The Great Way

Но Дао, выраженное словами, так чисто и безвкусно!
Когда смотришь на него, не на что смотреть;
Когда слушаешь его, не о чем слышать.
И все же, если им пользоваться, оно неисчерпаемо.
- ДАО ДЭ ЦЗИН. 35

Пора спускаться. С горных вершин дорога ведет вниз, к желтой равнине и желтым рекам. Разговорный диалект меняется вместе со сменой обстановки, и вместо абстрактного языка метафизики мы имеем сеть остроумия и парадоксов, которыми восхищается китайский темперамент; вместо доктрины, в которой человеческая жизнь кажется ничтожной перед огромным присутствием предельно (окончательно) Реального (ultimately Real), есть учение, глубоко связанное с природой человека, той природой, которая, как говорит Чжуан-цзы, "может быть горячей, как самый яростный огонь, и холодной, как самый твердый лед. Такой быстрой, что в мгновение ока может дважды долететь до конца света и вернуться обратно. В покое тихой, как дно пруда; в действии таинственной, как Небеса. Дикий конь, которого невозможно обуздать, – таково сердце человека". И индуистский "риши" (Hindu 'rishi'), который в однонаправленной концентрации устремляется к своей цели, как стрела к мишени, заменяется в Китае более растительным (vegetative) Мудрецом – маленьким человечком, ловящим рыбу в мутном ручье, с задумчивым взглядом и веселой улыбкой.
Но разница в способах подхода не должна ослеплять нас в отношении идентичности цели. Легко обмануться; в индуистских писаниях трудности, которые встречают нас, относительно поверхностны, и, как только мы овладеем определенными основными принципами и поймем ключ к символическим формулировкам, мы сможем двигаться вперед без слишком большой опасности сбиться с пути; даосские писания, напротив, представляют собой поверхностную простоту, которая заставляет неосмотрительных предполагать, что значение так же просто и прямолинейно, как и язык, в котором оно скорее завуалировано, чем выражено. В Индии на глупые и неуместные вопросы о природе вещей отвечают только молчанием; китайцы предпочитают отвечать на такие вопросы остроумным парадоксом; молчание "риши" может убедить спрашивающего найти ответ самостоятельно, тогда как парадокс Мудреца, скорее всего, заставит его уйти с радостью, убежденным, что он знает все, что только можно знать.
Китайский дух, по крайней мере, в том виде, в каком он проявляется в даосизме, состоит из легчайшей веселости и самой глубокой, всевидящей грусти; и если он кажется беспечным, то это беспечность человека, у которого спина сломалась под тяжестью ноши, а потом он научился танцевать. За обманчивой наивностью скрывается сложность, которая ничего не исключает, а за описанием человеческой природы, которое кажется таким же оптимистичным, как у Руссо, скрывается суровая доктрина послушания и самоотдачи. Слова даосов кажутся словами человека, настолько умудренного годами и опытом, что он может говорить только загадками, а их книги – самые загадочные из существующих; они используют пять слов там, где индус употребил бы пятьдесят, а европейский философ – пятьсот.
Среди наиболее загадочных и определенно самых известных книг является Дао Дэ Цзин, традиционно приписываемый Лао Цзы («Старому Мастеру»). Здесь, всего лишь в восьмидесяти одной строфе – примерно столько же занимает введение к современному религиозному или философскому труду – находится книга, которая очаровала Запад больше, чем любое другое произведение восточной мудрости; анализ мистической жизни, трактат о правительстве, учебник для философских правителей, памфлет против суеты, система психологии; ей давали разные названия; поскольку китайские письменные знаки допускают разнообразные интерпретации, никакие два перевода (а их должно быть около дюжины только на английском языке) не совпадают. Второй источник, который необходимо учитывать при изучении даосизма, – это Чжуан-Цзы Книга, которая, возможно, имеет такое же отношение к мастеру Чжуану, какое диалоги Платона имеют к Сократу; это сборник рассказов, диалогов и афоризмов, перемежающихся философскими рассуждениями, изобилующих сатирой.
Хотя многие истории в книге Чжуан-Цзы направлены против конфуцианцев, важно осознавать, что оба учения – даосизм и конфуцианство – происходят из одной древней традиции, воплощенной в Книге перемен; тогда как индуистские доктрины предусматривают как внутреннюю жизнь, так и внешние поступки, эти две стороны существования склонны отделяться друг от друга в Китае, и можно сказать, что даосы берут там, где оставляет Конфуций (самое высокое звание в иерархии конфуцианства соответствует самому низкому званию в иерархии даосов). Таким образом, существует смысл, в котором даосизм, с точки зрения обычного человека, неполон и требует конфуцианства; учение даосизма неизбежно принадлежит немногим, тогда как конфуцианство само по себе включает немного больше, чем правило поведения, и именно по этой причине махаянская буддистская философия, более полная и универсальная доктрина, получила столь прочное положение на Дальнем Востоке.
