Two traditionalists. Rene Guenon, Ananda Kentish Coomaraswamy.

Рене Генон

От каменного века до наших дней, какое падение!
Джон Лодж

Писатель Рене Генон не поддается классификации. Пропасть, отделяющая его творчество от творчества современников, не может быть преодолена никакими компромиссными формулами; Доктрины, которые он излагает, настолько противоречат всему направлению европейской мысли, начиная с эпохи Возрождения, и эти доктрины настолько чужды современному менталитету, что, если бы он был чем-то меньшим, чем непревзойденным мастером ясных аргументов и убедительного изложения, его работа, несомненно, была бы неизвестна никому, кроме небольшого частного круга поклонников. И внутренняя странность его учения не единственная трудность, с которой приходится сталкиваться его читателям; он не только человек, полностью убежденный в том, что он полностью владеет истиной (факт, который придает его сочинениям тон, легко ошибочно принятый за высокомерие, чего нельзя найти ни в работах современных скептиков, ни современных «верующих»); но он также математик и француз, и в нем лезвие французской интеллектуальности закалено до бритвенной остроты. Один итальянский критик определил характерные черты его стиля как «ясность и строгость»; его ясность обладает ледяным блеском, а его строгость не допускает уступок сентиментальности или человеческой слабости. Генон не заботится о реакции своих читателей; если они не разделяют его уверенности, тем хуже для них; если они позволят отпугнуть себя его бескомпромиссной манерой, потеря будет за ними; Он говорит правду, они могут принять ее или оставить по своему усмотрению.
Сомнительно, чтобы кто-либо с нормальными вкусами и интеллектуальным образованием наших дней мог впервые подойти к работе Генона без чувства отвращения, но все же достижение, воплощенное в этой работе, настолько велико и настолько важно, что мы должны познакомиться с учением, величайшим из ныне живущих выразителей которого он является; потому что тот, кто позволяет себе поддаться этой первоначальной реакции и не преодолевает её, на самом деле становятся от этого беднее. Независимо от того, согласны ли мы с его учением или нет, мы не можем не удивляться силе и универсальности этого интеллекта, охватывающего всю область мудрости, человеческой и божественной, и великолепной симметрии той работы, которая (безличный глагол уместен) создавалась в течение четверти века. Если бы мы поместили первую книгу Генона, опубликованную в 1921 г., рядом с его последней (1947 г.), то мы не смогли бы догадаться по содержанию, какая была первой, и не подумали бы, что их разделяет более года, так как мы привыкли к писателям, чья мысль «развивается», а здесь не может быть и речи о развитии в общепринятом смысле этого слова. Шестнадцать книг, которые он опубликовал, вполне могли бы быть последовательными главами одного обширного труда, детально спланированного до того, как он был начат, и выполненного в соответствии с планом. Существует не только удивительная связность между различными главами каждой отдельной книги, но и та же самая связность связывает всю серию, как кирпичики единого здания; и ни на мгновение не ослабевает тон торжествующей уверенности.
Может быть, было бы почти неправомерно говорить о Геноне как об «авторе» этих книг, настолько яростно он осудил бы обвинение в том, что любая идея, выраженная в них, является «его собственной»; правильнее было бы сказать, что существует ряд ортодоксальных толкований традиционной мудрости человечества, которые для удобства носят подпись «Рене Генон». Кем может быть человек, носящий это имя, и какова может быть форма традиционной доктрины, которую он внешне практикует, не имеет значения; в ответ глупому критику, написавшему о том, что он «перешел» из индуизма в ислам, он написал (и формулировка типична): «Мы никогда не «переходили» от одного к другому, что в изобилии доказывают все наши писания, и нам нет нужды «искать истину», поскольку мы знаем (и мы должны настаивать на этом слове), что она существует одинаково во всех традициях...».
Поскольку книги Генона в настоящее время издаются в Англии (к настоящему времени вышло четыре из них: «Восток и Запад», «Кризис современного мира», «Введение в изучение индуистских доктрин» и «Человек и его становление согласно Веданте»), представляется уместным упомянуть о поверхностных трудностях, которые представляет его работа, особенно с точки зрения английского или американского читателя; Упомянув о них, мы можем отмахнуться от них как от неуместных и обратить наше внимание на гораздо более эффективный камень преткновения, который стоит на пути многих людей, которые в противном случае могли бы подойти к работе Генона непредвзято.
Темой Генона является изначальная и универсальная Традиция, которая, как он утверждает, была источником, из которого первоначально проистекали великие религии (как современные, так и античные) и содержащиеся в них метафизические доктрины, а также мифы и ритуалы «примитивных» народов. Язык этой Традиции был и, в основном, остается универсальным языком символизма; и невозможно изложить его, не прибегнув к древним символам, которые и по сей день встречаются по всему миру и которые, по словам психолога Юнга, снова и снова появляются в снах и фантазиях западных людей, которые в своей обычной жизни совершенно не знакомы с ними. К сожалению, в течение последних ста или более лет на Западе эти священные символы были полностью оставлены в руках тех, кого можно назвать только «сумасшедшими маргиналами» общества. Образованный западный человек, который встречался с символикой, например, «семи лучей духовного Солнца», «четырех рек земного Рая» или «Мирового Колеса», встречал ее только в контексте фальшивого оккультизма, спиритуализма и всякой иррациональной и эксцентричной чепухи, и он, естественно, с подозрением относится ко всем подобным символам.
Традиционная символика так долго была любимым местом охоты для чудаков, что нужен человек с такой интеллектуальной силой и честностью, как у Генона, даже только для того, чтобы начать расчищать ложные наросты и вытаскивать из трясины одно из самых ценных человеческих достояний. Приступая к делу всей своей жизни, он счел необходимым посвятить два длинных тома задаче обновления, осудив в первом ("Теософизм: история одной псевдорелигии" (Le Theosophisme, histoire d'une pseudo-religion)) теософию, а во втором ("Спиритическое заблуждение" (L'Erreur spirite)) — спиритуализм. Только так он мог подготовить почву для истинной интерпретации доктрин и символов, которые были искажены в чудовищные и фантастические формы ошибочным энтузиазмом «оккультистов».
Символизм, говорит Генон, «представляет собой гораздо менее узко ограниченное средство выражения, чем обычный язык; предлагая гораздо больше, чем выражая, он обеспечивает поддержку, которая лучше всего приспособлена к возможностям понимания, лежащим за пределами власти слов»; однако, не говоря уже о тех неудачных ассоциациях, которые вызывают у нас многие из самых древних и универсальных символов, подавляющее большинство жителей Запада сегодня совершенно не способны мыслить в терминах символов (или истинных аналогий), отчасти потому, что наше образование и общая интеллектуальная тенденция нашего времени приучили наш разум работать совершенно иным образом, и отчасти потому, что многие люди имеют слабое представление о том, что означает само слово «символ», и даже путают символы с «условными знаками». Итак, в общем смысле символ можно определить как реальность одного порядка, которая соответствует реальности другого, более высокого порядка (и, таким образом, участвует в ней); следовательно, истинный символизм присущ природе вещей, и применение того или иного символа для обозначения особой реальности божественного или «первоначального» порядка никоим образом не является вопросом выбора. Когда, например, мы говорим, что такой-то и такой-то объект символизирует определенный божественный аспект, мы имеем в виду не то, что несколько человеческих индивидуумов когда-то согласились использовать этот объект для обозначения рассматриваемого аспекта (в смысле алгебраического уравнения: «X = 10»), а то, что объект является прямым, хотя и ограниченным, выражением божественного аспекта, и что, используя его как осязаемую опору для созерцания, мы можем достичь осознания его сверхъестественного прототипа. Мы при этом должны избегать двух распространенных ошибок: во-первых, ошибочного принятия символа за символизируемую вещь, например, когда мы называем тех, кто признает солнце символом божественной силы, "солнцепоклонниками" («Ни один чувственный объект, – говорил Данте, – не достоин более быть прообразом Бога, чем солнце»); во-вторых, предположения, что нет никакой реальной и объективной связи между символом и тем, что он отражает.
