The Golden Person

Обретя свет, он снова возвращается на свое место, Золотой Человек, одинокая птица.
БРИХАДАРАНЬЯКА УПАНИШАДА.

Так было сказано: Тот Золотой Человек, который находится внутри Божественного Солнца и который со своего золотого положения смотрит вниз на эту землю, – это тот, кто живет, поглощая пищу, в Лотосе Сердца.
МАЙТРИ УПАНИШАДА.

Говорится, что "однажды" ('once upon a time') все сущее было заключено в кольца Змея по имени Ананта ("Бесконечность", 'Endless') или Вритра. "Однажды" – это "агре" ('agre') на санскрите, "на вершине", "в первую очередь", не просто (только) однажды, а (на)всегда; а Змея мы можем заменить Драконом, Скалой, Деревом или, выражаясь философски, Первоосновой (Первопринципом, First Principle). Но был (и есть) рожден Второй Принцип, сын, который заменит своего отца, и имя ему – убийца (истребитель) Драконов (Драконоборец, Dragon-slayer). Своим мечом, который является одновременно лучом света (здесь мы видим связь с символикой Солнца и Океана) и фаллическим оружием, он поражает великого морского Змея и заставляет его извергнуть богатства творения; или, по-другому, он раскалывает Скалу, чтобы воды жизни текли свободно, или срубает Дерево и распиливает его на бревна.
По правде говоря, убийца и поверженный – одно целое, но на сцене, где разыгрывается творение, они враги, и убийца совершил грех; это такой грех, какой совершают герои греческих драм, – грех, которого невозможно избежать, и все же за который требуется искупление. Расчленение Змея было Первой Жертвой, посредством которой все сущее начало существовать; искупление – это Вторая Жертва, посредством которой всё сущее воссоединяется в единое целое.
Это представление о двойственных Жертвах (двойной Жертве, twin Sacrifices) и о ритме, который они подразумевают, имеет центральное значение в индуистской доктрине, особенно в связи с ее учением о жизни человека и его конечной цели; оно также показывает, почему Упанишады, по-видимому, переворачивают все учение Вед, поскольку последние (Веды) в первую очередь касаются Первой жертвы, первые (Упанишады) – Второй. С точки зрения, которая обычно находит выражение в Ведах, считается, что человек поднялся из тьмы в мир Света, или что он был поднят из бесформенного хаоса Вод в (на) Солнечную ладью (лодку, boat) (отражение Солнца в Океане), ладью, которая является опорой жизни и наслаждения; "После Я с Варуной (I with Varuna) садились на борт, выводили наш корабль на середину океана, катались на гребнях волн; если бы мы все еще качались там на плавно скользящих качелях радости, где Варуна посадил Васиштху на борт в ясном сиянии дней, когда Небо и Земля, Рассветы и Сумерки были смешаны (слиты, искажены, warped)" (Ригведа, 7.88. В переводе Кумарасвами).
Такова радость освобождения, когда потенциальное становится актуальным; и когда, согласно другому варианту мифа, поселенцы, освобожденные из мрачного мира Первой Жертвой, пересекают реку, чтобы достичь дальний берег (farther shore), на котором светит солнце, их первым действием, выполняемым на этом дальнем берегу, на земле наслаждения, является ритуальное подражание той Жертве, дабы богатства существования продолжали течь.
Но ничто не остается неизменным, и путь человека не заканчивается здесь; утроба была мрачной тюрьмой по сравнению с этой дневной жизнью (day­light life), но теперь, созревший для дальнейшего путешествия, человек начинает видеть этот дневной свет как тьму по сравнению с миром Света вовне. Согласно раннему мифу, богатство, которое Змея заставили выплюнуть, ныне рассеяно в множественности, погребено под человеческим разумом и индивидуальностью; пришло время примирения, Вторая Жертва, в которой человек отказывается от своего частичного существования и интегрируется обратно в конечную реальность, где нет различия между потенциальным и актуальным, Тьмой и Светом. И именно эта точка зрения отражена в Упанишадах.
Таким образом, ритм проявления заключается в следующем: то, что было бесформенным и неопределенным, принимает форму, стремится усовершенствовать эту форму и реализовать возможности, заключенные внутри нее, и таким образом выходит в бесформенное. Приход в форму и выход из формы являются необходимыми движениями духа, и естественно, что хотя с одной точки зрения (большинства Вед), достижение формы или существования считается высшим благом, с другой стороны (точки зрения Упанишад и Буддизма) целью является освобождение от формы – ныне совершенной и законченной – и достижение блага, которое нельзя ограничить рамками какой-либо конкретной формы.
Пока мы не застигнуты врасплох стремительным течением этого процесса, обе Жертвы приносят нам пользу. Первой мы выбираемся из полного незнания в ограниченное знание, предоставляемое человеческим опытом; второй мы прорываемся сквозь оболочку ограничений в общее осознание. Важно отметить, что Высшее Солнце (Supernal Sun) упоминается в многочисленных мифах как Змей, сбросивший свою кожу; хотя то, откуда мы пришли и куда направляемся, на самом деле единая и неизменная полнота; это показатель (mark) нашей эволюции во времени – то, что мы начинаем думать о нем как о страшном Змее и заканчиваем видением его как дающего жизнь Солнца (life-giving Sun). Он сам не изменился; но мы изменились.
В нашем повседневном сознании, в форме множественности, мы ежедневно расчленяем Древнего Змея (Ancient Serpent), который одновременно является Единственным Светом (One Light); и это наша вина, которую мы искупаем Жертвой, из которой расчлененное божество (dismembered deity) снова восходит целым. «Таким образом» – пишет Кумарасвами (Индуизм и Буддизм, стр. 9) – «существует постоянное умножение неисчерпаемого Одного и объединение бесконечно Многих. Таково начало и конец миров и отдельных существований: расширенных (явленых, открытых) из точки, не имеющей места и протяженности, и момента без даты или длительности (expanded from a point without position or dimensions and a now without date or duration), исполняющих свое предназначение, и когда приходит их срок, возвращающихся домой в море, из которого произошла их жизнь. Другими словами» – добавляет тот же автор, говоря о тех, кого поднимают из моря в «Солнечную Ладью», – «мы приходим как те, кто не умеют плавать, и возвращаемся как опытные пловцы, чувствующие себя дома в любых водах.»