Прежде чем приступить к рассмотрению (ограниченному необходимостью поверхностными аспектами) даосизма или скорее тех учений, которые можно назвать специфически даосскими, хотя они существуют в менее развитой форме в других традиционных учениях, необходимо обратить внимание на метафизический каркас этих учений; каркас, который представляет собой простое китайское изложение главных принципов универсальной традиции. «Дао, которое можно выразить словами, не есть вечное Дао; имя, которое можно определить, не есть неизменное имя»; таким образом, мы имеем китайский эквивалент безымянного Брахмана. «Дао было всегда без имени; когда впервые применялось к действию, оно получило название»; иными словами, только в связи с нашим ограниченным существованием мы можем оправданно перевести Дао как «Путь», «Закон», «Значение». О самом Дао ничего нельзя сказать, кроме того, что оно охватывает все вещи; «То, чему дано имя, является матерью, воспитывающей десять тысяч существ каждого вида».
Однако в процессе самораскрытия Дао стало Единым (не только «стало», но и «становится», поскольку процесс вечен); и это эквивалентно индийскому утверждению, что Брахман принял Самость. «Единое стало двойственным»; только благодаря взаимодействию противоположных начал могут возникнуть «десять тысяч существ» и вся множественность. Эти два начала называются, такими, какими они являются сами по себе, «Активным Совершенством» (Хиен) и «Пассивным Совершенством» (Коун), а в отношении проявления – «Небом» (Тянь) и «Землей» (Ди), причем под ними следует понимать не небо над нами и землю под нашими ногами, а принципы, выражением которых служат эти явления. Нетрудно увидеть, что здесь мы сталкиваемся с понятиями «Пуруши» и «Пракрити» из индуистской доктрины; двумя полюсами, между которыми простирается все существование.
Вся совокупность бытия выражается в терминах дуальности или того, что называется «противоположностями» или «контрариями» (так говорил греческий Гераклит: «Порядок мира – гармония противостоящих напряжений – подобно струнам лиры и тетиве лука»), теми контрариями, которые образуют створки солнечного порога и сокрушают между ними путника, который еще не готов выйти из Вселенной. Когда мы рассматриваем эти контрарии в нашем собственном жизненном пространстве, в мире, каким мы его знаем, мы видим их как две противоположные силы, которые китайцы называют Ян и Инь; первая полна огненного энтузиазма, света, плодородия и мужественности; вторая, называемая «Неподвижное Величие», темна, плодовита и женственна (следует отметить, что они обычно упоминаются наоборот как «Инь и Ян», поскольку, с точки зрения сотворенных существ, тьма предшествует свету). Эти двойственные силы никогда не встречаются отдельно друг от друга; они дополняют друг друга, несмотря на свою противоположность, и само бытие зависит от напряжения, поддерживаемого между ними; преобладание одной над другой вызывает дисгармонию и потерю равновесия, и обе поглощаются и объединяются, как принципы Неба и Земли, в «Великом пределе» (Тай-ки).
Дополняющие движения Ян и Инь представляют, в широком смысле, двойной процесс, который порождает Вселенную и снова растворяет её; эволюцию и инволюцию; выдох и вдох Бога, посредством которого Он произносит первичное Слово и вновь принимает Его внутрь Себя. Это вечный чередующийся ритм, контролирующий и упорядочивающий все сущее, и он известен каждой традиционной доктрине; европейские алхимики, верные герметическому учению, унаследованному ими от Египта, говорили о двух процессах «коагуляции» и «распыления»; индуисты говорят о «сотворении» и «разрушении», а китайцы – о «конденсации» и «растворении»; «рождение» и «смерть» в самом широком смысле являются универсальными терминами, но есть еще одно слово для смерти, растворения или разрушения, и это «преобразование»; то, что разрушено с одной точки зрения, создано заново с другой; смерть одному порядку означает рождение другому. В этой связи высказывание алхимиков о том, что «растворение тел есть фиксация духа», можно связать с индуистским учением о воссоединении, через смерть той индивидуальной воли, которая служит движущей силой отдельных индивидуумов, внутреннего бога, который был расчленен самим существованием этих индивидуальных воль, и можно было бы сказать, что конденсация индивидуумов в мире множества есть растворение этого бога, а растворение индивидуумов – его конденсация. Между всеми порядками реальности существует непрерывный обмен «давать и брать»; и дар всегда жертвоприношение, смерть одного порядка, чтобы другой мог наполниться жизнью.
Именно в свете этого учения и осознания того, что этот двойной процесс одновременно един и непрерывен (мы умираем и рождаемся каждый миг нашего опыта), мы лучше всего подойдем к даосскому наставлению о том, что человек должен оставаться мягким и открытым (он не должен, иначе говоря, сокращаться или подвергаться чрезмерной «конденсации»), хотя было бы рискованно предполагать, что возможны другие равнозначные толкования, одинаково действительные, поскольку аксиомы Дао Дэ Цзина могут применяться по-разному на каждом уровне опыта. Процесс старения, будь то старение мира (описанное в традиционной теории циклов как процесс «затвердевания») или отдельных людей, всегда сопровождается определенным окостенением, определенной потерей гибкости; «В жизни», говорят даосы, «человек мягок и нежен; в смерти – тверд и суров». Они неоднократно подчеркивают, что отличительная черта живого существа заключается вовсе не в силе или выносливости, а в гибкости, приспособляемости и открытости.
«Древние мудрецы», говорит Дао Дэ Цзин, «были осторожны, словно переходили реку зимой; скромны, словно были гостями; уступчивы, как лед, начинающий таять; восприимчивы, как впадина в горах; просты, как дерево, еще не обработанное». Интересно отметить, что в примитивных обществах мать не желает слышать слишком высокую похвалу своему ребенку, ибо такая похвала может свидетельствовать о том, что ребенок совершенен и полностью сформирован, а быть законченным в таком смысле значит находиться на грани смерти; подобным образом, примитивный ремесленник оставляет нечто незаконченным в любом произведении своего труда; изделие, доведенное до конца, не имеет места среди живых.