Еще нужно будет вернуться к этой важнейшей теме, но пока сказано достаточно, чтобы указать на отношение Генона к символам, в которых выражается древняя Традиция. Но что это за Предание, и какие существуют доказательства того, что оно когда-либо существовало? Сам Генон не считает, что этот вопрос допускает какие-либо споры; и здесь, конечно, не место вступать в такую полемику. Стоит, однако, отметить, что антропологи приложили немало усилий, чтобы найти объяснение существованию в разных частях света и среди народов, которые, как известно, не имели никаких отношений друг с другом, одинаковых символов, используемых одинаковым образом, обрядов, значение которых, по-видимому, было забыто людьми, которые их практикуют, и некоторых элементов верований «первобытных» народов, которые предполагают гораздо более высокий «культурный уровень», чем тот, на котором эти народы живут в настоящее время.
Было предложено два объяснения, чтобы привести эти факты в соответствие с современной эволюционной одержимостью; некоторые писатели, среди которых У. Дж. Перри (W. J. Perry ) утверждали, что эти мифы и символы были первоначально заимствованы из Египта и что египетская культура когда-то распространилась по всему миру, оставив после себя, когда она отступила, эти пережитки; эта теория не выдерживает тщательного изучения и не получила широкого распространения, но ее представители совершенно невольно накопили множество доказательств существования универсальной человеческой традиции (см. в связи с этим «Первозданный океан» У. Дж. Перри (The Primordial Ocean by W. J. Perry)). Второе объяснение основано на теории о том, что, поскольку люди во всем мире во многом похожи, поскольку их мозг сформирован сходным образом, а в примитивных условиях их жизненный опыт не слишком сильно отличается от одной части света к другой, идентичные представления о происхождении мира и о том, как устроена природа Вселенной возникают совершенно независимо друг от друга. Эта теория не объясняет, почему человеческий разум не может работать единообразно в тот момент, когда ослабляются узы традиции, и не объясняет точности, с которой используются древние символы; как и многие поверхностные псевдонаучные решения, она вызывает больше вопросов, чем дает ответов.
В любом случае, Генон не заинтересован в том, чтобы убедить кого-либо согласиться против своей воли с его утверждениями. Он верит, что существует универсальное Предание, открытое человечеству — более того, присущее человеческому разуму — в начале нынешнего цикла времени, но частично утраченное нынешним человеческим родом; но в первую очередь его интересуют не столько подробные формы этой Традиции и история их упадка, сколько ее ядро, чистое и неизменное знание, которое, хотя и более труднодостижимо сейчас, чем во времена мировой юности, все же доступно человеку по каналам, предоставляемым традиционной доктриной. Он указывает на то, что, поскольку то, что он называет метафизическим знанием, является постоянной и неизменной достоверностью, в этой области не может быть места для дискуссий или споров. «Очень трудно, — пишет он, — заставить наших современников увидеть то, что есть вещи, которые по самой своей природе не могут быть оспариваемы. Современный человек, вместо того чтобы возвысить себя до истины, пытается опустить истину до своего уровня. Всегда можно вести дискуссию в рамках индивидуального мнения, так как оно не выходит за рамки рационального порядка, и легко найти более или менее веские аргументы с обеих сторон вопроса, когда нет апелляции к какому-либо высшему принципу». Но как только мы начинаем интересоваться восприятием первых принципов и осознанием универсальной истины, которая является одной и той же для каждого человека, воистину знающего ее, тогда нет ничего, что можно было бы обсуждать в человеческих терминах, и все споры остаются далеко позади.
Мы уже видели, в связи с индуистской доктриной, что человек, традиционно считается, обладает – или, скорее, имеет доступ – к энергии (power) прямого, интуитивного знания, которое свободно от случайностей и ограничений индивидуальной природы и которое несет в себе непосредственную уверенность (достоверность), не обеспечиваемую никаким другим видом знания. В современном мире мы склонны мыслить в терминах «интеллектуального прогресса», под которым мы понимаем прогресс в идеях, которые люди формулируют относительно природы вещей, но с точки зрения традиционного знания не может быть никакого прогресса, кроме как в той мере, в какой отдельные индивиды продвигаются от невежества к отраженному или рациональному знанию, а от рассуждения к непосредственному, интуитивному знанию. Последний этап (final term) этого прогресса (который Генон называет «метафизическим знанием», поскольку оно лежит за пределами сферы природы) не может быть определен, ибо он, по сути, является «знанием Всеобщего», а определение ограничило бы то, что в действительности неограниченно; это знание также никоим образом не зависит от рациональных «доказательств»; «Когда человек знает с более чем математической уверенностью, что вещи не могут быть иными, чем они есть, он, естественно, начинает презирать эксперимент, потому что проверка конкретного факта никогда не доказывает ничего большего или отличного от простого существования этого конкретного факта».
В метафизике не может быть и речи об «открытиях» любого вида. Все, что может быть познано, было известно определенным людям во все времена; но их знания не могли быть переданы по наследству, как передается математическая формула, ими можно было поделиться только с теми, кто был готов пойти по их стопам и подражать их труду. Но верно и то, что все, что может быть выражено в этом по существу невыразимом знании, находило выражение снова и снова в различных формах; поскольку сама истина находится за пределами любого выражения, которое может быть найдено для нее, из этого следует, что не существует такой вещи, как совершенная формулировка; все они неизбежно неадекватны (частное не может полностью выразить природу всеобщего), и все они, если их понимать слишком буквально (как если бы они были взяты как указатель, чтобы отметить конец пути), ведут к заблуждению. Всякая формула, истинная в своих пределах и приспособленная ко времени и случаю, будет служить «опорой» созерцания, вспомогательным средством к пониманию того, что не может быть заключено ни в одной формуле, символе или философской системе, и только из-за таких формул и возможных дефектов в изложении может возникнуть спор.
Все, что относится к порядку метафизического знания, лежащего, что так и есть, за пределами случайностей и ограничений нашего ума и воображения, открывает поистине безграничный горизонт. «Вещи, о которых идет речь, — говорит Генон в редком порыве энтузиазма, — самые потрясающие из существующих, и по сравнению с ними все остальное — просто детская игра». Только по аналогии мы можем говорить здесь о осознании, ибо это полное осознание, по отношению к которому недостаточны все превосходные степени, которые дает жизненный опыт; в нем знать и быть, наслаждаться и обладать — это одно, и человек, принимавший участие в этом осознании, не может подвергать сомнению истину, как он не может сомневаться в сиянии солнца, когда он стоит в его ярком свете.