Однако мы можем принять Вторую Жертву и радоваться её лишь тогда, когда научимся понимать «кто мы»; только так мы сможем воспринять эту смерть как новое рождение и только так мы можем разделить победу и воскресение божества (принять участие в победе и воскресении божества), которое было расчленено нашим частным опытом (by our partial experience). «Стань тем, кем ты являешься» (Become what thou art), – это суровая необходимость, возложенная на все существа (laid upon all existent beings); и стать тем, кем мы действительно являемся, значит познать «кто» мы есть – осознать, что, по наиболее часто цитируемой фразе из Упанишад, «То есть ты!» ("That" art thou!).
Человек в Упанишадах рассматривается не как создание природного мира, а как носитель или выражение бессмертного и неизменного духа, Атмана, «милостивого и благожелательного, молчаливого (безмолвного) свидетеля в его сердце». Всякий смысл человеческой жизни исходит из Атмана и возвращается к Атману, который сам неподвижен. «Тот, кто пребывает (dwells) внутри семени, которого не знает семя... и кто управляет семенем изнутри, – тот и есть ты Сам (he is thy Self). Нет другого зрителя(видящего) кроме Него, нет другого слушателя (слышащего) кроме Него, нет другого воспринимающего кроме Него, нет другого познающего кроме Него». Это «Я» (This Self) – принцип всей нашей жизни и всех наших способностей; принцип, без которого ничто в нас не могло бы функционировать. Это вечный Субъект; мы можем подняться над нашими чувствами и мыслями, чтобы увидеть их как объекты, процессы, происходящие внутри нас (ниже нас, beneath us), но «Я» (Self) никогда не может быть объектом, и нет ничего, что могло бы превзойти (переступить, transcend) его.
Этот Атман не вовлечён в своё путешествие через человеческий опыт, подобно солнцу, остающемуся незатронутым вещами, на которые оно сияет; «Рожденный, этот Человек (that Person), приняв тело, соединяется со всеми бедствиями (becomes united with all evils); когда он уходит и умирает, оставляет все бедствия позади». Это «Я» (This Self) представляет собой чистое сознание, и никакие бури и напряжения, которым оно подвергается, не могут реально изменить его; всё, что мы обычно считаем самим собой – течения мысли и эмоции, движение желания и воли – всё это лишь поле, на котором, на несколько лет (for a few years), раскинулся шатер «Я» (tent of the Self pitched). Мы думаем, что, поскольку обозначили (marked) небольшой участок земли под шатром, то это наше личное пространство (personal ground); однако, согласно Упанишаде, то, что современная наука назвала бы всем, что есть в человеке (то, что наука называет человеком), – не что иное, как взаимодействие (переплетение, interplay) сил земли; сил, обусловленных своими собственными законами, и ничуть не более исключительно нашими (принадлежащих нам), чем ветер, кружащий вокруг нас. Человек, истинный человек, находится в другом месте, и то, что дано ему взаймы (что ему одолжили), – не его и не он.
«Так, как мужчина, когда его обнимает любимая жена, не знаёт ничего что вовне, ничего что внутри, так и этот человек, объятый (охваченный) «Я» (когда его обнимает «Я», this person, embraced by the Self), не знает ничего что снаружи, ничего что внутри». И далее: «Поэтому тот, кто знает это, став спокойным, мирным, удовлетворённым, терпеливым и собранным, видит себя в «Я», видит всё как «Я». Зло не сжигает его, он сжигает всё зло». Но «Я», говорят Упанишады, с его вечным требованием, которое оно предъявляет к нам самим своим существованием, затемняется течением времени и меняющимся многообразием (меняющейся множественностью) вещей; «так же, как люди, не знающие дороги, проходят вновь и вновь мимо золотого сокровища, спрятанного где-то в земле, и не находят его», так мы проходим мимо Золотого Человека внутри нас. «В великолепных золотых ножнах скрывается чистый, неделимый, лучезарный дух». Однако глубоко сокрытый этот невидимый дух остаётся осью, вокруг которой вращается вся наша жизнь; «Жизнь падает от «Я», как тень падает от человека»; всё, что мы переживаем, является развитием, проявлением этого «Я». «Это Я один связываю и оживляю тело»; всё зафиксировано в этом центре, «как спицы колеса прикреплены к ступице».
Должно быть ясно из сказанного ранее, что «Атман есть Брахман» (Atman is Brahman). Ось человека и ось космоса одинаковы. Итак, вот «кто» мы есть; это «Я», Золотой Человек (Golden Person) (который находится «внутри Высшего Солнца» (within the Supernal Sun), но также «пребывает (dwells), потребляя пищу в Лотосе Сердца»), это Брахман – «То – это Ты!» (That art thou!)
Но пропасть, отделяющая нас таких, какие мы есть, от реализации и полного достижения этого единства, огромна, и мы представляем её преодолённой единственным узким мостом, «острым лезвием моста» Упанишад, «Мостом Страха» (Brig o' Dread) кельтской традиции или мостом, построенным, для североамериканского индейца, путём света, ведущего через океан к заходящему солнцу. Здесь опять-таки важно помнить, что этот символ, как и многие другие, может использоваться двумя контрастирующими способами; в Ведах это обычно мост, ведущий от тёмного берега хаоса к яркому берегу существования, и по нему прогоняют «скрытых коров» (возможности, ещё не выраженные); в Упанишадах –это мост, соединяющий миры времени и вечности, по которому странник проходит в своём путешествии.