«Одинокий я спокоен и не подал знака, как младенец, который еще не улыбался; непривязанный, как тот, у кого нет дома. У всех остальных достаточно, кажется, только я испытываю недостаток, … Мир полон сияющих людей, один я темен… Люди ясны, настолько ясны; один я словно затуманен… беспокойный, как океан, брошенный в бурю, никогда не останавливающийся; все люди пригодны для какого-то дела, один я непокорен и груб». А причина этому: «Но я ценю только питание, которое приходит не от щедрой Матери». Мощь Матери «неощутима, невидима, однако в ней скрыты все формы; тенистая она и тусклая, но внутри нее есть сила».
Таково описание, данное Дао Дэ Цзином человеку, который ждет власти Дао; в полном спокойствии он позволяет силам Неба раскрыться через него, и его единственный прогресс – это естественный прогресс, ненасильственный, неспешный, постепенное раскрытие, не сильнее действия цветка. Эту доктрину представил характерным западным и научным способом психолог Карл Густав Юнг; он называет бессознательное творческим источником человеческой психики и утверждает, что в нем заложены бесконечные возможности развития; человек, отрезавший себя от этого источника, живет ограниченной и бесплодной жизнью, постоянно угрожаемый силами, которые, если бы он научился сотрудничать с ними, могли бы принести ему неисчерпаемую силу. И добавляет: «Нужно уметь позволять вещам происходить. Я узнал от Востока, что означает фраза Ву Вей: именно, недеяние, предоставление вещей самим себе, что совершенно отличается от того, чтобы ничего не делать. Некоторые западные мыслители тоже знали, что это значит «не-деяние»; например, Майстер Экхарт, говоривший о «позволении себе быть». Область мрака, в которую погружается человек, не пуста; это «щедрая Мать» Лао Цзы, «образы» и «семя». Когда поверхность очищена, вещи могут вырасти из глубин».
Термин Юнга «бессознательное» – весьма двусмысленный и плохо определенный термин, и он отказывается признавать различие, которое восточные учения делают между тем, что находится выше сознания, и туманным пространством ниже него (характеристика нашей эпохи состоит в том, что все вещи, находящиеся вне рамок повседневного опыта, сваливаются вместе, как будто они принадлежат одному и тому же порядку), и его определение Ву Вей не затрагивает главного значения термина, которое заключается в «деятельности без действия», сравнимой с деятельностью солнца, которое своим сиянием приносит все к рождению; но необходимость позволить себе расслабиться, в понимании Юнга, конечно, одна сторона картины, представленной даосизмом, и это сторона, имеющая большое значение для современного человека, чья поверхность целиком загромождена оборонительными сооружениями и средствами войны.
Человек Запада, живущий в своей лихорадочной среде, чувствует отчаянную потребность в таких средствах защиты и, строя их, замыкается в себе; борясь за адаптацию к окружающей среде, пытаясь реализовать некоторые амбиции или создать и поддерживать определенное представление о себе, которое, как он воображает, совпадает с его истинной природой, он создает хрупкий фасад поверхности, который, защищая его в некоторой степени от опасностей среды, препятствует любому развитию изнутри; против такой завершённой структуры нежные побеги новой жизни бессильны – бессильны, пока, заключённые во мрак, они не становятся искажёнными, насильственными и разрушительными. В своём нетерпении цивилизованный человек рано твердеет; он использует волю как инструмент принуждения природы, и, как следствие, кладовая природы закрыта перед ним; он больше не может черпать богатство возможностей из того источника, из которого кристаллизовалась его личность.
Юнг попытался показать человеку нашего времени путь назад к источнику его сил. Даосы также уделяли внимание плодородию, которое является одним аспектом Дао, о котором говорится, что оно «подобно пустой вазе, из которой можно черпать бесконечно, не нуждаясь в заполнении… Оно подобно глубокому пруду, который никогда не высыхает»; давать без ограничений и не уменьшаться от того, что дало, – вот природа этого Дао. Но сравнение не следует проводить слишком далеко, равно как и признание Юнга своей зависимости от учений даосизма не следует рассматривать как доказательство того, что его психология согласуется с этими учениями. Современный психолог озабочен индивидуальным творчеством и обогащением человеческой личности; забота древнего учения касается всеобщего порядка и положения человека в этом порядке; первый думает исключительно в терминах исполнения отдельного человека; последний видит такое исполнение как фрагмент, вырванный из универсального узора эволюции и инволюции. Капитуляция, требуемая Юнгом, – это отказ от намеренного выбора, согласно которому мы принимаем только часть самих себя и часть собственного опыта; что требуют даосы, хотя они признают необходимость, как этап на пути, контролируемого и направленного спуска в глубины, – это капитуляция индивидуального своеволия и совершенное подчинение божественному порядку.
