Представлен ознакомительный фрагмент.

Глава 1

– Внимание, – начал взывать чей-то голос, и это было так, как если бы гобой внезапно научился выговаривать слова. – Внимание, – повторил он тем же высоким, гнусавым, монотонным голосом. – Внимание.
Лежащий, как труп, на опавших листьях, со спутанными волосами, с лицом, гротескно перепачканным и покрытым синяками, в грязной разорванной одежде, Уилл Фарнаби вздрогнул и проснулся. Молли зовет его. Пора вставать. Пора одеваться. Нельзя опаздывать в офис.
– Спасибо, дорогая, – сказал он и сел. Острая боль пронзила правое колено; боль была в  спине, руках, голове.
– Внимание, – настаивал голос без малейшего изменения тона. Опершись на локоть, Уилл огляделся и с недоумением увидел не серые обои и желтые занавески своей лондонской спальни, а поляну среди деревьев, длинные тени и косые лучи раннего утра в лесу. – Внимание.
Почему она говорит всё время: – Внимание?
– Внимание. Внимание, – настаивал голос так странно, так бессмысленно!
– Молли? – спросил он. – Молли?
Это имя, казалось, открыло окно памяти в его голове. Внезапно, с этим ужасно знакомым чувством вины в глубине желудка, он почувствовал запах формальдегида, увидел маленькую бойкую медсестру, спешащую впереди него по зеленому коридору, услышал сухой скрип её накрахмаленной одежды. – Номер пятьдесят пять, – сказала она, а затем остановилась и открыла белую дверь. Он вошел и увидел там, на высокой белой кровати, Молли. Молли с бинтами, закрывающими половину её лица, и под ними черный провал рта. –Молли, – позвал он, – Молли... – Его голос сорвался, он уже плакал, умолял: – Моя дорогая! – Ответа не последовало. Из распахнутого рта доносился шум быстрого неглубокого дыхания, снова, снова. – Моя дорогая, моя дорогая... – И вдруг рука, которую он держал, на мгновение ожила. Снова замерла.
– Это я, – сказал он. – Это Уилл.
Пальцы опять шевельнулись. Медленно, с очевидным огромным усилием они сомкнулись вокруг его пальцев, сжали их на секунду, а потом жизнь ушла из них окончательно.
– Внимание, – произнес нечеловеческий голос, – внимание.
Это был несчастный случай, поспешил заверить он сам себя. Дорога была мокрой, автомобиль занесло на встречную полосу. Это было одно из тех событий, которые случаются постоянно. Газеты полны ими; он сам сообщал о них дюжинами. «Мать и трое детей погибли при лобовом столкновении…» Но ведь дело было совсем не в этом. Дело было в том, что, когда она спросила, действительно ли всё кончено, он ответил «да»; дело было в том, что менее чем через час после того, как она, услышав его резкие слова, за которые ему сейчас стыдно, ушла в дождь, Молли лежала в машине скорой помощи при смерти.
Он не взглянул на неё, когда она повернулась, чтобы уйти, не осмелился взглянуть на неё. Еще один взгляд на это бледное страдальческое лицо, возможно, был бы для него непосильным испытанием. Она поднялась со стула и медленно пересекла комнату, медленно уходя из его жизни. Разве он не должен был позвать её, попросить прощения, сказать, что любит её? Любил ли он её когда-нибудь?
В который раз говорящий гобой привлек его внимание.
Да, любил ли он её когда-нибудь по-настоящему?
– Прощай, Уилл, – донесся до него её шепот, когда она обернулась на пороге. Она тогда сказала это – шепотом, из глубины своего сердца. – Я всё ещё люблю тебя, Уилл, несмотря ни на что.
Мгновение спустя дверь квартиры почти беззвучно закрылась за ней. Легкий сухой щелчок замка, и она ушла.
Он вскочил на ноги, бросился к двери и распахнул её, вслушиваясь в затихающие шаги по лестнице. Как привидение исчезает с пением первых петухов, в воздухе ещё чуть витал, но постепенно полностью улетучивался запах её духов. Он закрыл дверь, вернулся в серо-желтую спальню и выглянул в окно. Прошло несколько секунд, а потом он увидел, как она пересекала улицу и садилась в свою машину. Донесся пронзительный скрежет стартера, раз, другой, а потом шум мотора. Открыть ли ему окно? «Подожди, Молли, постой!» – услышал он свой воображаемый крик. Но окно осталось закрытым; машина тронулась с места, повернула за угол, и улица опустела. Слишком поздно. «Слава Богу, слишком поздно!» – произнес грубый, полный сарказма голос. Да, слава Богу! Но чувство вины всё равно ощущалось там, в глубине его желудка. Вина, угрызения совести – но сквозь все угрызения прорывалось и ощущение ужасной радости. Кто-то низкий, подлый и жестокий, кто-то чужой и отвратительный, – но на самом деле, конечно же, он сам – с удовлетворением думал, что теперь ничто не помешает ему осуществить свои желания. А желал он других духов, страсти и упругости тела помоложе.