То, что (находится) внутри, Атман, кажется нам (расположенным) далеко вверху; то, что ближе к нам, чем что-либо другое, кажется бесконечно удалённым, и мы можем думать о себе, что связаны с ним, если вообще связаны, тонкой нитью; фактически это «нить–дух» (thread-spirit) (сутратман, sutratman) Упанишад, на которой, как полагают, все существа и все миры подобны бусинам ожерелья. Но эта идея не только восточная (не ограничивается Востоком); «Я даю вам», писал Уильям Блэйк, «конец золотой нити, только смотайте её в клубок; она приведёт вас к небесным воротам, сделанным в стене Иерусалима». Золотой цвет приписывается солнцу, и нетрудно заметить, что эта «нить» совпадает с тем «лучом» Высшего Солнца, который соединяет отражённый образ с его источником. А этот луч, как мы уже видели, называется в индуистской традиции «буддхи».
Буддхи описан как первое проявление или определение «Атмана»; он представляет «Атман» в смысле вице-королевских полномочий относительно каждого отдельного индивида. Ядро живого существа («дживатман») определяется – если придерживаться терминологии этого символизма – точкой пересечения «буддхи» с определённым полем жизненных возможностей, что равносильно утверждению, что это та точка, в которой луч Высшего Солнца касается поверхности океана; говорится, что определенного рода кристаллизация некоторых из этих жизненных возможностей происходит в этой точке, и эта кристаллизация представляет собой психофизический индивидуальный организм; остальные элементы окружающей среды привлекаются и ассимилируются, и в этом маленьком участке света цикл опыта проходит свой путь. Когда свет гаснет, ядро распадается, и различные элементы возвращаются в оборот.
Это может показаться подразумевающим отсутствие реального отношения между индивидуальностью (the individual), функционирующей на определенном уровне существования (в данном случае человеческом), и той сущностью (the being), чьим выражением оно должно быть; но это вовсе не так. Во-первых, как частный (данный) уровень, на котором проявляется сущность, так и точка, на этом данном уровне, в которой происходит кристаллизация, строго определены природой самой сущности. Во-вторых, и это предполагается во всех восточных традициях, сущность просто использует жизненные возможности своей избранной среды для выражения собственной природы – эти возможности представляет материал (этими возможностями является материал), в котором она работает, и её работа состоит в том, чтобы проявить, в преходящей форме, формы, содержащиеся внутри неё.
Отсюда следуют два вывода. Во-первых, случайности или несчастья не существуют; всё, что случается с отдельным живым существом (particular living being), хотя событие может казаться пришедшим к нему извне и выглядеть ему неподконтрольным, на самом деле соответствует его природе и приходит к нему, можно сказать, только потому, что оно (существо) призвало это событие, хотя здесь, очевидно, нужно быть внимательными к тому, кого именно называть "существом", поскольку именно целостное существо («Я», Self), а не та его часть (fragment), которая представлена человеческой личностью (human persona), издало призыв.
Во-вторых, хотя человеческая личность, как внешнее проявление (outward manifestation) в мире, не может быть вырвана из своей среды и вознесена на Небеса (можно вспомнить здесь слова Евангелия: «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах.» (Евангелие от Иоанна, 3:13, беседа с Никодимом)), но принцип, которого лишь иллюстрацией эта личность была в терминах (условиях) человеческой жизни (in terms of human life), остаётся вечно присутствующим в «Я»; подобным образом, хотя физическое тело распадается после смерти и его элементы возвращаются в землю, из которой были заимствованы, «тело славы», его принцип и прототип, никогда не может быть утрачено.
Следовательно, принципы, образом которых, выполненным из материала (в материале, in the material) нашего опыта, является всё, что развивается в психо-физических полях этого мира, вечно присутствуют в центре существа (eternally present at the centre of the being). Но этот центр должен быть определен точнее. Индуистская доктрина рассматривает каждую отдельную сферу существования как расширенную из точки, которой не могут быть присвоены размеры (невозможно приписать никаких измерений); это расширение раскрывает то, что скрыто в «точке силы» (point of power). Человек, как микрокосм, имеет свой собственный центр, из которого его силы и качества (his powers and qualities) расходятся подобно спицам колеса к ободу, который является его внешней формой. Так называемое Мировое колесо (World-wheel), которое само по себе является микрокосмическим подобием великого колеса вселенского проявления, также имеет свой центр, свои спицы и свой обод.
Следовательно, чем ближе что-либо приближается к своему центру, тем больше его интенсивность и тем теснее (ближе) его разнообразие (diversity) интегрируется в единство; чем дальше оно от центра, тем шире его распространение (протяженность) и тем слабее его интеграция. Подобно тому, как спицы сходятся к центру, так и силы и качества, проявляющиеся в определенной сфере существования, сходятся к своему непосредственному началу; обод колеса можно было бы определить как место максимально возможного расширения, близкого к распаду в ничто (непосредственно предшествующее распаду в ничто, short of disintegration into nothingness) – Свет в центре отражается от обода (на ободе, at the rim), но дальше (beyond) – только внешняя тьма распада.
Хотя Свет один (Light is single) и существует лишь один центр – «безразмерная точка» (точка без измерений, point without dimensions) – для всех вещей, находящихся в пространстве (для всех расширившихся объектов, for all things that are extended), в нашем обычном опыте мы не знаем, что наш собственный центр должен быть един со всеми остальными, так же как мы не знаем, что наше «Я» является (должно быть) неизменным Атманом. Пока мы размышляем категориями пространственно-временного, проявленного мира, центром нашего бытия является лишь поперечный срез той Оси, вокруг которой вращаются бесчисленные колёса существования; Оси, простирающейся между двумя полюсами проявления («Пурушой» и «Пракрити», «Высшим Солнцем» и его образом, отражённым в «Океане»), между, по словам Ригведы, «столпами Неба и Земли»; Оси, которая делает возможным развитие всех миров между ними. До тех пор пока центр нашего состояния – лишь одна точка на этой Оси, до тех пор центральный Свет нашего опыта – лишь отражение Высшего Света; и если движение человеческого духа изображать в рамках этой диаграммы (этого представления), то надо сказать, что движение сначала направлено к центру индивидуального состояния, и только оттуда возможно «увидеть», в зените, первозданный Свет.