От Дао исходят все созданные вещи, но, однажды возникнув, хотя и свободные, они остаются под его охраной и находят путь, которым предназначено идти – круговой путь, который в конечном итоге приведет их обратно туда, откуда они пришли. Существует идеальная гармония в этом круговом движении, пока созданные вещи не покидают свой правильный путь и не пытаются установить собственный порядок. «Видишь, как бы хорошо они ни процветали, возвращаются к корням, из которых выросли. Возвращение к корню называется покоем; покой называется покорностью Судьбе; тот, кто покорился Судьбе, стал частью вечного узора». И о Дао сказано: «Если меня вынуждают дать ему имя, я называю его „Высочайшим“; Высочайший“ означает движение вперед; двигаться вперед означает идти далеко; идти далеко означает возвращаться».
Цель даоса – двигаться в совершенном согласии с изначальной властью – «Первоначальная власть, которая проникает глубоко и идет далеко, соединяется со всеми существами, возвращаясь, и таким образом приводит их к Великому Согласию». Он обладает чувством порядка, системой концентрических кругов, зависящей от поддержания связи с центром. Потеря связи ведет ко всему разваливанию; восстановление связи сохраняет всё, как законом тяготения, удерживая предметы на своем природном пути.
Чувство упорядоченной гармонии присутствует во всей китайской доктрине. В Срединном Пути Цэцзы, конфуцианском труде, оно определяется таким образом, с которым даосы не будут возражать: «То, что дано Богом, мы называем человеческой природой. Исполнение закона нашей человеческой природы мы называем моральным законом». Нравственность – это не навязывание человеческой природе, а гармоничное развитие в соответствии с присущим ей порядком, порядком, данным Богом. И это даосская версия той же самой мысли: «Человек следует законам земли; земля следует законам неба; небо следует законам Дао; Дао следует законам собственной природы». Правильное поведение, следовательно, зависит от восстановления нашей человеческой природы до первоначальной спонтанности, которая, как считается, была присуща ей до того, как она отклонилась от своего истинного курса. Дао подобен маховику, который поддерживает вращение всех вещей вовремя, и именно отрываясь от Дао, наши жизни стали жестокими и беспорядочными.
Очевидно, выражение «человеческая природа» не означает на Востоке того же самого, что и на Западе. Мы обычно определяем человеческую природу как способ действий, чувств и мыслей, типичный для определенной эпохи, и единственным методом определения того, что нормально для этой природы, является статистический метод; человеческая природа, говорим мы, это природа среднего человека, который, в свою очередь, является абстракцией, сделанной из статистического большинства. На Востоке вопрос ставится не с эмпирической точки зрения; даос сказал бы, что, подобно тому, как ножом по определению режет эффективно, а корабль предназначен быть мореходным и наилучшим образом использовать ветер, так и человеку присуще исполнять функцию, возложенную на человечество. Ножи могут перестать резать, корабли могут тонуть; но это остается сущностной природой лезвия быть острым, а судна – надежным; и так человеческая природа – это не просто то, что случается с нами, когда мы «отдаем себя», а правило, стандарт, к которому мы можем либо соответствовать, либо нет.
Таким образом, человеческая природа – это божественный образ, совершенство, принадлежащее человеку; и насколько человек не соответствует этому образу, настолько он не вполне человечен. Естественно, даосы утверждают, что отпечаток этого образа на отдельных людях с течением веков становился все менее четким. В первобытную эпоху люди, как говорят, обладали своей человеческой природой в полной мере, но теперь это уже не так; «Великий Путь» потерян для нас, и его открытие заново становится почти пожизненной работой для каждого индивидуума. «Когда великий Путь утрачен, появляются гуманность и справедливость»; человек падший, и он пытается заменить утраченный Путь законами и моралью. Способ жизни, который ранее был просто спонтанным исполнением собственной природы, пока он оставался связанным со своим источником, превратился во внешний закон, наложенный на него в паническом усилии остановить распад. Однако даосы считают, что эта внешняя принудительность усугубляет состояние, которое должна исправить; мы не можем игнорировать законы жизни и ожидать избежать последствий актом воли или самоконтроля. Мы не можем остановить процесс, который начали, крикнув «Стой!»
Здесь мы снова близки к учениям Упанишады. Самая большая кампания нравственного воспитания принесет ровно столько «грехов» и насилия, чтобы уравновесить ее благотворные последствия. Баланс никогда не нарушается, ведь человеческое существование зависит от его сохранения. Вместо того, чтобы раскачиваться на краю между относительным добром и относительным злом и пытаться удержать маятник на одном конце своего диапазона, нам доступно достичь реальной точки баланса и вновь центрироваться на этой точке.
Чувство установленного заранее порядка, от которого человек добровольно отошел, встречается во всех традиционных учениях. Святой Августин выразил это в терминах, которые не выглядели бы неуместными в Дао Дэ Цзине: «Поскольку люди стали изгнанниками даже от самих себя, им дана писанная буква закона. Не потому, что она не написана в сердце, но потому, что ты покинул свое сердце». Законы свободной воли и законы сердца находятся в противоречии (следует помнить, что во всех традиционных учениях «сердце» – это место интуитивного знания, а не эмоций, служащих личной воле; это центр индивидуальности).