– Внимание, – сказал гобой.

Глава 2

Уилл открыл глаза и увидел двух прелестных детей, смотрящих на него сверху вниз. Их глаза были широко раскрыты от удивления и зачарованы ужасом. Меньшим из них был мальчик лет пяти, возможно шести, одетый только в зеленую набедренную повязку. Рядом с ним, держа на голове корзину с фруктами, стояла девочка лет десяти-одиннадцати. На ней была пышная малиновая юбка, доходившая почти до щиколоток, но выше талии она была обнажена. В солнечном свете её кожа сияла, как светлая медь с розовым отливом. Уилл переводил взгляд с одного ребенка на другого. Как они были прекрасны, как безупречно сложены, как необычайно элегантны! Словно две умело выведенные породы людей. (Like two little thoroughbreds.) Круглая и крепкая порода, с лицом, как у херувима, – это был мальчик. А девочка была другой породы, – изящно сложенная, с овальным серьезным лицом, обрамленным косичками темных волос.
Вновь раздались крики. Птица, сидя на высохшем дереве, будто на насесте, вертелась и так и сяк и потом ринулась вниз. Девочка, не сводя глаз с Уилла, протянула к ней руку. Птица забила крыльями, уселась, затрепыхалась, удерживая равновесие, и наконец, сложив крылья, принялась издавать звуки, похожие на человеческую икоту. Уилл смотрел не удивляясь. Теперь всё возможно. Даже говорящие птицы, сидящие на пальце у ребенка.
– Вы хотите есть? – спросила девочка на безупречном английском.
– Да, есть, – повторил он, – есть.
– Лети, майна! – Она встряхнула рукой. Птица издала протестующий крик и вернулась на свой насест на сухом дереве. Подняв свои тоненькие ручки жестом, похожим на жест танцовщицы, девочка сняла корзинку с головы, затем опустила её на землю. Она выбрала банан, очистила его и, разрываясь между страхом и состраданием, направилась к незнакомцу. Маленький мальчик издал предупреждающий крик на своем непонятном языке и вцепился в её юбку. Сказав ободряющее слово, девочка остановилась на безопасном расстоянии и подняла фрукт.
– Вы хотите его? – спросила она.
Всё ещё дрожа, Уилл Фарнаби протянул руку. Очень осторожно она двинулась вперед, затем снова остановилась и, присев на корточки, пристально посмотрела на него.
– Быстрее, – сказал он, терзаемый нетерпением.
Но маленькая девочка не хотела рисковать. Следя за его рукой в поисках малейших признаков подозрительного движения, она наклонилась вперед и осторожно вытянула руку.
– Ради бога, – взмолился он.
– Бога? – вдруг переспросила девочка с внезапным интересом. – Какого именно бога? Их ведь так много.
– Любого проклятого бога, какого захочешь, – нетерпеливо ответил он.
– На самом деле мне никто из них не нравится, – ответила она. – разве что Бог Сострадания.
– Тогда будь сострадательна ко мне, – взмолился он. – Дай мне этот банан.

– Откуда ты так хорошо знаешь английский? – спросил он.
– Потому что все говорят на английском, – ответил ребенок.
– Все?
– Я имела в виду, когда не говорят на паланском. – Тема явно мало интересовала её, и потому она повернулась, взмахнула маленькой смуглой ручкой и свистнула.
– Здесь и сейчас, парни, – снова повторила птица, а потом вспорхнула с сухого сучка и перелетела ей на плечо. Ребенок очистил ещё один банан. Две трети достались Уиллу, а остаток – майне.
– Это твоя птица? – спросил Уилл.
Она помотала головой. – Майны как электричество, – сказала она. – Они не принадлежат никому.
– Почему она говорит все эти слова?
– Потому что кто-то её научил, – терпеливо растолковала она; какой же ты тупица, подразумевалось в её тоне.
– Но почему её научили говорить именно это? Почему «Внимание»? Почему «Здесь и сейчас»?
– Понимаете… – Она искала верные слова, чтобы объяснить самоочевидные вещи этому странному недоумку. – Это ведь то, о чем всё время забываешь, верно? То есть не обращаешь внимания на то, что происходит. А получается то же самое, как если бы тебя не было здесь и сейчас.