Во всех традиционных учениях, таким образом, первой ступенью в любом духовном продвижении является (первый шаг духовного развития направлен на) овладение человеческим состоянием во всей его полноте. «Пока душа не узнает всё узнаваемое (всё, что должно (может) быть узнано, all there is to be known), – сказал Мейстер Экхардт, – она не сможет перейти к неизвестному благу (unknown good')», и ничего, кроме полной внутренней реализации (полного внутреннего осознания, complete interior realization) всех возможностей, присущих нашей собственной частной сфере существования, не послужит отправной точкой (ступенькой, stepping-stone), либо для овладения другими сферами, либо для достижения того высшего состояния, из которого «познающий Брахмана» обозревает полную картину мира, нарисованную «Я» на холсте «Я».
Значение подобной «внутренней реализации» может быть прояснено кратким рассмотрением того, что психолог Карл Юнг называет процессом «индивидуации». Юнг исходил из факта, что большинство из нас, по крайней мере в сознательной жизни, обладают лишь малой частью своей человечности. Он делит людей на четыре основных типа — или скорее восемь, поскольку каждый тип может быть интровертированным или экстравертированным — и показывает, как каждый тип чрезмерно развивает некоторые из своих способностей и аспектов опыта, пренебрегая другими способностями и аспектами. Например, в человеке, где мысль преобладает над чувством, свет сознания сосредоточен не на центре целостной индивидуальности, а на регионе умственной активности, и возникает дисбаланс; Юнг описывает целостность индивидуальной личности как круг, и можно сказать, что в таком случае человек осознан лишь части самого себя, остальное пребывает в темноте.
Юнг утверждает, что те элементы в нас самих, которые мы не развили, попадают в бессознательное (это «бессознательное» называют в общемировой традиции «Нижними Водами», в которых скрыты возможности формального проявления, ожидающие рождения) и становятся враждебными или даже демоническими силами внутри нас, пока не получат признания, полагающегося им по праву. Он рассказывает, что для спасения этих искажённых и подавленных элементов в себе и интеграции их в наш сознательный опыт мы должны спуститься во тьму и встретить в необычных формах всё, что игнорировали в односторонних жизнях.
То, что никакое подлинное продвижение за пределы текущего состояния невозможно, пока его потенциальности не нашли выражения и не исчерпались, является очевидностью восточного учения; в индуистской традиции история Нарады иллюстрирует этот пункт. Народа был аскетом, посвятившим всю свою жизнь однонаправленному усилию познать «Господа Майи» (Lord of Maya); стремясь обрести это знание, он погрузился в воды трансформации (как в христианском крещении, путь к изменению состояния всегда лежит через воду), но вышел из них молодой принцессой, женился, имел много детей и исполнил течение своей жизни; затем, пробуждаясь как от сна, вернулся в облик Народы, осознавая наконец, что он не мог обойти стороной жизнь (или Майю) и требования, предъявляемые ею. Каждая традиция предусматривает «Спуск в Ад» ('Descent into Hell'), посредством которого низшие возможности конкретного состояния могут быть исчерпаны; хотя психология Юнга предлагает технику для подобного спуска и последующего возвращения, сомнительно, является ли она реальной техникой, поскольку традиция также говорит о «падении в грязь» (Fall in the Mire), разрушении личности во «внешних тенях», из которых нет возврата; однако он безусловно пересказал в современных терминах весьма древнюю доктрину и продемонстрировал необходимость изменения ориентации (ре-ориентации) сознания, если мы хотим прийти к владению нашей цельной человечностью (integral humanity).
Юнг, однако, останавливается на этом этапе и воспринимает его как самостоятельную цель, в то время как традиционные учения, как на Западе (где он относится к понятию Малых Тайн) (where it represents the term of the Lesser Mysteries), так и на Востоке рассматривают его лишь как средство для достижения цели. Установление нашего сознания в центре данного состояния существования, как говорится в этих учениях, открывает ему путь вверх по Оси Вселенной, через бесчисленное количество высших состояний существования, к Единому Свету или Верховному Солнцу и, через Солнечные Ворота или Януа Коэли (Janua Coeli) (створки которых представлены противоположностями прошлого и будущего, добра и зла, в терминах (понятиях) которых организована Вселенная), наружу, в беспредельную свободу за пределами данного состояния существования. Сама Ось является «тем древним узким путем (ancient narrow path), на который созерцатели, познающие Брахман (познаватели Брахмана, knowers of Brahman), вступают и по которому идут, освобождённые, отсюда высоко вверх, в мир небесного света» (можно рассмотреть, в этой связи, очевидную символику (явный символизм) трюка «Индийский канат»).
(«Индийский канат» (Indian rope trick) – трюк сценической магии, которым, по легенде, пользовались индийские факиры в XIX веке. Суть трюка: факир подбрасывал вверх один конец верёвки, после чего она вертикально повисала в воздухе. Ассистирующий ему мальчик забирался по канату и спускался вниз. В некоторых версиях фокуса мальчик исчезал, достигнув верхнего конца каната, и появлялся у его подножия. Существуют разные объяснения этого трюка: мистические (левитация), психологические (массовый гипноз) и рационалистические (скрытые бамбуковые звенья). Однако многие маги и историки считают, что описанный трюк – скорее миф, чем реальный физический подвиг.)