Возвращаясь к закону своего сердца, даос ставит себя под тот же самый закон, который держит небесные тела на их орбитах и регулирует рост каждого растения и каждого существа. И поскольку он больше не полагается на силу своей отдельной воли, он становится каналом для неограниченной силы Дао. «Следуя Древнему Пути, вы можете управлять настоящим существованием»; следуя, то есть, властвуя, с помощью силы, в которой начинается мир и через которую он сохраняется, человек приходит работать с этой силой. Но цена за использование беспредельного Дао – подчинение его ритму. Говорят, что Лао Цзы пришел, потому что пришло его время родиться, ушел, потому что пришло его время уйти. Ритм, регулирующий времена года на Земле, управляет приходом и уходом человека и определяет течение его личного жизненного пути; если он борется против этой судьбы, пытается ухватиться за то, что еще не созрело, и цепляется за то, что подлежит уходу, он тратит себя самым бесполезным образом и лишается участия в той силе, которая, согласно приятной иллюстрации Чжуан-Цзы, позволила Желтому Предку наслаждаться двенадцатью сотнями наложниц без ущерба для здоровья.
Чжуан-Цзы замечает: «Если металл в тигле мастера вдруг подпрыгнет и скажет: „Я не хочу быть треножник, плуг или колокол. Я должен стать мечом Безупречным!“, мастер подумал бы, что это действительно невоспитанный металл попал в его запас». В этом деле современный психолог Ханс Принцхорн вторит древнему учению; существует врожденная сила в каждом индивидууме, которая на протяжении его развития проявит себя в определенном направлении, ведя его к уникальной форме зрелости, независимо от всего, что добавляется извне образованием и руководством. Каждый из нас предназначен действовать как особый сосуд жизни, и любой вред произойдет от попытки принять режим существования, чуждый нашей природе; эта внутренняя сила сделает себя ощутимой, плодотворно, если мы научимся сотрудничать с ней, деструктивно, если проигнорируем ее. Завистливое сравнение себя с другими тщетно; каждому из нас дан средоточие, в котором мы работаем над своими жизнями, и успешно трудиться в пределах этого средоточия – наша первоочередная обязанность. Подражать какой-либо модели общей значимости или скручивать себя внутренне, стремясь соблюдать определенную социальную норму или книжную добродетель, – значит пренебречь нашей истинной задачей ради химеры.
Принцхорн, будучи натуралистическим психологом, происходящим интеллектуально от Ницше и Людвига Клюге, повторяет древнее восточное учение, говоря, что цель каждого человека «заключена в отдельном человеческом существе, как взрослое растение в семени», и эта точка зрения была развита современным испанским философом Ортегой-и-Гассетом. Именно в работе последнего мы ясно видим пропасть, разделяющую современную доктрину относительно судьбы и призвания от древней; Ортега-и-Гассет утверждает, например (в Триптихе), что человек, предназначенный быть вором, должен либо стать таковым, либо оказаться виновным в препятствовании собственному назначению, но это предполагает, что судьба определенного индивидуума – дело случая и может вступать в конфликт с столь же настоятельными судьбами других, тогда как даос верит, что конфликты и дисгармонии в универсальном порядке возникают вследствие отказа отдельных лиц соответствовать установленному шаблону развития, предусмотренному для каждого из них.
Современный философ рассуждает в терминах многочисленных отдельных индивидуумов, связанных только постольку, поскольку они разделяют общую психо-физическую природу; даосы видят человека, подчиняющегося своему внутреннему закону, как – прибегая к символизму, встречающемуся как у Платона, так и в индийских священных книгах – куклу, чье существование управляется мастером-кукловодом, держащим нити всех созданных существ и управляющим их движениями, в той мере, в какой они согласны регулироваться; следствием этого является то, что сталкиваются только индивидуальные личные желания, а не отдельные судьбы. Именно потому, что это согласие, посредством которого существо повторно прикреплено к своему центру, является единственным путем, посредством которого может быть восстановлено состояние гармонии, даосы резко выступают против практики вмешательства, будь то вмешательство социального органа или управляемое одной частью природы человека против другой. «Нет худшего вреда душе, чем бороться с чувствами, которые она не может контролировать», говорит Чжуан-Цзы; «Это называется Двойным Повреждением, и никто из потерпевших его не проживет положенный срок».
Предполагать, что такое учение опасно или что оно сделает невозможным поддержание любого организованного человеческого общества, – значит упустить суть. Даос не утверждает, что людям «следовало бы» проявлять чувства, вредные социально или лично, но лишь то, что, где бы такие чувства ни существовали, они действуют определенным образом и факт их существования свидетельствует о деформации человеческой природы, которую никакое количество «интервенционизма» не исправит. Мы не можем отменить землетрясение, жалуясь, что оно «вредно». Те, кто совершает насилие над собой, порождают насилие повсюду, куда бы они ни пошли.
Как с человеческой природой, так и с миром. «Мир», говорит Дао Дэ Цзин, «это божественное вместилище; его нельзя формировать. Тот, кто формирует его, повреждает его; тот, кто хватается за него, теряет его». Не вмешивайтесь в мир или в сердца людей, говорит Чжуан-Цзы, пусть ваша любовь будет настолько незаметной, настолько не требовательной, настолько нежелающей вмешиваться, что она проходит незамеченной, и ее благодатное влияние действует незаметно. Большинство наших вмешательств, добавляет он, похожи на попытку остановить эхо криком. Или, как ребенок, чьи усилия стереть пятно, которое он сделал на ковре, делают его в десять раз хуже. Когда мы посеяли хаос, мы не можем быть слишком осторожными, используя методы, вызвавшие его, чтобы исправить ситуацию.
