теперь незаметно зреющие, могут проявиться в этом событии (случае, event) (вырасти из этого события); и это особенно верно в отношении настоящего момента, когда некоторые из сил, породивших привычный нам мир, по-видимому, исчерпали себя. Это может показаться невероятным, но мы не можем сказать, что это совершенно невозможно, чтобы западный мир вернулся к традиционной форме социальной организации, основанной, как и должно быть в таком обществе, на принципах, которые признаются всеми людьми и не ставятся под сомнение никем. Какой бы отдаленной ни была эта возможность, ее необходимо учитывать.
Именно по этой причине те, кто изучает традиционные доктрины, каким бы путем они сами ни приближались к ним, должны помнить буддийское высказывание: «Всё, что не приспособлено к таким-то и таким-то (конкретным) людям, которых следует учить, не может быть названо учением»; оставаясь чуткими к течениям мысли и господствующим тенденциям своего времени, они (учителя) должны быть готовы, насколько это возможно, перевести универсальные истины в термины, которые соответствуют западному уму и характеру, как они есть, не искажая их при этом. Едва ли можно было бы преувеличить трудность такой задачи; и всё же о тех, кто достигает реального и действенного знания определенного порядка, говорят, что они получают тот «дар языков», посредством которого, по словам Генона, человек «всегда выражает себя в форме, соответствующей способам мышления людей, к которым он обращается». Поэтому достижение такой степени знания или, точнее, личной реализации – это единственное, что необходимо.
Перевести на западный язык знание, которое само по себе лежит за пределами всех частных форм, вполне может означать на практике, как мы видели, перевести его в христианские термины и тем самым вдохнуть новую жизнь в христианское учение, в то же время вернув христианство к его истокам и более тесно связав его с той универсальной мудростью, частным применением которой оно является. Таким образом, мы можем оказаться в ситуации, когда люди, которые сами не являются христианами, предпочитают говорить в христианских терминах и даже могут казаться проповедующими христианство; в такой ситуации не было бы ничего странного или ложного, кроме как для тех, кто полон решимости отрицать все, что лежит за пределами их собственной сферы понимания.
Но каковы бы ни были ближайшие перспективы, какими бы неопределенными и непредсказуемыми они ни были, область знания, которое гораздо больше, чем просто знание, любви, которая выходит за узкие рамки человеческих чувств, и действия, на которое не влияют страх неудачи или надежда на успех, широка и свободна, открыта для каждого существа, как в этот век, так и в любой другой (как в аду, так и на небесах, согласно индуистам). И плоды такого знания, такой любви, таких действий неизбежны. В нашей ситуации нет ничего безнадежного, если только мы не хотим так думать. Хотя на какое-то время (и с определенной целью) мы заперты, гонимые штормами, на корабле, который может показаться неуправляемым, все же наше предназначение несомненно; и, пройдя свой путь, мы познаем свободу как единственную истину, а истину – как свободу. Быть свободным, когда всё свершилось (all is done) – это, наконец, познать счастье, которого так слепо и страстно мы добивались; и познать, что счастье – это окончательный, непостижимый мир (предельный, бездонный покой).