Эта символика должна быть уточнена; легко забыть, когда говорим символически, что мы говорим не о вещах самих по себе, а о том, как они выглядят с определённого угла. То чудо, представленное (драматизированное, инсценированное, dramatized) для нас в «трюке с веревкой», где человек, поднимаясь по нити-духу (thread-spirit) или Оси Вселенной, исчезает из виду в Эмпиреях, может наводить на мысль о дуализме – противопоставлении верхнего и нижнего, света и тьмы – что вовсе не предполагалось, поскольку предвечный Брахман (ultimate Brahman) не является светом больше, чем тьмой, верхом больше, чем низом. «То», что находится за вратами Солнца (Sun-door), там, вне нашего зрения, также является основой (stuff) всего, что находится здесь, перед нашими глазами; и «познаватель Брахмана», отнюдь не отворачиваясь от сфер проявленного существования, прошёл их цикл и сам овладел ими (has encircled them and possessed himself of them).
Говорится, что, подъем по Оси Вселенной (by virtue of climbing the Axis of the Universe) приводит к тому, что существо отождествляет себя с ней и, взбираясь, поглощает её в себя, подобно пауку, всасывающему нить, по которой двигается; именно вокруг него вращаются все миры, и именно оно является тем, кто обозревает, со своего командирского центрального поста (commanding, central station), поля условного (обусловленного, conditioned) существования, распространяющиеся во всех направлениях. Поэтому в Исламе суфий способен сказать: «Я – Полюс!»; и о человеке, возвеличенном таким образом, Аллах говорит: «Моя земля и Мои небеса не вмещают Меня, но сердце Моего верного слуги вмещает Меня», ибо этот человек – «око мира, посредством которого Бог видит Свои собственные дела». И, согласно индуистской традиции, Брахман говорит этому человеку (хотя «человеком» он больше не является, ибо его человечность была на оставленной земле), который сидит на «троне, "Далеко сияющем"», «Воистину, Воды – это мой мир и твой!» Ибо он – Повелитель (Master) всех возможностей существования, и игра (лила) Господа – это также и его игра.
Но прежде чем мы сможем подробнее исследовать значение таких понятий, как Освобождение и Господство, необходимо небольшое отступление. Было бы бесполезно обсуждать предметы, находящиеся столь далеко за пределами диапазона обычного опыта, без рассмотрения, кратко, их значимости для человеческой жизни, известной нам. Мы увидели, что созерцатель, как сказано, отождествляет себя с Осью Вселенной, и это означает, что он согласуется с ней; в буквальном смысле слова, он «придает форму» своей природе по этой модели («приспосабливает» свою собственную природу к этой модели), и поскольку именно в центральной Оси находятся формы, (частные) копии которых воплощены во всех вещах пространства и времени, это аналогично заявлению, что он делает себя похожим на свой собственный Божественный Образ (Первообраз); это и есть его исполнение повеления: «Стань тем, кто ты есть!», его выполнение своей «дхармы».
Не только редких созерцателей касается «дхарма» – термин (понятие), переводимое как «правило», «порядок» или «способ»; «дхарма» Вселенной есть порядок, удерживающий её вместе и обеспечивающий осуществление её судьбы (назначения, destiny), а «дхарма» индивидуума – путь следования, посредством которого он способствует порядку целого и занимает надлежащее место в нём. Дхарма каждого живого существа определяет его целостность; насколько человек не соблюдает свою «сва-дхарму» (sva-dharma) (собственное правило или направление ('rule' or 'way'), уникальное для него как особенного, неповторимого индивидуума), настолько он погружается в беспорядок и путаницу. «Кто отрицает дух», говорит Упанишада, «тот отрицает себя; кто утверждает дух, тот утверждает себя»; подобное можно сказать и о «дхарме», которая не является законом, навязанным извне, а внутренне присуща индивидууму; отказ человека от призвания и должного назначения (во многих случаях «дхарма» почти эквивалентна слову «функция») по сути является актом самоустранения (self-frustration), и даже возможно применить термины современной психологии анализа к этому «подавлению» (repression).
Когда мы рассматриваем последствия нарушения естественного развития какого-либо инстинкта, легко понять, что реализация предопределённой судьбой потенциала, заложенного в нашей природе, отнюдь не является делом второстепенным; это необходимость, если мы хотим оставаться «здоровыми» (физически и душевно) ('sane' (healthy and balanced)). Если подавление инстинкта или даже мыслей способно оказать такое разрушительное воздействие на всю личность, каким должно быть последствие подавления духовных принципов? Если современный мир ошибался, отвергая существование таких принципов и призвание, вытекающее из них, какое плод принесёт такое отрицание? Всеобщая болезнь, горечь, разочарование и смутное, мучительное чувство нереализованных возможностей и неудовлетворённых потребностей. И каково состояние современного мира? Нет нужды доказывать этот факт.
Сначала может показаться, что закон, предписывающий реализацию всех потенциальных возможностей, присущих отдельному состоянию индивидуального существования, вступает в конфликт с концепцией «дхармы», но последняя подразумевает не выбор одних возможностей и отклонение других, а правила для развития всех этих возможностей в согласии с всеобщим порядком и ритмом. Например, музыкальное произведение может исполняться правильным способом – ноты звучат в правильном порядке, выдерживаются нужные акценты и длительность, – или оно может быть «перепутано», так что, несмотря на наличие необходимых нот, они лишены формы и смысла, приводя к полному беспорядку. Так обстоят дела и с возможностями, содержащимися внутри нас; они могут выразить себя в упорядоченной и значимой форме, или же они будут выскакивать беспорядочно, без рифмы и причины. Более того, если некоторым возможностям отказано в праве на правильное выражение в нужное время, они могут становиться буйными и демонстративными, находя выход за счёт других; как часто, например, сексуальная одержимость служит компенсацией неудачи в удовлетворении других нужд, обладающих правом на выражение не меньшим, чем сама сексуальность. Некорректное развитие наших потенциальных возможностей – не соответствующее «дхарме» – неизбежно приводит к переоцениванию одних вещей и недооцениванию других, следствием чего является искажённое восприятие ценностей.