«Истина одна, — пишет Генон, — и предлагается одинаково всем тем, кто ее знает, если, конечно, они действительно знают ее с уверенностью... В этой области человек находится вне и выше частных точек зрения; различия никогда не заключаются ни в чем, кроме более или менее внешних форм». Но Традиция, являющаяся одновременно и хранилищем этого знания, и режимом его постижения, допускает все аспекты, в которых единая истина отражается в нашем мире; «она не противопоставляет себя какой-либо законной адаптации, она открывает разуму возможности, которые, как и сама истина, безграничны». Тем, кто компетентен говорить от имени традиционной доктрины, нет нужды вступать в полемику; им остается только излагать доктрину в меру своих способностей для тех, кто может ее понять, и «обличать заблуждения», когда они возникают (Генон указывает, что в то время как практическая терпимость в применении к индивидуумам является превосходной добродетелью, теоретическая терпимость, претендующая на одинаковые права для всех верований, может проистекать только из укоренившегося скептицизма). Их функция состоит не в том, чтобы скомпрометировать доктрину, участвуя в борьбе, а в том, чтобы вынести приговор, который они имеют право вынести. Знание, говорит Генон, просвещает действие, не вкушая его превратностей; духовное руководит мирским, не смешиваясь с ним, и, таким образом, Все остается в правильном порядке. По крайней мере, так должно быть, но сегодня «нечестивые люди осмеливаются обсуждать то, что священно, и оспаривать его характер и даже его существование; низший судит высшего, невежество устанавливает границы мудрости, заблуждение преобладает над истиной, человеческое вытесняет божественное, земля превосходит небо, индивидуум устанавливает меру всем вещам и претендует на то, чтобы диктовать Вселенной законы, полностью основанные на его собственном относительном и подверженном ошибкам разуме».
К настоящему времени должно быть ясно, почему Генон не приводит «доказательств» своих утверждений. Постоянная потребность в доказательствах и свидетельствах возникает в мире, который в глубине души сомневается в существовании какой-либо окончательной истины и, конечно, сомневается в том, знал ли когда-либо кто-либо такую истину. Но для человека, который не может сомневаться в своей уверенности, требование доказательств по существу является легкомысленным требованием; он не страдает иллюзией, что может каким-то чудесным образом передать свое знание и понимание другому, победив его в споре; он знает, что самое большее, на что он может надеяться сделать для своих товарищей , это показать им путь, по которому, по благодати Божьей и их собственным непоколебимым усилиям, они могут прийти к тому месту, где он стоит, и увидеть то, что он видит. «Поистине странно, — замечает Генон, — что люди требуют доказательств этого знания вместо того, чтобы стремиться осознать его, предприняв необходимый труд».
Здесь, вне всякого сомнения, уместен совет святого Августина: "Верь, чтобы знать!" Ни один человек не может отправиться в место, в существование которого он на самом деле не верит, и иметь разумную надежду попасть туда; вера сама по себе, возможно, не заведет его слишком далеко, но она сделает его путешествие возможным и направит его ноги в правильном направлении. Зрелище, столь распространенное сегодня, когда скептик сидит и просит убедить его рациональными аргументами, любопытно; с таким же успехом птица могла бы сесть на ветку и попросить доказательств того, что она может летать, вместо того, чтобы расправлять крылья.
Но ставить под сомнение практическую эффективность рациональных аргументов не значит высмеивать разум. Всякое истинное знание (формой которого является разум) в большей или меньшей степени участвует в природу того высшего знания, которое мы рассматривали; Но ценность косвенного знания лишь относительна по сравнению с ценностью того, что непосредственно проникает в природу вещей. Разум может по-настоящему функционировать только в свете веры или самого высшего знания — во тьме он не может найти свой путь, — но относительное подчинение его роли не умаляет его благородства, ибо в порядке человеческого разума отражено нечто от божественного порядка и гармонии. Игра разума, пишет Титус Буркхардт, один из сотрудников Генона, в статье об исламском искусстве: «loin de limiter l' ame muselmane, lui fera au con traire pressentir des possibilites illimitees d'ou jaillissent toutes les sources de la nostalgie et du ravissement» ("не только не ограничивает душу мусульманина, но и заставляет его постоянно ощущать безграничные возможности, из которых проистекают все источники томления и восторга"). Огромная пропасть, отделяющая сверхразумное от неразумного (и, согласно Генону, интеллектуальную интуицию от интуиции чувственного порядка), есть мера области разума; между совершенным порядком небес и хаосом темных вод простирается этот человеческий порядок, царство разума, но разум не более самодостаточен, чем сам человеческий порядок; и тот, и другой может существовать и выполнять свою функцию только в том случае, если он подчиняются тому, что выше их.
Но от разума к рационализму (from reason to rationalism) (от разума как слуги божественной мудрости к разуму, хватающемуся за свой собственный хвост) очень далеко , и Генон видит тесную связь между современным рационализмом и современной сентиментальностью (sentimentality), рассматривая их как две стороны одной медали; «Осуждать сентиментализм (sentimentalism) — не значит отрицать чувства, точно так же, как осуждать рационализм — не значит отрицать разум; сентиментализм и рационализм являются не чем иным, как результатом преувеличений и вмешательств, хотя современный Запад видит в них два элемента альтернативы, от которых он не может уйти». Только потому, что современный ум обращен почти исключительно вовне, к чувственному миру (world of the senses), чувство (sentiment) кажется ему внутренним и субъективным. На самом деле, не только чувства, но также разум и эмоции являются относительно внешними вещами по сравнению с духом, находящимся в центре индивидуальности, и сам по себе анализ психолога не фиксирует ничего, кроме феноменов или, другими словами, внешних и поверхностных изменений (модификаций) бытия.
Генон столь же пренебрежительно относится и к другому важному для современных философов различию – между теми, кто основывает свои доктрины на разуме (reason), и теми, кто делает упор на интуицию (чувственного порядка), жизнеспособность (vitality), инстинкт или "жизненную силу". И разум, и "жизнь", настаивает он, являются свойствами (conditions), присущими чувственному миру, и "современный Запад, за исключением исключительных случаев, рассматривает чувственный мир как единственный объект познания – независимо от того, предпочитает ли он придерживаться того или иного из свойства этого мира, или же он изучает (прочесывает) его с той или иной точки зрения, исследуя его в неважно каком направлении, но область, в которой работает его ум (mind), тем не менее всегда остается одной и той же". Так называемые антагонистические теории гораздо более эквивалентны, чем готовы признать их сторонники, и ни механистическая теория рационалистов, ни "философия жизни" виталистов не могут вырваться, даже на мгновение, из ограниченной сферы "становления" (becoming), в которой мы в настоящее время находимся.