– И майны летают вокруг, напоминая вам об этом, так, что ли?
Она кивнула.

Глава 7

Он действительно никогда не мог заставить себя спать днем, но когда в следующий раз посмотрел на часы, было уже двадцать пять минут пятого, а он ощущал себя чудесным образом отдохнувшим и бодрым. Он взял «Заметки о том, Что есть Что» и возобновил прерванное чтение.

Дай нам днесь нашу ежедневную Веру, но избавь нас, дорогой Боже, от убеждений.

Я такой, какой я думаю, и я такой, какой я есть на самом деле, другими словами, печаль и конец печали. Одна треть, более или менее, всего горя, которое человек, которым я считаю себя, должен терпеть, неизбежна. Это горе, присущее человеческому состоянию, цена, которую мы должны заплатить за то, что мы являемся разумными и сознательными организмами, стремящимися к освобождению, но подчиненными законам природы и получившими приказы продолжать идти сквозь необратимое время, через мир, совершенно равнодушный к нашему благополучию, к дряхлости и неизбежной смерти. Остальные две трети наших печалей являются созданными самими нами и, с точки зрения вселенной, ненужными.

Уилл перевернул страницу. Листок бумаги выпал при этом из книжки и спланировал на постель. Он поднял его и осмотрел. Пятнадцать строчек четким убористым почерком, а в самом низу страницы инициалы: С. М.. Явно не частное письмо. Стихи, а значит, нечто, принадлежащее всем. И он прочитал:

Где-то между грубой тишиной и прошлого воскресенья
Миллиардом тремястами тысяч проповедей;
Где-то между
Кальвином о Христе (Боже, помоги нам!) и ящерицами;
Где-то между видением и разговором, где-то
Между нашей грязной и жирной валютой слов
И первой звездой, где большие мотыльки порхают
Над призраками цветов,
Лежит ясное место, и там я – уже не я –
Всё помню
Ночную мудрость любви на другом берегу;
И, слушая ветер, помню и
Ту ночь, первую ночь вдовства,
Бессонную, со смертью обок со мной в темноте.
Мою, мою, всю мою, мою неотвратимо!
Но я – уже не я
В этом ясном месте между моими мыслями и тишиной –
Вижу всё, что у меня было и что потеряно, муки и радости,
Светящиеся, как горечавки в альпийской траве,
Синие, свободные и открытые.

«Как горечавки», – повторил Уилл про себя и вспомнил летние каникулы в Швейцарии, когда ему было двенадцать. Вспомнил расположенный высоко над Гриндельвальдом луг с его незнакомыми цветами, чудесными неанглийскими бабочками, вспомнил темно-синее небо, яркое солнце и огромные, сверкающие снегом вершины гор по другую сторону долины. И всё, что нашелся сказать его отец, так это то, что это похоже на рекламу молочного шоколада Nestle. "Даже не настоящий шоколад", – настаивал он с гримасой отвращения. "Молочный шоколад". После чего последовал иронический комментарий по поводу акварели, которую рисовала его мать – так плохо (бедняжка!), но с такой любовью и с заботливой тщательностью. "Реклама молочного шоколада, которую отклонила Nestle". А затем настал его черед. «Вместо того чтобы болтаться тут, раззявив рот, как деревенский идиот, почему бы не заняться для разнообразия чем-то полезным? К примеру, поработать над своей немецкой грамматикой». И, порывшись в рюкзаке, вытащил из-под яиц вкрутую и сандвичей ненавистную маленькую коричневую книжечку. Вспоминать противно! (What a detestable mail!) Однако, если Сузила была права, то сейчас, спустя столько лет, можно было бы увидеть его сияющим, как горечавка, – Уилл снова взглянул на последнюю строчку стихотворения – "синяя, свободная и открытая".
– Так… – раздался знакомый голос.
Он повернулся к двери.
– Про серого речь, а серый навстречь (Talk of the devil) – сказал он. – Или, точнее, почитай речь серого. (Or rather read what the devil has written.)
Он показал ей листок в руках.
Сузила быстро взглянула. – Ах, это, – сказала она. – Если бы только благих намерений было достаточно, чтобы создавать хорошие стихи! – Она вздохнула и покачала головой.
– Я пытался думать о своем отце как о горечавке, – продолжал он. – Но всё, что получаю в итоге, – это стойкий образ самой огромной кучи гамна.
– Даже гамно, – заверила она его, – можно видеть как горечавки.
– Но только, я так понимаю, в том месте, о котором ты писала, – в ясном месте между мыслью и молчанием?
Сузила кивнула.
– Как ты туда попала?
– Туда не попадаешь. Оно само приходит к тебе. Точнее, оно на самом деле здесь.