В индуистской традиции большое внимание уделяется музыке, танцам и ритму речи, поскольку все три аспекта служат средством интеграции человека; процесс мироздания рассматривается как ритмичный повсюду; следовательно, порядок человеческой жизни также ритмичен, и в священных танцах, музыке или произнесении «мантр» человеческая личность становится единым целым (объединяется), подобно тому, как тело поддерживается ритмичной деятельностью сердца и лёгких. Именно ритмом, «метричностью» (с помощью размеров), грядущий бог (imminent god), который расчленен нашим частичным (неполным) знанием (как в легенде о Драконе), воссоединяется или «собирает себя заново»; и именно абсолютным ритмом Дней и Ночей Брамы Вселенная рождается и окончательно преобразуется.
Мы видим теперь, в каком смысле всё, что противоречит «дхарме», оказывается диссонансным и дезинтегрирующим (является диссонирующим и разрушающим). Именно "вритха" (санскритское слово, означающее "ересь" или "самостоятельный выбор") создает диссонанс и нарушает ритм. Человек, полностью подчиняющийся "дхарме", приводящий себя в соответствие со своим божественным образом, отказывается от своей личной воли и исполняет свою роль так же послушно, как актер играет отведенную ему роль; такого человека называют спонтанным, поскольку каждое его действие и движение направляется не предварительным рассуждением (продуманностью) и желанием, а правящим имманентным (внутренним) принципом, который на самом деле и есть его собственное «Я», и таким образом совершенно выражает то, чему предназначено проявляться в мировом порядке (в совершенстве выражает то, что он должен выражать в мировом порядке). Связь между этим и традиционной теорией искусства, упомянутой выше, должна быть очевидной.
В индуистской традиции всемирная деградация, происходящая с течением времени, определяется в понятиях потери (терминах утраты, terms of a loss) «дхармы». Считается, что "Крита-юга" представляет собой "четырехугольник", в совершенстве соответствующий (в пределах своих естественных ограничений) божественному порядку; но лишь три четверти этого соответствия остаются в эпоху «Трета-Юги», в то время как четверть открыта для беспорядка; в «Двапара-Юге» силы порядка и беспорядка сбалансированы, а в «Кали-Югу» последние доминируют. Тот факт, что согласно этому учению, беспорядок обязательно победит в нашу нынешнюю эпоху, не означает, что отдельные лица свободны следовать своим вкусам и игнорировать божественный закон; здесь особенно применимы слова Евангелия: «Невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят» (Лк. 17:1) Никакое существо не может избежать божественной власти; все, включая дьявола, вынуждены служить ей соответственно своему характеру, добровольно или принудительно, и тьма и беспорядок вносят вклад, необъяснимый нашим ограниченными познаниями (что находится за пределами нашего ограниченного понимания), в гармонию целого; но если Господу созданных существ может быть безразлично, выберет ли отдельное существо поддерживать беспорядок или противодействовать ему, для самого этого существа это ни в коем случае не безразлично.
Те, кто служит силам тьмы, согласно индуистским учениям, оказываются в руках этих сил; их роль кошмарна, их танец – танец смерти; не то чтобы божественная милость была им недоступна, но они отказываются от неё (согласно исламскому учению, каждая сфера ада предлагает заключённым удовольствие, к которому они привязываются, ибо если бы они испытывали лишь страдание, они воззвали бы к Милосердию Аллаха, и это Милосердие не могло бы быть отказано им). Что бы ни происходило в данное время, личный и добровольный выбор «внешних теней» всегда индивидуален и преднамерен. Французский писатель Жорж Бернанос в книге «Дневник сельского священника», рассуждая о геенне огненной, говорит, что ад – это «ничто, никогда не станет ничем иным, кроме полусформированной фигуры… ущербной вещи на грани всякого существования…», и о тех, кто выбирает это ничто, он замечает: «Однажды в глазах вечного Бога они станут не более чем массой постоянной слизи, над которой тщетно проходит великий поток божественной любви, этого моря живого ревущего пламени, породившего все вещи». В индуистской традиции различные уровни ада соответствуют христианскому Чистилищу, но признаётся также возможность духовного самоубийства, потери бытия и исчезновения в бездне грязи, о чём говорил Бернанос.
Несмотря на то, что с нашей личной точки зрения попытки восстановить порядок, воссоздать практически разорванную связь, соединяющую человека с источником его жизни, и оттолкнуть силы разрушения, согласно теории циклов, обречены на провал или, самое большее, на временный успех (ибо процесс упадка может быть временно приостановлен), этот факт никогда не может служить оправданием капитуляции. Человеку не следует заботиться об успешности или неуспешности своих действий; единственное, что его интересует, – это само действие, и с его стороны было бы самонадеянностью считать свою задачу безнадежной и поэтому отказаться от нее. Мы не можем знать, какие окажутся окончательные последствия любого предпринятого нами действия; единственное, в чём мы можем быть уверены, – это собственное намерение предпринять его; но в соответствии с индуистской теорией принято верить, что семена победы могут быть скрытно заложены даже в самый чёрный провал и поражение, и что эти семена обязаны, в соответствии с неумолимым законом, принести плоды когда-то.
Также подразумевается в теории циклов, что только усилия людей, продолжающих держаться добра и устанавливающих личную связь со своим источником вопреки обстоятельствам своего времени и, так сказать, против течения, позволяют сохранить последний остаток равновесия в мире; работу этих людей можно сравнить с отчаянным арьергардным боем, задерживающим врага до того момента, когда путем божественного вмешательства восстанавливается идеальный порядок и начинается новая Эпоха.