Обе эти доктрины, в тех случаях, когда они допускают существование чего-то, выходящего за рамки чувственной реальности, приводят к подмене религии (religion) религиозностью (religiosity) и к вере в смутную "духовность", которая на самом деле является не более чем сентиментальным стремлением (придыханием). Во всяком случае, Генон считает, что религия неизбежно вырождается в религиозность в тот момент, когда доктринальному или метафизическому элементу в ней позволено отойти на задний план; не удивительно, что он считает различие между метафизикой и религией эквивалентным различию между путями «джняны» (jnana) и «бхакти» (bhakti) в индуистской доктрине, и точно так же, как «путь любви» очень легко впадает в ошибки и экстравагантности, когда ему не хватает жесткости, предлагаемой ортодоксальной традиционной доктриной, так и религия, оторванная от догмы, становится жертвой всякого рода личных фантазий и невротической сентиментальности.
Но если Генон рассматривает путь поклонения, путь вечной преданности личному Богу, как в некотором смысле подчиненный тому пути, который ведет через интеллектуальное понимание к полному осознанию высшего Принципа, который предшествует даже Бытию (как Божество предшествует Богу) (Подробней об этом Здесь), то это не означает, что он каким-либо образом осуждает религию; он не отрицает ничего, что в своей собственной сфере и в той мере, в какой это возможно, эффективно ведет человека к его последней истинной цели; более того, он рассматривает религию как единственный путь, полностью соответствующий человеческой природе, какой мы находим ее у подавляющего большинства людей в наш век.
Именно потому, что лишь немногие современные виды деятельности, если таковые вообще существуют, ведут к этой цели, он так горько осуждает современный мир, и именно потому, что в традиционном обществе всё (all things) упорядочено – в теории, если и не всегда в действительности – относительно сверхъестественной цели (так же как и естественной), он рассматривает рамки традиции как единственные, в которых человеческая жизнь может выполнять свою функцию во вселенском порядке. В качестве примера типичной бесплодности нашей деятельности он приводит страсть к исследованиям, взятым как самоцель, независимо от того, заканчиваются ли они каким-либо решением. Забыв о евангельском «ищите и обрящете», современный западный человек, кажется, ищет только ради того, чтобы искать; он почти боится найти что-либо реальное и окончательное, потому что он называет «смертью» то, что представляет определенную завершенность, а «жизнью» – то, что на самом деле является не более чем бесцельным возбуждением. «Этот нездоровый вкус к исследованиям, – говорит Генон, – подлинное «умственное беспокойство» без конца и без исхода проявляется в современной философии».
Он обвиняет древних греков и то, что он называет «классическими предрассудками», во многих фундаментальных ошибках современного мира. Он замечает, что «создается впечатление, что греки в тот момент, когда они вот-вот исчезнут из истории, хотели отомстить за собственное непонимание, наложив на целую часть человечества ограничения своего собственного умственного горизонта». Он обвиняет их в том, что они подменяют истинно интеллектуальное рациональным, а метафизику – наукой и философией; он указывает, что в их цивилизации обряды и символы, унаследованные от древней и забытой традиции, быстро утратили свое точное значение и что воображение преимущественно художественного народа, свободно выражавшего себя через индивидуальные фантазии своих поэтов, покрыло эти символы почти непроницаемой завесой, пока древние метафизические мифы не выродились в простые аллегории.
(современная цивилизация ... черпает свои основные посылки, свои ценности и свою логику из светских источников, из гуманизма и рационализма французского "просвещения", из титанического самоутверждения эпохи Возрождения и, более отдаленно, из худших черт двух древних культур, Греции и Рима, которые уже были в упадке с точки зрения человеческих норм, когда завещали нам наше классическое наследие, и над которыми христианство восторжествовало слишком ненадолго. (Гай Итон, "Хозяин Замка", Введение)
Современный мир, конечно, пошел гораздо дальше, чем древние греки, в отрицании даже возможности реального знания, выходящего за узкие рамки индивидуального мышления. «Превратить интеллектуальную немощь в барьер, который никто не может преодолеть, – это нечто, подобного чему никто никогда не видел и не слышал раньше». Агностицизм, исповедание невежества, маскирующееся под исповедание веры, является – по крайней мере, в той форме, в которой мы его знаем – специфически современным явлением; агностики и скептики признают свое невежество «только при условии, что никто не имеет права знать то, чего не знают они сами», а страсть к равенству и единообразию вместе с завистливой ненавистью ко всему, что пахнет «привилегиями», придает современному скептицизму особенно злобную остроту.
Тот факт, что невежественные люди могут осуждать знание, а неверующие – отвергать веру, ясно указывает на то, что наша современная цивилизация, будь то в области философии, политики, искусства или науки, является цивилизацией без принципов. «Это похоже на то, – говорит Генон, – как если бы организм с отрубленной головой продолжал жить напряженной и беспорядочной жизнью ... При подавлении чистой интеллектуальности (pure intellectuality) каждая особая и случайная область рассматривается как независимая; одна посягает на другую, и всё смешивается и путается ... Естественные отношения переворачиваются с ног на голову, и то, что должно быть подчиненным, провозглашает себя автономным как в ментальном (умственном), так и в социальном плане; всякая иерархия уничтожается, во имя этой галлюцинации – равенства; а так как равенство, в конце концов, в действительности невозможно, то создаются ложные иерархии, в которых все, что угодно, получает высший ранг (приоритет), будь то наука, промышленность, мораль, политика или финансы, за неимением того, что может и должно обычно взять на себя главенство, то есть опять-таки из-за отсутствия истинных принципов».
Представление о том, что принципы могут быть развиты в результате изучения событий или чувственных явлений или что они могут быть созданы нашей рассудочной силой (reasoning power), является, согласно Генону, жалким заблуждением; синтез никогда не может быть продуктом анализа, а накопление фактов одного порядка никогда не может привести нас к познанию реальностей другого порядка; так называемые синтезы современной науки носят чисто гипотетический характер, в то время как истинный синтез, исходящий, как и должно, из принципов интуитивно известных, обладает несомненностью. Наука никогда не может привести к определенности, и ее положение в общей схеме вещей традиционно очень подчинено; однако, когда наука освобождается от принципов, которыми она прежде руководствовалась, и пытается функционировать независимо, она не может делать ничего, кроме наблюдения за событиями и составления законов вероятности. Именно из-за того, что эти законы вероятности и выводы, сделанные из них с помощью человеческого разума, обычно ошибочно принимаются за достоверные утверждения о действительной природе вещей, мы имеем то, что Генон называет «гигантской коллективной галлюцинацией, в результате которой целая часть человечества приняла самые пустые фантазии за неоспоримые реальности».
"Никогда, – говорит он, – до нашей эры изучение чувственного мира не считалось самодостаточным; никогда наука об этом эфемерном и изменчивом многообразии не была признана по-настоящему достойной называться знанием … Согласно древней концепции ... наука ценилась не столько сама по себе, сколько в той степени, в какой она выражала на свой лад и представляла собой в рамках определенного порядка вещей отражение высшей непреложной истины, к которой обязательно причастно все в любой реальности; и поскольку черты этой истины были как бы воплощены в идее традиции, вся наука появилась как продолжение самой традиционной доктрины, как одно из ее применений (applications), без сомнения, вторичное и случайное, но, тем не менее, всё ещё истинное знание, поскольку оно сохраняло связь с тем высшим знанием, которое принадлежит порядку чистого интеллекта (pure intellect)".