– Ты прямо как маленькая Радха, – посетовал он. – Повторяешь то, что говорит Старый Раджа в начале этой книги.
– Если мы повторяем это, – сказала она, – то только потому, что это правда. Если бы мы этого не повторяли, мы бы проигнорировали факты.
– Чьи факты? – спросил он. – Конечно, не мои.
– В данный момент нет, – согласилась она. – Но если бы ты делал то, что рекомендует Старый Раджа, они могли бы стать твоими.
– У тебя были проблемы с родителями? – спросил он после недолгого молчания. – Или ты всегда могла воспринимать гамно как горечавки?
– Не в таком возрасте, не в 12 лет – ответила она. – Дети должны быть манихейскими дуалистами. – сказала Сузила. – Такова цена, которую мы все должны заплатить за изучение основ (зачатков) человеческого бытия (rudiments of being human). Видеть гамно как горечавки, или, вернее, видеть и горечавки, и гамно как Горечавки с большой буквы "Г" – это достигается длительным обучением (that's a postgraduate accomplishment).
– Так что же ты делала со своими родителями? Просто улыбалась и терпела невыносимое? Или твои отец и мать оказались вполне сносными людьми?
– Сносными по отдельности, – ответила она. – Особенно отец. Но совершенно несносными вместе – несносными, потому что они не могли выносить друг друга. Суетливая, жизнерадостная, общительная женщина вышла замуж за мужчину, настолько привередливого интроверта, что постоянно действовала ему на нервы – даже, подозреваю, в постели. Она никогда не переставала общаться, а он никогда не начинал. В результате он считал её мелкой и неискренней, а она считала его бессердечным, презрительным и лишенным нормальных человеческих чувств.
– Я ожидал, что вы знаете, как не попадаться в такого рода ловушки.
– Мы и правда знаем больше вас (We do know better). – заверила она его. – Мальчиков и девочек специально учат, чего ожидать от людей, чей темперамент и физиология сильно отличаются от их собственных. К сожалению, иногда случается так, что уроки, кажется, не имеют большого эффекта. Не говоря уже о том, что в некоторых случаях психологическая дистанция между вовлеченными людьми действительно слишком велика, чтобы её можно было преодолеть. Как бы то ни было, факт остается фактом: моим отцу и матери так и не удалось добиться успеха. Они влюбились друг в друга – бог знает почему. Но когда они сошлись вплотную, она обнаружила, что постоянно обижается на его неприступность, а её раскованная доброжелательность заставляла его изрядно съеживаться от смущения и отвращения. Мои симпатии всегда были на стороне отца. Физиологией и по темпераменту я ему очень близка, ничуть не похожа на маму. Я помню, даже будучи крошечным ребенком, я боялась её избытка. Она была как постоянное вторжение в частную жизнь. Она и сейчас такая.
– Тебе приходится часто с ней видеться?
– Очень редко. У неё есть своя работа и свои друзья. В нашей части мира «Мать» – это строго название функции. Когда функция выполнена должным образом, титул утрачивает силу; бывший ребенок и женщина, которую раньше называли «Мать», устанавливают отношения нового типа. Если они хорошо ладят друг с другом, они продолжают часто видеться друг с другом. Если нет, они расходятся. Никто не ожидает от них цепляния, а цепляние не приравнивается к любви – не считается чем-то особенно похвальным.
– Значит, теперь всё хорошо. А как было тогда? Что происходило, когда ты ещё оставалась ребенком, жившим между двумя людьми, неспособными преодолеть глубокую трещину, разделявшую их? Я знаю, что это значит – сказка заканчивается наоборот: "И с тех пор они жили долго и несчастливо".
– А я и не сомневаюсь, – сказала Сузила, – что если бы мы родились не на Пале, то жили бы долго и несчастливо. Мы же, как бы то ни было, ладили, учитывая все обстоятельства, на удивление хорошо.
– Как вам это удавалось?
– А нам не пришлось ничего придумывать: всё было сделано за нас. Ты уже прочитал, что писал Старый Раджа об избавлении от двух третей печалей, которые надуманны нами самими и излишни?
Уилл кивнул: – Я как раз остановился на этом месте, когда ты пришла.