Несмотря на этот акцент на героическом действии, индуистские писания часто описываются западными критиками как «аморальные», вероятно, потому, что западный человек в наше время раздражается, если не возмущается, любым учением, отдающим предпочтение личному духовному развитию перед филантропией и общим благом. Тем не менее, индуисты, да и (настоящие) христиане, верят, что человек, установивший истинную связь с божественным (началом), действует как канал благодати, охватывающей временные просторы (как канал для благодати, которая разливается по полям времени, channel for a grace that floods over the fields of time). Несмотря на то, что наша активная филантропия (даже марксистский коммунист руководствуется лишь благополучием своих собратьев) быстро превращает наш мир в пустыню, населённую дикими зверьми, мы упорствуем в пренебрежительном отношении к монаху, посвящающему себя молитвенному служению миру, и к «ришьям» (индуистским святым людям), которые, в тихом созерцании, излучают отражение божественного Света; мы также настаиваем на убеждении, что нет более высокого идеала, чем каждому человеку поступать хорошо «по его меркам», несмотря на элементарное наблюдение, показывающее нам, что сознательно совершающие зло редки и что девяносто девять из ста участников разрушения мира действуют в твёрдой уверенности, что правда на их стороне; две торговки рыбой в ссоре защищают, каждая из них, человеческую справедливость, а две воюющие нации отстаивают, каждая из них, человеческую праведность. Личный интерес не заведет агрессивного человека далеко, но уверенность в своей правоте приведет его на край света.
Едва ли стоит удивляться тому, что религии, как на Западе, так и на Востоке, скептически относились к притязаниям обыкновенного, приличного, не возрождённого (не регенерированного, unregenerate) человека и требовали, чтобы этот человек изменился, отказался от себя, прежде чем вступить на путь произвольной благотворительности; только политики верят в совершенствование и добродетель человека, и они, переставшие подчиняться духовной власти, слепые лидеры, лишённые авторитета. Если христианин говорит о предании себя Богу, а индуист – высшей силе, которая является источником и центром каждой души, разница не столь важна, как может показаться; христианство говорит о «синтерезисе» (synteresis), божественной искре (divine spark), скрытой (обязательной, неизбежной, imminent) в человеке, и Экхардт заявляет, что «дно души достигает высоты небес», подразумевая, что нет непреодолимых преград между человеческим и божественным порядком.
Упанишады придают мало значения «добродетелям без веры». «Давай с верой; если веры нет, ничего не давай». Это предупреждение основано на факте, что добро, которое мы пытаемся совершить исходя из абстрактной идеи долга или простого соблюдения закона, однобоко и вызовет компенсацию обратного характера. Жертва, которую мы приносим, если только в нас не вошла какая-то доля божественной любви, вызовет негодование, которое сведет на нет все сделанное добро; любое зло, устраненное принуждением, вновь проявится в какой-то иной форме. Вне сферы любви и веры невозможно избежать этого закона компенсации. Но точно так же, как в личной жизни жертва, принесенная из любви, является действием «за пределами противоположностей», не вызывающим никакой реакции и не оставляющим после себя горечи, так и человек, который живет праведной жизнью, потому что это естественное выражение его преданности высшему духу, живёт в полном соответствии со своей природой и находит истинное удовлетворение (обретает истинную самореализацию, finding a true fulfilment); он не таит (не накапливает) в себе никаких демонов, никакого обилия подавленных, непрожитых импульсов, а полностью является тем, кем кажется в своей внешней жизни.
Цель Упанишад – показать нам, как мы можем стать существом, находящим своё естественное выражение в гармоничной жизни, благородстве и щедрости. После того, как произойдёт внутреннее изменение (зависящее от сдачи «личного эго» «Высшему Эго»), всё остальное встаёт на свои места, и те вещи, которые никогда не могли быть побеждены волей, отходят сами по себе. «Когда демоны приблизились к нему, они рассыпались, как ком земли, ударившийся о камень». Против этого непоколебимого знака ( на этой недвижимой линии, against that immovable mark) все пристрастное и противоречивое разбивается вдребезги; «День и ночь не переходят этот берег, ни старость, ни смерть, ни горе, ни добрые, ни злые дела»; ибо своеволие и его бремя уничтожаются.
Тот факт, что как добрые, так и злые поступки, как утверждается, прекращаются (хорошие, и плохие деяния аннулируются), когда познается «Я» (Self), стал еще одним камнем преткновения для западных критиков, но это освобождение от бремени прошлого само по себе в значительной степени зависит от поведения в прошлом; Упанишады признают психологический закон, согласно которому один род жизни ведёт человека вперёд к осознанию его истинной природы, а другой вводит его в порочный круг собственных ошибок. И все же, точно так же, как в христианстве грешник может обрести спасение раньше праведника, если его сердце не ожесточилось, в Упанишадах злой человек может обрести Освобождение, не потому, что дурные поступки ведут в рай, а потому, что они могут быть заблуждением хорошего сердца, в то время как добродетель может оказаться прибежищем жестокого.
Только «Мудрец», чья человеческая природа стала инструментом трансцендентного «Я» (Self), может утверждать, что добро и зло остались позади – что эти понятия утратили всякий смысл для него (что это термины, которые больше не имеют для него значения); «Когда Мудрец встречает Дух – фаллос и то, во что он входит, добро и зло исчезают; они едины». Затем, найдя своё место, он «не утверждает себя; играя c духом, наслаждаясь духом … он занимает своё положение»; и после долгого опыта страданий и разделения, пройдя повторяющиеся циклы смерти и рождения, он выходит на свет и познаёт себя таким, каким, несмотря на все свои мимолетные обличья, он всегда был.
То, как конкретное существо проводит свою жизнь в этом мире, зависит от того, в какой степени оно осознало или актуализировало в себе имманентный дух; естественно, согласно Упанишадам, посмертные условия этого существа в равной степени зависят от степени его самосознания. Считается, что в момент физической смерти силы, инструментами которых являются различные органы чувств, переходят в ментальную способность («манас»), которая, в свою очередь, переходит в жизненное дыхание («прану»); затем жизненное дыхание вновь интегрируется в «живую душу» («дживатман»), и последняя, со своими различными силами и умениями, которые теперь скрыты в ней, отбывает в «огненном проводнике». До сих пор процесс был одним и тем же для невежественного человека и для мудреца-созерцателя, но теперь пути расходятся.