Итак, Генон утверждает, что современные науки являются "дегенеративными (выродившимися) пережитками" древних традиционных наук, на самом деле первые построены на руинах последних из материалов, которые были отвергнуты и предоставлены невеждам и ‘профанам". Таким образом – если привести только один пример – современная химия берет свое начало в неспособности некоторых людей понять символы алхимиков или проникнуть в них, а также в их неправильном представлении об истинной природе и назначении алхимии; полагая, что речь идет только о материальных операциях, они приступили к экспериментам, которые не могли бы представлять интереса для истинного алхимика. Точно так же астрология, древняя наука, в которой видимые движения небесных тел рассматривались как символы, с одной стороны, духовного развития человека, а с другой – реальностей, лежащих за пределами чувственного мира, выродилась в астрономию, которая занимается только строением Вселенной (а не ее смыслом), в то время как извращение истинной астрологии продолжалось в форме так называемого «искусства гадания».
Если такое отношение кажется почти невероятным в современном мире, то это потому, что концентрация всех наших сил на открытии механизма, с помощью которого возникают случайные события, привела, помимо всего прочего, к искажению человеческого опыта. Древние науки использовали наш человеческий опыт восприятия окружающего нас мира в качестве прочного фундамента, на котором можно было бы воздвигнуть лестницу мудрости, и тот факт, что этот опыт не полностью соответствует физической реальности вещей, как она обнаруживается телескопом или любым другим научным инструментом, не делает его менее реальным в своем собственном порядке. Мы видим, как солнце поднимается из восточного моря, движется по небу и садится на западе, и этот опыт обеспечивает основу для эффективной системы символов. Знание того, что «на самом деле» (то есть с точки зрения некоего абстрактного существа, способного обозревать Солнечную систему из точки в космическом пространстве) Земля вращается вокруг Солнца, ничего не добавляет к этому символизму и в основном не имеет значения.
Конечно, нет никаких причин, по которым система Коперника не могла бы обеспечить столь же плодотворный символизм, но факт остается фактом: древняя традиция как бы составлена в терминах действительного, «донаучного» опыта. Человеческий ум (mind), каким мы его находим, глубоко укоренен в нормальном опыте существа, которое может иметь только «человеческий взгляд» на небеса, и когда этот ум пытается достичь некоей ангельской отрешенности, парить над землей и видеть вещи «объективно», он может узнать что-то о физическом механизме вселенной, но он не откроет ничего о его значении; чтобы постичь значение – и по-настоящему подняться над субъективностью нормального опыта – мы должны использовать силу, которая выше ума, и мы продвигаемся вперед не тем, что чудовищно расширяем силу наших чувств (подобно тому, как телескоп расширяет силу глаз), а тем, что оставляем чувства там, где они должны быть, и используем их ненадежные свидетельства (fallible evidence) в качестве ступеньки к тому, что никогда не обнаружит самый могучий телескоп.
"Аллах, - говорит Коран, - не гнушается создать что-то вроде даже комара". Нет такого события, такого явления любого рода, которое не могло бы быть использовано в качестве достоверного символа божественных реальностей, ибо, согласно традиционному учению, существует совершенное соответствие между всеми уровнями реальности; опора, с помощью которой мы поднимаемся над ограничениями нашего конкретного уровня существования может быть не более чем песчинкой – не более, возможно, чем мимолетным касанием солнечного света волос девушки, – но пока мы знаем, как этой опорой пользоваться, она выдержит наш вес. Однако на практике люди должны жить в достаточно стабильном мире, чтобы их жизненный опыт мог служить им по-настоящему надежной опорой, и они должны согласиться – хотя бесчисленные различные картины этого мира могут быть "истинными" в определенном смысле – принять одну конкретную картину в качестве рамок, в которых находиться их земная жизнь. В современном мире, под влиянием науки, наша картина физической вселенной меняется почти изо дня в день, и на таких зыбучих песках мы не находим опоры. Совершенно не имеет значения, из чего «на самом деле» может быть сделан этот стол, этот стул (а знание их действительной структуры послужит только для того, чтобы, с одной стороны, умножить наши физические потребности, а с другой – наши средства поражения на войне); важно лишь то, что стул и стол выполняли свою надлежащую функцию опор и чтобы мы могли свободно рассмотреть не гипотетические атомы, из которых, как говорят, они состоят, а конечные принципы мира, частью которого они являются.
На эту тему было необходимо высказаться, но до тех пор, пока не будет признано, что древний, «донаучный» взгляд на мир был не просто иллюзией, порожденной невежеством, а точкой зрения, совершенно обоснованной в рамках своего собственного порядка, не может быть никакого понимания традиционных доктрин. До тех пор, пока наш разум не вернется из пустынь космического пространства – или «межатомного пространства» – к жизненно важному центру человеческого опыта (в котором нет места ни туманностям, ни атомам), мы не найдем пути к истинному, эффективному и преобразующему знанию. Царство Небесное находится не в окрестностях Ориона.
Если Генон смотрит на Восток в поисках исправления человеческого знания, то это потому, что, по словам одного из его переводчиков, Запад находится в положении «неразумных дев, которые, блуждая своим вниманием в других направлениях, позволили своим светильникам погаснуть; для того, чтобы вновь разжечь священный огонь, который по своей сути всегда один и тот же, где бы он ни горел, они должны прибегнуть к лампам, в которых все еще сохраняют огонь их более мудрые подруги».

Ананда Кентиш Кумарасвами
Перейти от монументального труда Генона к разрозненным эссе, в которых Кумарасвами рассматривал различные аспекты и приложения традиционной доктрины, значит спуститься в гораздо более мягкий климат, оставаясь при этом в той же стране (стране настолько широкой, что каждый может найти там подходящий для себя регион). Ледяной блеск сменяется более теплым сиянием, отношение спокойного презрения ко всему современному сменяется более человеческим негодованием.
Ананда Кентиш Кумарасвами (Ananda Kentish Coomaraswamy) был сыном выдающегося цейлонского адвоката, первого индуса, принятого в коллегию адвокатов в Лондоне; его (Ананда) мать была англичанкой. Он вырос и получил образование в Англии, получил степень доктора наук в Лондонском университете; некоторое время он работал директором Минералогической службы на Цейлоне, а в 1917 году уехал в Соединенные Штаты, где стал научным сотрудником по восточному искусству в Бостонском музее изящных искусств, а затем куратором этого музея; он умер в Бостоне в возрасте семидесяти лет в сентябре 1947 года. Если бы он был менее скромным человеком, он вполне мог бы опровергнуть знаменитое признание пандита Неру о том, что он «странная смесь Востока и Запада, нигде не к месту, везде не дома», и заявить, со всеми основаниями, что он на любом месте где, везде дома; никто не мог бы быть лучше приспособлен по рождению и воспитанию для того, чтобы перекинуть мост через пропасть между Востоком и Западом.