Насилие, которое мы применяем в отношениях с миром – и против самих себя – это насилие плохого ремесленника. Даос не выламывает дверь счастья – она открывается от его прикосновения, ибо его касание мягко и искусно, и он знает, как ждать; «величайшая емкость наполняется дольше всего». И он наблюдает, что вода, самая мягкая вещь, побеждает самую жесткую, камень; пока камень крошится, волны океана вечно обновляются. Торопливость и насилие, полагает он, сводят на нет собственные цели. «Убивать вместо Верховного исполнителя – это рубить топором вместо лучшего плотника»; в последнем случае, добавляет Дао Дэ Цзин, «можно едва ли избежать ранения рук».
Терпение – не современная добродетель; американские пустыни пыли, не говоря уже о возрастающем потреблении минеральных ресурсов Земли, являются признаком времени. Что касается человеческого роста, современные образовательные процессы форсирования уже приносят горькие плоды; и воля человека (хотя не столько сама воля в подлинном смысле, сколько зуд, заставляющий нас неспособными оставить все как есть) по словам Юнга, всегда «вмешивается, помогает, исправляет и отрицает».
Особенно мы настроены вытащить все наружу, чтобы каталогизировать и распределить по соответствующим ячейкам, хотя лучшее в нас развивается в каком-то секрете. «Необходимо иметь хаос в себе, чтобы породить танцующую звезду», – сказал Ницше, и именно отказом признать этот внутренний хаос и терпеливо дождаться процесса его интеграции мы осуждаем себя на бесплодие. Нас ведут, например, ради обладания твердыми и полезными мнениями, считающимися необходимыми для человеческих взаимоотношений, раскрывать определенные прозрения, восприятия, которые едва ли являются смутным предчувствием, прежде чем они созрели для обнародования. Зимний воздух убивает их. Подобно всем мертвым вещам, они становятся твердыми и ломкими, лишенными гибкости жизни.
Вот почему даосы говорят, что человек должен оставаться немного мутным и запутанным, косноязычным среди ловких диалектиков. Следует остерегаться накладывать жесткий закон последовательности на себя, ибо немногие из нас могут притворяться, что понимают источник, из которого приходят наши богатства, и, не имея этого понимания, мы не можем быть уверены, что принять и что отвергнуть. Многие уродливые утята ума превратились в прекрасных лебедей. Нам приходится ждать с небольшой долей смирения появления ценностей и возможностей, откуда бы они ни возникли, и наблюдать слизь, от которой сердце человека свободно, без ужаса и отказа, доверяя таинственной алхимии человеческого роста.
То, что сформировано в соответствии с Дао, долговечно; «Что насаждает Дао, невозможно вырвать, что захватывает Дао, не выскользнет». То, что мы делаем из себя усилиями, разрушается временем; это не более чем структура поверхности, и часто соответствует абстрактному шаблону, заданному либо личным тщеславием, либо теориями моралистов и педагогов. Единственный уникальный шаблон – это тот, который формируется в соответствии со своим уникальным законом – каждое отдельное отражение универсального Дао уникально, и только то, что непредвиденно и неповторимо, имеет место, которое ничто другое не сможет заполнить, в узоре эпох.
Совет «оставлять вещи в покое» в условиях дезорганизованного мира сам по себе не очень полезен. Однако даосы осуждают методы моралистов и реформаторов именно потому, что предлагают альтернативный метод, и этот метод включает следование Пути, который, хотя и не требует искажения или подавления какого-либо элемента человеческой природы, требует постоянной дисциплины бдительности и восприимчивости. «Жить в контакте с миром и в гармонии со Светом» – достижение нелегкое. Чжуан-Цзы говорит о опасности того, что современные называют «репрессией», но он также говорит о «свободе от желаний» как первом условии установления привязанности к Дао (это условие можно описать как мост, ведущий от подчиненности «миру» к подчинению Дао). «Вы не понимаете, что я имею в виду, говоря «бесстрастный», – добавляет он; «Когда я говорю «бесстрастный», я имею в виду, что человек не позволяет любви или ненависти нанести ущерб внутри себя, что он подчиняется тому, как вещи происходят естественно, и не эксплуатирует жизнь».
Правило Дао не предусматривает уничтожение чего-либо, присущего человеческой природе, но показывает каналы, в которых каждая составляющая нашей сложной природы должна протекать, каждая выражая свои возможности в рамках своих границ, не переливаясь в другие области, как наши природные желания, когда они неуправляемы, затопляют личность и подчиняют все остальное своим особым целям. Западный гуманизм также отстаивал идеал «полноценного человека», чьи составные элементы функционируют упорядоченным и гармоничным образом, но гуманизм предполагает, что работа по упорядочиванию и интеграции может проводиться сосредоточенной волей или человеческим разумом. Даосы верят, что только когда человек центрируется вокруг истинного центра своего существа, эти элементы занимают своё место. «Пусть Дао правит миром, и духи не покажут своих вредных способностей»; вредоносные духи пробуждаются нашей волей идти в направлении, противоположном нашему предназначению (предназначение, аналогичное индуистскому понятию «дхарма», которое едино с Великим Путём), но когда Дао господствует, они играют свою роль и работают конструктивно, или, как говорит Дао Дэ Цзин, «Их способности сходятся к общему концу». Общий конец, как для даосов, так и для других восточных учений, сначала состоит в восстановлении того первоначального состояния, в котором человеческая личность идеально соответствует своему принципу, и, в конечном счете, достижении высшего и полного осознания, которое является конечной целью всякого существа; но точные методы, с помощью которых сами даосы стремятся достичь этой цели, не раскрыты в их сочинениях (или, если они раскрываются в некоторой степени, как в Тайне Золотого Цветка, это делается таким образом, который требует истолкования квалифицированного учителя). Они обладают максимой, которую следует держать в уме всякий раз, когда возникает вопрос конкретных методов: «Когда правильный человек использует неправильные средства, неправильное средство работает правильным образом. Но если неверный человек использует правильные средства, правильное средство работает неправильно»; и они идут дальше, называя методы, описанные авторами прошлого, «остатками и пеной прошлых мужчин», ибо, говорят они, «все, что стоило передать, умерло вместе с ними; остальное они поместили в свои книги».