Существо, в котором осознание «Я» (Self) никогда не наступило, последует Питри-Яне, «Путём Патриархов» (Pitri-yana, the 'Way of the Patriarchs'), к тому, что символически описывается как сфера Луны; эту сферу можно назвать «космической памятью», где формы, завершившие цикл своего развития, растворяются, а зародыши или возможности будущих циклов хранятся; отсюда существо должно вернуться к существованию в той или иной форме (процесс метафорически описан в терминах «реинкарнации»), и хотя это существование может быть лучше или хуже, чем наше настоящее, у него будет такая же возможность достичь «Освобождения» путём осознания истинного «Я» (Self), существующего вне всяких ограничивающих форм.
Существо, достигшее определенной степени осведомлённости, но при этом не ставшее в течение своей жизни «познавшим Брахман», как говорят, следует Дэва-Яне (Путём богов или ангелов) и, проходя за пределы лунной сферы, освобождается от ограничений особой формы; оно движется вверх через определённые небесные состояния, называемые мирами или регионами, вступая во владение ими через самоидентификацию с различными принципами, называемыми их соответствующими Правителями, и оно может остановиться в одном или другом из этих состояний, оставаясь в нём до окончательной растворенности, когда в конце Дня Брамы все вещи погружаются в Брахмана. Он может достичь «Освобождения» из любой из этих станций на Пути, или он может добраться до верховного центра всех миров, фактически не осознавая для себя тождества этого центра с тем абсолютным и единым целым, отражением которого являются все остальные (не идентифицируя этот центр с абсолютным и единым (Первообразом), которого все прочие центры являются отражениями).
Какого бы состояния, за исключением «Освобождения» (Deliverance), ни достигло существо в своем путешествии, «нет Освобождения без всеведения» (невозможно достичь Освобождения без всеведения, no Deliverance without omniscience); каким бы универсальным ни казался его способ существования по сравнению с нашим собственным, он всё ещё является ограниченным и, будучи таковым, закрывает ему доступ к конечному Брахману (ultimate Brahman); и если он не достиг хотя бы такого «потенциального (виртуального) Освобождения», которое станет эффективным (вступит в силу) при растворении (после растворения) всех вещей и их реинтеграции в Брахмана (их воссоединения с Брахманом), он испытает эту реинтеграцию «неосознанно», «пассивно», как в состоянии сна без сновидений (которое противопоставляется активному восстановлению (реинтеграции) в Брахмане, называемому «Освобождением»), и он должен вернуться к другим состояниям существования, ведь нет настоящего конца пути до абсолютной «универсализации» существа в идентичности с Брахманом (ибо нет реального конца путешествию, кроме абсолютной «универсализации» существа, отождествленного с Брахманом).
Наконец, мы должны рассмотреть случай существа, достигающего «Освобождения» сразу после смерти или прямо в течение своей жизни. Для него нет необходимости совершать прогрессивное путешествие через другие состояния существования; поскольку он един с Брахманом, все эти состояния уже виртуально принадлежат ему, даже если он занимает лишь одно из них и воздерживается от анимирования остальных; все состояния и все миры содержатся в его природе (которая является природой Брахмана) как «возможности», существующие одновременно в вечном настоящем, и ему не нужно проживать их, чтобы познать их полноту; в действительности, говоря точнее, нельзя сказать, что для него существует различие между возможностью и деянием, ибо место, где он сейчас стоит, будучи спящим и одновременно «полностью бодрствующим», за пределами двойственности ночи и дня или жизни и смерти, предшествует любому такому различию.
Что ещё можно сказать об этом состоянии за пределами всех состояний? Будда, когда его спросили о нём, «держал благородное молчание». Упанишады сообщают нам: «Этот Брахман – тишина». Все слова вводят в заблуждение. И всё же отказ определять «Мукти» (Освобождение) или «Нирвану» (Уничтожение) привёл к возникновению множества неправильных представлений на Западе, включая нелепое мнение, будто это высшее изобилие является «уничтожением», и поэтому следует сделать небольшую попытку определения.
Во-первых, хотя освободившееся существо прошло за пределы имени и формы, его «имя» (с сопровождающей его «формой») записано, используя христианскую терминологию, в «Книге Жизни», «открытой в её совершенстве, в её расцвете, где впервые появляется в основании своего существования» (Майстер Экхардт; здесь, как и во многих других случаях, его слова с полным основанием могут быть применены к индуистским концепциям), и это «имя» или индивидуальный прототип включается в возможности, которыми обладает освободившееся существо в своей собственной природе; оно бесконечно превосходит то, что может быть ограничено именем, но его имя не потеряно для него.
Во-вторых, это существо, как говорят, стало «Действующим по воле» (Mover at will); использовав последний раз в этом исследовании индуистских учений плодотворный образ Высшего Солнца и его лучей, мы можем сказать, что оно (существо) не только находится в центре, единое с Брахманом, но может свободно перемещаться вверх и вниз по лучам познаваемого Света, через все сферы существования, проявляясь везде, где пожелает, без необходимости покидать своё место, которое является одновременно нигде и в то же время повсюду (которое не является одним местом и в то же время есть все места). Аналогичную терминологию находим в Евангелии от Иоанна, когда говорится, что вошедший через дверь Христа «будет спасён, войдёт и выйдет и найдет пастбище» («Я есмь дверь: кто войдёт Мною, тот спасётся, и войдёт, и выйдет, и пажить обрящет». (Ин. 10:9))
В этом состоянии, которое является истинным и окончательным концом всего, что имеет бытие, мы, по словам Экхарда, «слиты, но не смешаны», «основаны, но не запутаны» ('fused, yet not confused', 'founded, yet not confounded'); и он также говорит: «Когда я возвращаюсь назад в основание, в глубины, в источник Божества, никто не спросит меня, откуда я пришёл и куда отправился». Это также, согласно индуистским учениям, является концом и завершением; это тишина.