Работа Кумарасвами не представляет таких серьезных трудностей, как те, которые западный читатель находит в книгах Генона. Никто из тех, кто знаком с работами покойного Эрика Гилла (Eric Gill), не найдет ничего странного в подходе Кумарасвами к проблемам современного мира, и Гилл в своей Автобиографии (Autobiography) написал весьма пространный панегирик Кумарасвами. Его метод письма, однако, предъявляет к читателю значительные требования; иногда печатная страница представляет собой мозаику цитат, в которой санскрит и пали (язык буддийского канона Хинаяны) соперничают с греческим и латынью, французским, немецким и итальянским; а сам английский язык используется здесь с точностью, которая – в наши дни, когда слова употребляются так вольно, – кажется больше относится к области математики, чем к области прозы; Кумарасвами разделяет некоторые слова, которые потеряли свое значение из-за долгого неправильного использования, дефисом между двумя частями, чтобы показать их истинное происхождение (например, «остро-умный» и «кон-форма» , 'in-genious' and 'con-form'). Кроме того, – и это камень преткновения, который нельзя недооценивать в эпоху, когда чтение рассматривается главным образом как средство для расслабления и облегчения сна, – каждое из его эссе или статей сопровождается несколькими страницами заметок, напечатанных чрезвычайно мелким шрифтом, и многие из его наиболее важных размышлений сжаты в эти заметки.
Хотя в таких книгах, как «Новый подход к Ведам» (A New Approach to the Vedas) и «Элементы буддийской иконографии» (Elements of Buddhist Iconography), он интерпретирует некоторые аспекты восточных доктрин с большой ученостью и тонкостью (Кумарасвами имел странную склонность давать своим книгам довольно неприглядные названия; наиболее интересное собрание его эссе находится в сборнике под названием "Фигуры речи" и "Фигуры мысли" (Figures of Speech and Figures of Thought)), главной темой всех его работ была традиционная философия искусства, которая сегодня ассоциируется главным образом с Востоком, но занимающая видное место и у Платона, и в учениях христианских философов Средневековья. Но поскольку разделение, которое мы проводим между жизнью и искусством (и, в частности, между «прекрасным» и «прикладным» искусством), чуждо традиционному учению, Кумарасвами, даже обсуждая сложности буддийской иконографии, пишет о человеческой жизни в ее самом практическом смысле. Ибо человеческая жизнь есть человеческий труд, а человеческий труд есть искусство (труд без искусства уже не человекеский). Главным образом из-за его большего интереса к условиям жизни окружающих его мужчин и женщин работа Кумарасвами кажется более прямолинейной, чем работа Генона, а не из-за каких-либо различий в убеждениях между ними.
Именно на высказывании св. Фомы (St. Thomas) о том, что «искусство есть подражание Природе в ее манере действия», Кумарасвами основывал свое изложение «традиционного или ‘нормального’ взгляда на искусство», давая понять, что «Природа», которой, согласно св. Фоме, подражает художник, это не та сотворенная природа, которая формирует наше непосредственное окружение, а творческая Природа, та «Природа», которая является одним из имен Бога и, «чтобы найти которую», по словам Мейстера Экхардта, «все ее формы должны быть разрушены». Он указывает, что в основе платоновской критики поэтов и художников природы лежит то, что они ничего не знают о реальности, а знают только видимость вещей, «к которым их зрение слишком стремится»; они подражают не божественным оригиналам, а только копиям копий.
Если сегодня эта доктрина игнорируется и забывается, то это потому, что мы утратили привычку к созерцанию и, во всяком случае, больше не верим в реальность, сверхчувственную и невидимую, к которой нас поднимет созерцание и в которой пребывают принципы, которым следует подражать в нашей жизни и в нашей работе. Убежденные в том, что никто не знает окончательной истины о чем-либо, мы знаем только то, что нам нравится (или что, в соответствии с капризами «вкуса», мы одобряем), и мы «желаем свободы делать и думать то, что нам нравится, больше, чем свободы от ошибок». Наши образовательные системы хаотичны, потому что у нас нет единого мнения о том, чему мы должны учить, и мы создаем идеал «самовыражения» ('self-expression'), потому что мы больше не знаем, что еще можно выразить.
Традиционные доктрины сходятся во мнении относительно того, чему следует подражать, что выражать; «Вот, сотвори все по образцу, который был показан тебе на горе» – это библейская формула, а «Именно в подражание божественным формам здесь изобретается любая человеческая форма» – индуистская; поэтому Платон говорит: «Город никогда не сможет быть счастливым, если его не создадут те художники, которые следуют божественному оригиналу».
Подражая «божественному образцу», художник осуществляет деятельность, параллельную и строго сопоставимую с творческой деятельностью Бога; с традиционной точки зрения, сам мир «вместе со всеми вещами, совершенными или изготовленными (done or made) способом, соответствующим космическому образцу», – это достоверный источник информации, поскольку он являет в своей собственной субстанции реальности более высокого порядка. Следовательно, этому учению чужд всякий дуализм и , как говорит Кумарасвами, «доступ к реальности можно получить, не делая выбор между материей и духом, которые считаются непохожими во всех отношениях, а скорее видя в материальных и чувственных вещах формальное сходство с духовными прототипами, о которых чувства не могут дать прямого сообщения (direct report)». Итак, «человек познает бессмертные вещи через смертные» и божественное безмолвие познается через божественное высказывание.
Если чувственные объекты обнаруживают (хотя, с другой точки зрения, можно сказать, что они скрывают) конечное значение (ultimate significance), то главная функция человеческого искусства должна состоять в том, чтобы выразить как можно яснее и точнее смысл, выходящий за пределы нашей обыкновенной, практической жизни. Поэтому об искусстве говорят, что оно является «интеллектуальной добродетелью»; Кумарасвами не раз цитирует слова Уолтера Андре (Walter Andrae): «Сделать изначальную истину понятной, сделать неслышимое слышимым, произнести изначальное слово – такова задача искусства, или это не искусство». Произведение искусства, по сути, является напоминанием – оно напоминает нашим умам о том, о чем мы забыли, занимаясь мирскими делами, и это переживание, посредством которого наша память возвращается, называется в буддийском каноне «Самвега» ('Samvega'), то есть потрясение (shock); внезапное потрясение от, по крайней мере, кратковременного освобождения от ограничений, в которых мы обычно заключены, мгновенное воспоминание о том, «кто» мы есть на самом деле («То это» ты!» (That art thou!)), которое, как говорят буддисты, ведет к «полному пробуждению аспекта наслаждения» ('full-awakening aspect of delight'). Этот толчок сравнивается с тем, который испытывает лошадь, пораженная кнутом, и предполагается, как указывает Кумарасвами, что, подобно хорошей лошади, мы более или менее обучены, и, следовательно, ощущаем нечто большее, чем просто физический шок; удар имеет для нас значение – он учит нас и напоминает нам.