Существует легенда, рассказанная в книге Чжуан-Цзы, о встрече между Лао Цзы и Конфуцием. Великий моралист говорил о вселенской любви и объективности разумного человека, но Лао Цзы ответил: «Говорить о любви ко всем людям – глупое преувеличение, а решить быть беспристрастным – это само по себе своего рода предвзятость. Если вы действительно хотите, чтобы люди мира не теряли качеств, естественных для них, вам лучше изучить, как Небо и Земля поддерживают свой вечный ход. Так вы тоже узнаете, как вести шаги внутренним могуществом… и больше не придется ходить вокруг, громко провозглашая добро и долг, как глашатай с барабаном». Тайну стабильности космического порядка составляет тайна Дао; она не может быть изучена, ибо невыразима на языке, используемом людьми для общения друг с другом, но вряд ли кто-нибудь откроет ее самостоятельно без поддержки и руководства учителя.
Руководство учителя, мудреца, было незаметным, и даже когда в древние времена мудрец был также правителем, он всегда находился в тени. Говорят, что, когда действительно великий правитель достигает успеха, люди думают, что это произошло само собой. Фань Ли считается идеальным примером; он одержал великую победу и получил половину королевства в награду, если вернется победителем с армией; но он сел в легкую лодку и исчез навсегда. И поэтому говорится: «Когда ваше дело сделано, удалитесь. Таков путь Неба». Также незаметным был Ле Цзы, который обнаружил, что он обслуживался первым в харчевне; «Это означало», размышлял он, «что мое внутреннее совершенство недостаточно обеспечено; его пламенная яркость прорывается сквозь мою физическую оболочку и вводит людей в заблуждение, заставляя относиться ко мне таким образом, что обидно почетным и пожилым людям и одновременно ставит меня в неприятное положение».
О простых людях говорится: «Нельзя пренебрегать тем, что составляет дом для них, нельзя презирать то, что придает им жизнь»; мощь Дао проявляется через их простые убеждения, как и в сердцах мудрецов; старые мудрецы, говорит Дао Дэ Цзин, «использовали свою силу не для того, чтобы пробудить народ к знанию, а для того, чтобы вернуть их к простоте». И снова: «Когда правительство тупое и неактивное, люди счастливы и довольны»; ибо порядок Дао и порядок, внешне установленный человеческими организациями, несовместимы. Идеальные люди «знают, как создавать, но не умеют копить; они живут и двигаются случайно и бессмысленно, но каждый их шаг согласуется с Великим Планом».
В наше время, когда государственная организация и духовный беспорядок достигли уровня, за пределами которого человеческая жизнь едва ли способна сохраниться, максимы даосов, по меньшей мере, освежающи, но было бы нелепым заблуждением считать их эквивалентом девятнадцатого века laissez faire. Настойчивость в оставлении народа в покое и минимизации полномочий правительства связана с доктриной, особенно трудно воспринимаемой современными западными людьми; доктриной мудреца или, прежде всего, царя-жреца (Вана) как посредника между Небом и Землей.
Читатели работ Джеймса Фрезера «Золотая ветвь» знакомы с убеждением, общим для многих примитивных народов разных частей мира, что сверхъестественно одарённый король контролирует силы природного мира. Король обычно рассматривается как динамичный центр вселенной; поворотом головы или движением руки он может изменить весь баланс космических сил, и его плохое поведение может настолько нарушить этот баланс, что принесёт разрушение своему народу. Во многих случаях он живёт в виртуальном заключении, выполняя никакой иной функции, кроме роли универсального рычага; каждое его действие регулируется самыми строгими табу, и его власть распространяется меньше на племя, чем на дождь, ветер и плодородие почвы.