– Что ж, в старые недобрые времена, – продолжала она, – паланские семьи могли так же создавать жертв, порождать тиранов и производить лжецов, как могут ваши сегодня. На самом деле они были настолько ужасны, что доктор Эндрю и Раджа Реформы решили, что с этим нужно что-то делать. Буддийская этика и примитивный деревенский коммунизм были искусно приспособлены к целям разума, и за одно поколение вся семейная система была радикально изменена. – Она на мгновение заколебалась. – Давай-ка я объясню, – продолжала она, – с точки зрения моего собственного конкретного случая – случая единственного ребенка двух людей, которые не могли понять друг друга и всегда были в противоречии или фактически ссорились. В прежние времена маленькая девочка, выросшая в таком окружении, или была бы сломлена, или стала бы бунтаркой, или безропотной лицемерной конформисткой. При новом устроении мне не пришлось подвергаться ненужным страданиям, я не была сломлена и не была принуждена к бунту или смирению. Почему? Потому что с того момента, как я научилась ходить, у меня появилась возможность сбежать.
– Сбежать? – повторил он. – Как это – сбежать? Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
– Побег, – объяснила она, – встроен в новую систему. Всякий раз, когда родительский Дом Милый Дом, становится совсем невыносимым, ребенку разрешается, его активно поощряют – и за этим стоит всё общественное мнение – мигрировать в один из других домов.
– Сколько же домов у ребенка с Палы?
– В среднем примерно двадцать.
– Двадцать? О мой бог!
– Все мы принадлежим какому-то КВП – Клубу Взаимного Приятия (to an MAC – a Mutual Adoption Club). И каждый КВП состоит из пятнадцати-двадцати пяти семей. Недавно принятые поженившиеся пары, старожилы с подрастающими детьми, пожилые пары – любой член клуба обязан принять другого. Помимо своих кровных родственников (биородственников) мы все имеем свой состав КВП-мам, КВП-пап, КВП-тетей и дядей, КВП-братьей и сестер, КВП-младенцев и ребятишек и подростков (we all have our quota of deputy mothers, deputy fathers, deputy aunts and uncles, deputy brothers and sisters, deputy babies and toddlers and teen-agers).
Уилл покачал головой:
– Выращивать двадцать семей там, где раньше росла только одна.
– Но то, что росло раньше, было вашим видом семьи. Все двадцать семей – семьи нашего нового вида. – Она сделала вид, что читает инструкции из кулинарной книги. – Возьмите одного сексуально неумелого наемного раба, – продолжала она, – одну неудовлетворенную женщину, двух или (если предпочитаете) трех маленьких телевизионных наркоманов; замаринуйте в смеси фрейдизма и разбавленного христианства; затем плотно закупорьте в четырехкомнатной квартире и тушите в течение пятнадцати лет в собственном соку. Наш рецепт несколько иной: возьмите двадцать сексуально удовлетворенных пар и их потомство; добавьте науку, интуицию и юмор в равных количествах; пропитайте тантрическим буддизмом и тушите бесконечно долго в открытой кастрюле на открытом воздухе над ярким пламенем симпатии и приязни.
– И что же сварится в этой вашей открытой кастрюле? – спросил он.
– Совершенно другая семья. Не эксклюзивная, как ваши семьи, и не предопределенная, не принудительная. Инклюзивная, непредопределенная, добровольная семья. Двадцать пар отцов и матерей, восемь или девять бывших отцов и бывших матерей (пар бабушек-дедушек) и смесь сорока или пятьдесяти детей всех возрастов.
– Люди остаются членами одного клуба на протяжении всей жизни?
– Нет, конечно. Выросшие дети выходят из КВП своих родителей, младших братьев и сестер. Они вступают в клуб (КВП) других пар пожилых, своих сверсников и их детишек. А члены нового клуба, в свою очередь, принимают их самих, а потом, естественным образом, и их детей. Гибридизация микрокультур – вот как называют этот процесс наши социологи. Это само по себе так же полезно, как гибридизация различных сортов кукурузы или кур. Более здоровые отношения в более ответственных группах, более широкие симпатии и более глубокое понимание. И сочувствие и понимание присуще всем в КВП – от младенцев до долгожителей.
– Долгожителей? Какова же у вас продолжительность жизни?
– Она всего на год или два выше, чем у вас, – ответила она. – Десяти процентам из нас больше шестидесяти пяти. Возрастные люди получают пенсии, если они не могут зарабатывать. Но очевидно, что пенсий для них недостаточно. Им нужно делать что-то полезное и вызывающее отклик; им нужны люди, о которых они могли бы заботиться и которые любили бы их в ответ. КВП удовлетворяют этим потребностям.
– Всё это звучит, – сказал Уилл, – подозрительно похоже на пропаганду одной из новых китайских коммун.