Эстетизм, со всеми современными философиями искусства, которые держатся на этом слове, ничего не знает об этом учении; он имеет дело только с возбуждением чувств и наслаждением эмоциональным волнением ради него самого; «Эстетический опыт, – говорит Кумарасвами, – это кожа, к которой вы любите прикасаться, или плоды, которые вы любите пробовать», но «искусство – это интеллектуальная, а не физическая добродетель; красота связана со знанием и добродетелью, привлекательным аспектом которых она является; а так как именно красота –главное, что привлекает нас к выполненной работе, то красота сделанного, очевидно, является средством для достижения цели ... целью искусства всегда является эффективная коммуникация». Доктрина «Искусство ради искусства» (Art for art's sake) – это еще один пример ужасающей изоляции современной жизни, в которой всякая деятельность отрезана от своего источника и своего значения, заперта в узком частном отсеке.
Рука об руку с «Искусством ради искусства» идет «Промышленность без искусства» (Industry without art). Вместо жизни, в которой единство является господствующим принципом, мы ведем разрозненное существование, в котором многие вещи, которые могут нормально функционировать только в унисон, распадаются на стерильное разделение. Ни один из «примитивных» народов, чью культуру «мы презираем и предлагаем исправить», не обошелся без искусства; все, что создавалось человеком, начиная с каменного века, в каких бы то ни было условиях лишений и нищеты, было создано искусством для того, чтобы служить двоякой цели, одновременно утилитарной и духовной; только мы, несмотря на все наши огромные ресурсы, разделяем искусство: одно утилитарное, другое роскошное, и совершенно упустили из виду то, что когда-то было высшей функцией искусства – выражать и передавать идеи.
Было время, когда было немыслимо, чтобы что-либо, будь то естественное или искусственное, имело пользу, и не имело смысла; человек того времени (и «примитивный» сегодня) «не мог бы понять нашего различия между священными и мирскими, духовными и материальными ценностями; он жил не хлебом единым. Ему и в голову не приходило, что может существовать такая вещь, как промышленность без искусства, или занятие каким-либо искусством, которое не было бы в то же время обрядом, продолжением того, что было сделано Богом в начале». И когда сегодня мы собираем его оружие или предметы домашнего обихода и находим на них то, что мы ошибочно называем магическими знаками, мы остаемся слепыми к тому факту, что эти символы являются не просто «украшением» предмета, а его существенной частью, без которой он не был бы достоин использования человеком. Человек имеет двойственную природу, и вещи, которыми он пользуется, чтобы быть действительно полезными, должны служить обеим его природам, точно так же как его действия, если они хотят быть истинно человеческими, должны выражать обе его природы.
Стоит отметить, что Генон в своем исследовании мирового упадка «Царство количества и знамения времени» (Le Regne de la Quantile et Les Signes des Temps) посвящает главу «Вырождению монет» ('The Degeneration of Coinage') и показывает, как когда-то каждая монета имела двойное назначение: она была одновременно и количественной единицей стоимости, и носителем определенного духовного значения (выраженного выгравированными на ней символами). Таким образом, торговля между различными народами никогда не была только обменом товарами (мы слишком хорошо знаем, насколько обильным источником раздора является такая торговля), но также и средством передачи определенных духовных ценностей (spiritual values). И Генон указывает, что в традиционной культуре каждый предмет, полностью соответствующий тому практическому применению, для которого он предназначен, может в любой момент, в значительной степени именно благодаря своему реальному использованию (вместо того, чтобы рассматриваться как «произведение искусства»), служить «опорой» для медитации, связывающей индивидуума с его источником в сознательном восприятии единства.
Представление о всяком человеческом труде как об искусстве и, более того, как о ритуале, связано с учением о призвании, которого мы уже касались, рассматривая «сва-дхарму» (‘sva-dharma’), или «собственное правило», присущее каждой индивидуальной природе; и, возможно, именно в этом вопросе о призвании мы наиболее ясно видим ту пропасть, которая отделяет наш современный беспорядок от традиционного человеческого порядка. "Человек, преданный своему призванию, – говорится в Гите, – достигает совершенства... Тот человек, чья молитва и хвала Богу заключаются в выполнении его собственного дела, совершенствует себя". Чтобы понять, что имеется в виду под этим (и избежать ошибки, предполагая, что есть какая-то особая добродетель в том, чтобы просто хорошо выполнять любую «работу», которая может попасться под руку), мы должны понимать, что в традиционном обществе различные ремесла имеют символическое значение, и что для тех, кто осознает это значение, занятие ремеслом является священным ритуалом, и сами используемые инструменты напрямую связаны с определенными аспектами божественной деятельности (о значении плуга или долота каменщика можно написать целую книгу).
В таком обществе, следовательно, ремесленник, выполняющий свое призвание, не только выполняет работу, которая наилучшим образом соответствует его основной природе, но и в каждый момент своего труда подчиняется (соответствует) духовной дисциплине, которая также приспособлена (adapted) к его конкретным потребностям и способностям. Тот факт, что его таланты в какой-то другой сфере деятельности могли бы принести ему больше дохода, обеспечить больше свободного времени или более высокую репутацию, не имеет значения; поскольку только благодаря этой работе, которая является его призванием, он может осуществить свое личное предназначение.
В процессе ученичества и посвящения ремесленник учится тому, что ему нужно знать – всему, на самом деле, что имеет отношение к его призванию. Вполне возможно, что ему совершенно не нужно ни читать, ни писать; только в индустриальном обществе, в котором профессия перестает иметь какое-либо значение и где изготовление вещей уже является не искусством и ритуалом, а просто трудом кули (coolie-labour), грамотность приобретает важное значение; и сегодня мы начинаем понимать, как быстро вырождается «примитивный» народ, когда он становится грамотным. Кумарасвами цитирует профессора Г. Л. Киттредж (G. L. Kittredge) о том, что «когда нация начинает читать... то, что когда-то было достоянием всего народа, становится достоянием только неграмотных и вскоре, если это не подберет антиквар, совсем исчезает»; он также обращает внимание на замечания Тома Харриссона (Tom Harrisson) об аборигенах Новых Гебрид (New Hebrides); «Без письменности память совершенна, традиции точны. Растущего ребенка учат всему, что известно... Неосязаемые вещи участвуют в каждом процессе творчества, от зачатия до постройки каноэ... Туземцы легко учатся писать после вторжения белых ... Они считают это любопытным и бесполезным действием. Они говорят: ‘Неужели человек не может вспомнить и сказать?’»
Платон считал, что «это изобретение (письменность) вызовет забвение в умах тех, кто научится им пользоваться». У «примитивных» народов, которые научились читать, великая сокровищница мифов и басен, сказаний, которые своим символизмом открывают лестницу на небеса, и вся мудрость, как духовная, так и житейская, быстро забываются, и люди становятся такими же невежественными, как и любой «грамотный» житель Запада. Несомненно, настало время, чтобы даже самые ярые сторонники всеобщей грамотности осознали, для чего подавляющее большинство использует этот сомнительный дар.
Кумарасвами определяет главные характеристики современного мира как «беспорядок, неопределенность, сентиментальность и отчаяние»; это, по его словам, «мир обедненной реальности», в котором мы продолжаем жить так, как если бы жизнь была самоцелью и не имела смысла. «Наш хваленый уровень жизни в качественном отношении ниже всякого презрения. И мы разрушили профессиональные и художественные основы любых традиционных культур, которые были заражены нашим прикосновением. Мы наслаждаемся «канализацией без архитектуры», в то же время сентиментально восхищаемся «архитектурой без канализации».