Это убеждение, распространённое среди так называемых «дикарей», является деградированной формой индуистской доктрины ритуальных жестов и тесной связи между ритмами человеческого танца и музыки и космическим ритмом, и в Китае находит выражение в доктрине посредничества. Называемое «симпатическое волшебство» всегда основывалось на знании тесной взаимосвязи между всеми порядками реальности и способа, которым реалии одного порядка символизируют (и, следовательно, участвуют в) реалиях другого. Хотя такие обычаи местами могли дегенерировать до простого чародейства, они изначально не имели никакого отношения к тому, что обычно называют магией; их целью не было заставить сверхъестественные силы служить человеческим целям, а создание, путём подражания в человеческом режиме божественной активности, связи между божественным и человеческим порядками и разрешение проникновения сверхъестественного влияния в слияние с человеческим действием. Дао Дэ Цзин говорит: «Это функция короля объединить»; ибо царь-жрец, вернувшись ненадолго к символизму, использованному в связи с индуистскими учениями, сделал себя единым с Осью Вселенной, объединив в своей персоне влияния Неба и Земли, и является верховным «понтификом»; действительно, он сам является единственным мостом света. Поэт Лонгфелло писал:
Хорошо было дано имя Понтифекса царствующей церкви, как главным строителем и архитектором невидимого моста, ведущего от земли к небу
лишь для восточных учений этот мост также является каналом, через который влияния Неба нисходят, делая Землю плодоносной. Иногда говорится, что король лично поднимается по Оси (взбирается на «дерево» или «мачту») и приносит сокровища сверху, эти сокровища – благодать, фигурально обозначаемая как «дождь» (здесь мы видим истинное значение ритуалов вызывания дождя).
Именно поэтому функция императора в древнем Китае была по существу священной; считалось, что он поддерживал порядок в империи, совершая ритуальное обходящее шествие вокруг здания, называемого Мин-Танг; указы каждого месяца издавались из одного из двенадцати отверстий Мин-Танга, соответствующего месяцу, и девять секций здания представляли девять провинций древнего Империи. «Древние монархи воздерживались от любых собственных действий, оставляя Небо управлять за них Все благополучие исходит от хорошего правления, которое получает свою эффективность от Дао через посредничество Неба и Земли».
Очевидно, что в этих терминах порядок мог быть поддержан императором только в том случае, если он действительно утвердился в «Неизменном Центре» (Чжун-юнг), единственной точке, в которой пересекаются Небо и Земля, и участие в которой существо становится их связующим звеном, ибо только так его жесты, мотивированные не индивидуальной волей, а силой Дао, инструментом которой он являлся, могли отражать и сохранять универсальную гармонию. Естественно предположить, что даосы считали, что так было в древности. Хотя функцией объединения преимущественно занимался император, «ву-вэй» или «действие без действия» совершенного мудреца – это фактически та же функция, но в менее официальном виде. Мудрец, говорят, «основывается на деянии без действия и проводит обучение без слов»; он «держится середины», и «с момента создания всех вещей он не отворачивается от них: с момента, когда они получили жизнь, он не присваивает их: руководит ими, но не опирается на них».
Когда речь идёт о контрастирующих принципах «Сущности» и «Материи» (или «Пуруши» и «Пракрити», «Неба» и «Земли»), предполагается, что движется только Материя, изменяется и активна, тогда как Сущность действует просто присутствием, просвещением и измерением (как лучи Солнца, как полагают в индуистской традиции, «измеряют» пространство, в котором разворачивается проявление) обширных возможностей. Поэтому понятно, что даосское «действие без действия» – это именно такое действие посредством присутствия. Считается, что мудрец, погрузившийся в созерцание, забывший мир и все его заботы, буквально объединяет все вещи и проливает на все существа оживляющую энергию. Он стоит, в буквальном смысле слова, в «сущностном» отношении к миру (in an 'essential' relation to the world).
Неважно, завидуем ли мы или сочувствуем его состоянию, находясь в мире и боясь бездны «быть ничем и быть всем», ибо мы ещё не знаем, чего хотим и как желать (what we want nor how to will). Наша цель – жизнь, которую мы можем представить себе только в терминах ограничения, и состояние мудреца может показаться нам неотличимым от смерти; но «тот, кто стремится к жизни, достигает смерти», говорит Дао Дэ Цзин, предвосхищая похожее изречение христианского Евангелия; и есть смысл, в котором готовность потерять всё, включая саму жизнь, означает получение жизни в большем количестве. Ни за что не держаться, – значит, по какой-то странной магии, получать всё, и никого не исключать (ничего не отвергать: to shut out nothing), говорят даосы, значит никогда не быть исключённым (отвергнутым; to be shut out).
У Чжуан-цзы есть рассказ, прославляющий эту свободу и сравнивающий её с тюремным заключением тех, кто выделяет для себя определенную область (очерчивает для себя участок) жизни и борется за то, чтобы удержать ее вопреки всем силам времени и перемен: В заброшенном колодце жила лягушка; "Как ты, должно быть, завидуешь моему восхитительному существованию!" – сказала она Морской Черепахе Восточного моря; – "Когда я вхожу в воду, я могу заставить ее подхватить меня под мышки и поддержать за подбородок; когда я прыгаю в грязь, я могу заставить ее погрузить мои ступни и прикрыть лодыжки. Что касается детенышей крабов и головастиков, то никто из них не может соперничать со мной... Иметь в своем распоряжении все прелести заброшенного колодца – это, несомненно, самое большее, что может дать жизнь!"
Гигантская черепаха попыталась забраться в колодец, но не успела ее левая лапа опуститься как следует, как правая застряла. И тогда она высвободилась и удалилась, сказав: "Раз уж ты была так любезна рассказать мне о своем колодце, позволь и мне рассказать тебе о море. Представь себе расстояние в тысячу лье – и ты все равно не будешь иметь представления о его размерах; представь себе высоту, в тысячу раз превышающую человеческий рост, – и ты всё равно не постигнешь его глубины. Не быть гонимым проносящимися мгновениями и не меняться с уходящими веками; получать многое, но не прибывать; получать малое, но не убывать – вот Великая Радость Восточного моря".