– Ничто, – заверила она его, – не может быть меньше похоже на коммуну, чем КВП. КВП управляется не правительством, а его членами. И мы не милитаристы. Мы не заинтересованы в том, чтобы вырастить хороших членов партии; мы заинтересованы только в том, чтобы вырастить хороших людей. Мы не насаждаем догмы. И, наконец, мы не забираем детей у их родителей; напротив, мы даем детям дополнительных родителей, а родителям дополнительных детей. Это означает, что даже в детской мы наслаждаемся определенной степенью свободы; и наша свобода возрастает по мере того, как мы становимся старше и можем иметь дело с более широким спектром опыта и брать на себя большую ответственность. В то время как в Китае вообще нет свободы. Ребятишек передают официальным детко-дрессировщикам (baby-tamers), чье дело – превратить их в послушных слуг государства. В вашей части мира дела обстоят намного лучше – лучше, но всё ещё достаточно плохо. У вас нет назначенных государством детко-дрессировщиков; но ваше общество обрекает вас на то, чтобы вы проводили свое детство в эксклюзивной семье, где есть только один набор братьев, сестер и родителей. Они навязаны вам наследственным предопределением. Вы не можете избавиться от них, не можете взять у них отпуск, не можете обратиться к кому-либо другому для смены морального или психологического климата. Это свобода, если хотите, но свобода в телефонной будке.
– В запертой телефонной будке, – продолжил её мысль Уилл, – а я говорю сейчас о собственном случае, вместе с глумливым грубияном, христианкой-мученицей и маленькой девочкой, которую пугал грубиян и шантажировала мученица, взывая к её лучшим чувствам, совместно доводя её до состояния дрожащего слабоумия. Это был дом, который я никогда не покидал, пока мне не исполнилось четырнадцать и моя тетя Мэри не переехала жить по соседству.
– А твои несчастные родители не имели возможности сбежать от тебя.
– Это не совсем верно. Мой отец обычно уходил в бренди, а моя мать – в Высокое Англиканство (High Anglicanism). Я же отбывал свой срок без малейших поблажек. Четырнадцать лет семейного рабства. Как я тебе завидую! Свободна как птица!
– Не так лирично! Свободна, скажем так, как развивающийся человек, как будущая женщина, но не свободнее. Взаимное Принятие гарантирует детям защиту от несправедливости и худших последствий родительской неумелости. Оно не гарантирует их от дисциплины или от необходимости брать на себя ответственность. Напротив, оно увеличивает количество их обязанностей, воздействует на них большим разнообразием правил и порядков. В ваших предопределенных и эксклюзивных (закрытых) семьях дети, как ты говоришь, отбывают длительный тюремный срок под единым набором родителей-тюремщиков. Эти родители-тюремщики могут, конечно, быть хорошими, мудрыми и умными. В этом случае маленькие заключенные выйдут после отбытия срока более или менее невредимыми. Но на самом деле большинство ваших родителей-тюремщиков не являются явно хорошими, мудрыми или умными. Они могут иметь благие намерения, но быть глупыми, или не иметь благих намерений и быть легкомысленными, или невротичными, или иногда откровенно злобными, или откровенно безумными. Так помоги, Господи, молодым каторжникам, осужденным по закону, обычаям и религии, на их милость! Но теперь подумай, что происходит в большой, инклюзивной, добровольной семье. Никаких телефонных будок, никаких предопределенных тюремщиков. Здесь дети растут в мире, который является действующей моделью общества в целом, малоразмерной, но точной версией среды, в которой им придется жить, когда они вырастут. "Целый", "исцеление", "цель", "целовать" – все эти слова происходят от одного корня, и несут разные оттенки одного и того же значения – здоровье. Этимологически и фактически наша семья, инклюзивная и добровольная, является подлинно здоровым семейством. Ваша семья – нездорова. ('Holy,' 'healthy,' 'whole'—they all come from the same root and carry different overtones of the same meaning. Etymologically, and in fact, our kind of family, the inclusive and voluntary kind, is the genuine holy family. Yours is the unholy family.)
– Аминь, – подытожил Уилл и снова вспомнил свое детство, а ещё подумал о несчастном Муругане в хищных когтях Рани.
После паузы он спросил:
– А что происходит, когда ребенок уходит в один из своих альтернативных домов? Он там задерживается надолго?
– Всё зависит от обстоятельств. Когда я надоедаю моим детям, они редко уходят больше чем на день или два. Это потому, что, по сути, они очень счастливы дома. Я не была счастлива дома, и поэтому, когда уходила, меня иногда не было дома целый месяц.
– И что же, твои КВП-родители поддерживали тебя в противостоянии с настоящими матерью и отцом?