И когда мы присваиваем произведения искусства, принадлежащие к традиционной культуре, и притворяемся, что восхищаемся ими, наше отношение к ним подобно отношению маленького ребенка, который, не зная о том, как правильно им пользоваться, играет с ножом, потому что он блестящий и приятный на ощупь; мы используем в качестве красивых или причудливых украшений предметы, которые были сделаны с целью выражения точного смысла. Наше невежество в тех немногих вещах, которые имеют значение, столь же поразительно, как и наше знание тривиальностей; по словам У. М. Урбана (W. M. Urban), «никогда еще люди не были так осведомлены и в то же время так невежественны, так обременены целями и так бесцельны, так разочарованы и так полностью очарованы иллюзиями».
В то время как подавляющее большинство наших людей обречено на труд, который справедливо можно назвать "непригодным для свободных людей", выполняемый не для достижения какой-либо значимой цели, а для производства товаров, которые на самом деле не являются полезными и в которых люди не нуждаются, пока не будет создана искусственная нужда (так что с каждым повышением минимального уровня жизни, который кажется нам важным, наша жизнь становится все более нагруженной), и в то время как мусор массового производства с наших фабрик распространяется по всему миру, искусство и духовные ценности, которые оно должно выражать, стали предметами роскоши, оторванными от нормальной жизни, повседневного труда; они стали теми «высшими вещами (благами) жизни», бледными и анемичными, которые «образованный труженик конвейера» должен ценить в часы досуга. То, что Кумарасвами называет нашими «завышенными стандартами жизни и в равной степени заниженными стандартами быта», лишило даже привилегированное меньшинство «всякого равновесия, способности ходить, одеваться, разумно вступать в брак, желать детей или любовников, или верить в любую силу, не подкрепленную законом».
Очевидно, что профессиональное общество не является демократическим в нашем понимании и не предлагает того, что мы с удовольствием называем «равенством возможностей». Кумарасвами определяет политические альтернативы современного мира следующим образом: «Демократия – это правление большинства пролетариев: совет – это правление небольшой группы пролетариев; и диктатура – правление одного пролетария»; следует учитывать, что под «пролетарием» он понимает любого индивида, которому нет места ни в одном из социальных сословий (порядков), на которые разделено профессиональное общество; «В традиционном и единодушном обществе существует правление наследственной аристократии, функция которого состоит в поддержании существующего порядка, основанного на вечных принципах, а не в навязывании взглядов или произвола какой-либо партии или интереса». В таком обществе «жизнь общества в целом и индивидуума, какова бы ни была его особая функция, подчиняется общепризнанным образцам, действительность которых никто не ставит под сомнение; преступник – это скорее человек, который не знает, как себя вести, чем человек, который не желает вести себя правильно». С другой стороны, целью различных форм пролетарского правления является достижение жесткого и непреложного единообразия, и все силы воспитания направлены на достижение этой цели, тогда как в «первобытном» обществе воспитание является не принудительным, а неизбежным именно потому, что прошлое «присутствует, переживается и ощущается как действенная часть повседневной жизни, а не просто преподается школьными учителями».
Мы справедливо проводим различие между, например, алкоголиком, который, в основном, причиняет вред только себе, и наркоманом, который часто находит удовольствие в том, чтобы убедить других разделить его пристрастие; по такой аналогии, именно ко второму классу наркоманов, пропагандирующих свой порок, принадлежит западный мир. Народы, которым мы навязали дар нашей цивилизации, либо вымерли, либо выродились, даже если случай с тем племенем в Юго-Западной Африке, которое под немецким владычеством совершило племенное самоубийство в течение одного поколения, прерывая каждую беременность путем аборта, является крайним. Среди многих примеров пагубного влияния западной цивилизации на «примитивный» народ, которые приводит Кумарасвами (как правило, из работ академических антропологов, у которых нет никаких корыстных целей), мы могли бы выбрать австралийских аборигенов, о которых Д. Ф. Томпсон (D. F. Thompson) замечает, что их мифология «поддерживает веру в сверхъестественное посещение (supernatural visitation), которое постигает тех, кто пренебрегает или не подчиняется закону предков». "Когда" – говорит он, – "эта вера в предков и в их силу – которой, насколько я знаю, в жизни племени никогда не злоупотребляли – умирает или приходит в упадок, как это происходит с цивилизацией, тогда немедленно наступает хаос и гибель народа".
Зрелище опустошения, которое мы произвели во всем мире — не физического уничтожения, ибо оно относительно неважно и относительно скоро может быть исправлено, а разрушения жизненного духа стольких народов — должно породить в тех, кто смотрит на него непредвзятыми глазами, оправданный гнев против современного мира и всех его дел. Если кажется, что такой писатель, как Кумарасвами, временами охвачен собственным негодованием, мы едва ли можем винить его, потому что разрушать веру и значимость (faith and significance), отнимать у определенной расы или племени дух, который они воплощают и взращивают в своей повседневной жизни, — это как раз и есть функция дьявола. И все же, когда какая-то малая толика того, что мы сделали другим, случается с нами, мы упиваемся саможалостью.
«Основа современной цивилизации, – говорит Кумарасвами, — до такой степени прогнила до основания, что даже образованные люди забыли, что человек когда-либо пытался жить иначе, чем «хлебом единым» ('bread alone'); А «хлеб единый» – это, собственно, и есть то, что мы преподносим «первобытному» вместо его священных знаний и ритуалов. Кумарасвами настаивает на том, что то, что кажется нам иррациональным в жизни «дикарей» и может быть «непрактичным, поскольку делает их непригодными для конкуренции с нашей материальной силой», представляет собой остатки изначального состояния метафизического понимания; и что если сам «дикарь», вообще говоря, больше не признает своего собственного «божественного наследия», то это невежество с его стороны не более постыдно, чем у нас, не признающих внутренней природы его знаний. «Мы не говорим, что современный ‘дикарь’ является примером самого «предвечного состояния» ("primordial state"), но его верования и все содержание его фольклора свидетельствуют о таком состоянии».
Этот «дикарь» до сих пор сохраняет очертания (outlines) полноценной и единой жизни. «Как мы смеем забывать, – спрашивает Кумарасвами, – что мы имеем дело с народами, «чьи интеллектуальные интересы одинаковы от верхушки социальной структуры до самого низа» и для которых наши несуразные различия между религиозным и светским образованием, изящным и прикладным искусством, значением (ценностью) и полезностью еще не проведены?»
Делом всей жизни Кумарасвами было изложение доктрин, которые – в прошлом и даже в какой-то степени сегодня – служат основой для единой и настоящей человеческой жизни. «Вся его сосредоточенность на "мириадах мыслей", – писал Р. А. Паркер, – вместе с почти невероятной самодисциплиной и целеустремленным "порывом" ("драйвом") были сплетены воедино, чтобы продемонстрировать единый голос человеческих устремлений. Это мы, современники, с нашей страстью распада и деления, погибаем...» если, конечно, мы не готовы, даже в этот поздний час, увидеть свою ошибку и подчиниться, со всем смирением, древнему и слишком долго забытому правилу.