– Пойми, речь не идет о том, чтобы настраивать детей против кого-либо. Поощряются разумные поступки и добрые чувства, целью становится понимание причин недовольства своей семьей и поиск возможных путей их устранения. Если ребенку неуютно в его основном доме, мы делаем всё, чтобы он почувствовал себя счастливым в одном из пятнадцати или двадцати альтернативных. А тем временем его родители проходят тактичную терапию под руководством других членов их КВП. Как правило, через несколько недель родители полностью готовы к воссоединению семьи, а дети лишь рады вернуться. Но не следует думать, – добавила она, – что дети уходят в другие семьи только в том случае, если они несчастны или возникают проблемы. Они проделывают это постоянно, как только чувствуют необходимость сменить обстановку или приобрести какой-то новый жизненный опыт. И это не просто праздное любопытство, сплошные удовольствия. Куда бы они ни направились в качестве приемных, дети приобретают не только иные права, но и обязанности тоже – к примеру, расчесать шерсть собаке, почистить птичью клетку, посидеть с младенцем, пока его мать занята чем-то другим. Обязанности, а также привилегии – но не в одной из ваших душных маленьких телефонных будок. Обязанности и привилегии в большой, открытой, непредвзятой, инклюзивной семье, где представлены все семь возрастов человека и дюжина различных навыков и талантов, и в которой дети познают все важные и значимые вещи, которые люди делают и переживают – работают, играют, любят, стареют, болеют, умирают...
Она помолчала, думая о Дугалде и матери Дугалда, затем намеренно изменила тон: – А как насчет тебя? – продолжила она. – Я была так занята разговорами о семьях, что даже не спросила тебя, как ты себя чувствуешь. Ты определенно выглядишь намного лучше, чем когда я видела тебя в последний раз.
– Спасибо доктору Макфейлу. А также спасибо кое-кому, кто, как я подозреваю, определенно занимался медицинской практикой без лицензии. Что, черт возьми, ты сделала со мной вчера днем?
Сузила улыбнулась. – Ты сделал это сам, – заверила она его. – Я просто нажала на кнопки.
– Какие кнопки?
– Кнопки памяти, кнопки воображения.
– И этого оказалось достаточно, чтобы погрузить меня в гипнотический транс?
– Если тебе нравится это так называть.
– Как ещё можно это называть?
– Зачем как-то называть? Имена – это такие попрошайки вопросов (question-beggars). Почему бы не довольствоваться просто знанием того, что это произошло?
– Но что всё-таки произошло?
– Ну, для начала мы с тобой установили некоторого рода контакт, не так ли?
– Да, определенно установили, – согласился он. – Но я считаю, что с моей стороны он не был достаточен даже для того, чтобы взглянуть на тебя (And yet I don't believe I even so much as looked at you.).
Однако сейчас он смотрел на неё – смотрел и гадал, кем на самом деле было это странное маленькое создание, что скрывалось за гладкой серьезной маской лица, что видели темные глаза, когда они отвечали на его пристальный взгляд, о чем она думала.
– А как ты мог тогда взглянуть на меня? – спросила она. – Ты же отправился на каникулы.
– Или был насильственно отправлен?
– Насильственно? Нет! – Она помотала головой. – Тебя, скажем так, проводили, помогли с отбытием. – Они немного помолчали. – Ты когда-нибудь пробовал, – спросила она затем, – заниматься серьезной работой, когда рядом ребенок?
Уилл вспомнил о маленьком соседе, предложившем помочь покрасить мебель в столовой, и даже рассмеялся над тем, как был тогда раздражен.
– Бедный малыш! – продолжала Сузила. – Он преисполнен самых добрых намерений. Ему так хочется быть помошником.
– Да, но только потом весь ковер оказывается измазан краской, а следы его пятерни украшают стены…
– И потому в итоге приходится избавляться от него. «Пойди побегай, мой дорогой! Поиграй в саду!»
Снова воцарилось молчание.
– Ну и что же? – не выдержал он.
– А ты не понял?
Уилл покачал головой.
– Что происходит, когда ты заболеваешь или получаешь травму? Кто тебя излечивает? Кто заживляет раны и избавляет от инфекции? Ты сам?
– Кто же еще?
– Ты? - настаивала она. – Ты? Человек, который чувствует боль, беспокоится и думает о своих недостатках, деньгах и будущем! Неужели ты способен сделать то, что должно быть сделано?
– А! Кажется, начинаю понимать, к чему ты клонишь.
– Наконец-то! – поддразнила она.
– Отправить меня поиграть в сад, чтобы взрослые могли спокойно заниматься своей работой. Но кто эти взрослые?
– Вопрос не ко мне, – ответила она. – К нейротеологу.
– Это кто?
– В точности тот, кто слышится. Кто-то, кто думает о людях одновременно с точки зрения Ясного Света Пустоты (Clear Light of the Void) и вегетативной нервной системы. Взрослые – это смесь Ума (Mind) и физиологии.
– А дети?
– Дети – это такие маленькие существа, которые считают, что знают лучше взрослых.
– И потому их лучше отослать побегать или поиграть?
– Точно.
– Твой способ лечения – стандартная процедура на Пале? – спросил он.
– Стандартная процедура, – заверила она его. – В вашей части мира врачи избавляются от детей, отравляя их барбитуратами. Мы делаем это, разговаривая с ними о соборах и галках. – Ее голос зазвучал песнопением. – О белых облаках, плывущих по небу, о белых лебедях, плывущих по темной, гладкой, непреодолимой реке жизни...
– Но, но, – запротестовал он. – Не надо этого!
Улыбка осветила её серьезное смуглое лицо, она засмеялась. Уилл посмотрел на неё с удивлением. Внезапно появился другой человек, другая Сюзила Макфейл, веселая, озорная, ироничная.
– Знаю я твои приемчики, – добавил он и тоже засмеялся
– Приемчики? – всё еще смеясь, она покачала головой. – Я просто объясняла, как я это делала.
– Я точно знаю, как ты это делала. И я также знаю, что это работает. Более того, я даю тебе разрешение сделать это снова – когда это будет необходимо.
– Если хочешь, – сказала она более серьезно, – я покажу тебе, как нажимать на твои собственные кнопки. Мы преподаем это во всех наших начальных школах. "Читать, писать, считать" плюс элементарный "СК" (The three R's plus rudimentary SD.).
– Что это?
– Самоконтроль. Судьбоконтроль. (Self-Determination. Alias Destiny Control.)
– Судьбоконтроль? – Он приподнял брови.
– Нет, нет, – заверила она его, – мы не такие дураки, как ты, кажется, подумал. Мы прекрасно знаем, что только часть нашей судьбы поддается контролю.
– И вы управляете ею, нажимая на собственные кнопки?
– Нажимаем на наши собственные кнопки, а затем визуализируем то, что мы хотели бы, чтобы произошло.
– И происходит?
– Во многих случаях, да.
– Как просто! – В его голосе прозвучала нотка иронии.
– Удивительно просто, – согласилась она. – И всё же, насколько я знаю, мы, на Пале, единственные систематически обучаем своих детей СК. Вы просто говорите своим, что они должны делать, и на этом всё. "Ведите себя хорошо" говорите вы. Но как? Вы никогда им не объясняете. Всё, что вы делаете, – это указываете и наказываете (give them pep talks and punishments). Чистый идиотизм.
– Чистейший и неподдельный идиотизм, – согласился он, вспомнив мистера Грэбба, своего наставника, его борьбу с мастурбацией в школе, вспомнив розги и покаянные молитвы в Пепельную среду. «Проклят тот, кто ляжет с женой ближнего своего. Аминь».
– Если ваши дети воспринимают этот идиотизм всерьез, они вырастают жалкими грешниками. А если они не воспринимают его всерьез, то вырастают жалкими циниками. И если их реакция жалкий цинизм, то они склонны становиться папистами или марксистами. Неудивительно, что вы должны иметь все эти тысячи тюрем, церквей и коммунистических ячеек.
– А у вас на Пале, как я понимаю, их очень мало.
Сузила кивнула.
– Здесь нет Алькатраса, - сказала она. – Никаких Билли Грэхемов, Мао Цзэдунов или мадонн Фатимы. Ни ада на земле, ни христианских плюшек на небесах, ни коммунистических плюшек в двадцать втором веке. Просто мужчины, и женщины, и их дети пытаются сделать лучше здесь и сейчас, вместо того, чтобы, как это в основном делаете вы, в своих обществах, жить где-то ещё, в каком-то другом времени, другом месте, создавая воображаемый мир. И это на самом деле не ваша вина. Вы почти вынуждены так жить, потому что настоящее вас так расстраивает (present is so frustrating). Расстраивает, потому что вас никогда не учили, как преодолеть разрыв между теорией и практикой, между вашими новогодними планами и вашим реальным поведением.
– "Доброго, которого хочу", – процитировал он, – "не делаю, а злое, которого не хочу, делаю."
– Кто это сказал?
– Человек, который придумал христианство — святой Павел.
– Ты видишь, – сказала она, – самые высокие из возможных идеалов и отсутствие методов их реализации.
– За исключением сверхъестественного метода их реализации Кем-то Другим.
Запрокинув голову, Уилл Фарнаби разразился песней. –

Есть фонтан, наполненный кровью,
Взятой из вен Эммануила.
И грешники, погруженные в этот поток,
Очищаются от всех своих пятен.