Обучение

В классе с бледно-голубыми стенами, украшенными изображениями тропических животных, Бодхисаттв и их пышногрудых Шакти, пятый класс нижней ступени проводил свой очередной урок прикладной философии. Грудки здесь были меньше, руки тоньше и менее мускулистые. Эти философы лишь год как вышли из детского возраста.
- Символы публичны(всем понятны), - говорил стоявший у доски молодой человек, когда Уилл и миссис Нарайан вошли в комнату. Он нарисовал ряд кружков под номерами 1, 2, 3, 4, n. - Это люди. - пояснил он, а потом от каждого кружка провел линию к квадрату слева на доске. В центре квадрата он вывел большую букву "S".
- "S" - это система символов, которые люди используют, когда общаются друг с другом. Все они говорят на одном и том же языке - английском, паланском, эскимосском, в зависимости от того, где живут. Слова публичны (для всех). Они принадлежат всем, говорящим на данном языке, из них составляются словари.
- Но давайте посмотрим сейчас, что происходит снаружи. - Он указал через открытое окно. На фоне белого облака полдюжины попугаев появились в поле зрения, залетели за дерево и скрылись из виду.
Учитель на другой стороне доски начертил второй квадрат, обозначил его буквой «Е» – события (events) – и соединил линиями с кружками.
- Что происходит во внешнем мире - публично, по крайней мере, довольно публично уточнил он. - Когда кто-то проговаривает или пишет слова - это происходит публично. Но то, что происходит внутри этих маленьких кружочков, скрыто (private). Скрыто, - повторил он и положил руку себе на грудь. - Скрыто. - Он потер лоб. - Скрыто. - Он коснулся век и затем кончика носа коричневым пальцем. - А теперь проведем несложный эксперимент. Скажите слово "щипок".
- Щипок, - нестройно повторил класс, - щипок...
- Щипок, щипок. Это публично(для всех), то,что вы можете увидеть в словаре. А теперь ущипните себя. Сильно! Сильнее!
Дети, хихикая, айкая и ойкая, выполнили то, что им сказали.
- Может кто-либо почувствовать то, что чувствует сосед по парте?
Хор голосов ответил, - Нет.
- Похоже на то - сказал молодой учитель, - будто... - Он взглядом обвел класс: - Сколько нас тут? будто здесь было двадцати трех разных отдельных чувств боли. Двадцать три в одной классной комнате, почти что три миллиарда во всем мире. Плюс боли животных. И каждая из этих болей совершенно особенная(private). Невозможно передать ощущение(чувство) напрямую от одного центра боли к другому центру боли. Только косвенно, через S (system of symbols). - Он указал на левый квадрат, а затем на кружки в центре. - Частная боль - это 1, 2, 3, 4, n. Известие о чей-то боли исходит отсюда, из S, где вы можете сказать слово "щипок", которое знают все, оно записано в словаре. Но заметьте: существует только одно слово "боль" для трех миллиардов различных ощущений, каждое из которых, вероятно, так же отличается от другого, как мой нос отличается от ваших носов и ваши носы отличаются каждый от другого. Слово определено только для того, в чём вещи или события одного общего вида похожи друг на друга. Вот почему оно для всех. Но, будучи общим(публичным), оно вряд ли может быть определено для того, в чём события одного общего вида не сходны друг с другом.
Наступила тишина. Затем учитель оглядел класс и задал вопрос:
– Слышал ли кто-нибудь из вас о Махакасьяпе?
Поднялось несколько рук. Учитель указал пальцем на девчушку в голубой юбке и ожерелье из ракушек, которая сидела в первом ряду.
– Скажи нам, Амия.
Прерывисто дыша и шепелявя, Амия начала рассказывать.
– Махакащьяпа, – сказала она, – был единштвенным учеником, понимавшим, о чем говорит Будда.
– И о чем же говорил Будда?
– Он ничего не говорил. Вот почему никто иж них не понимал.
– Но Махакасьяпа понимал, хотя Будда ничего не говорил, – так ведь?
Девчушка кивнула:
– Еще они думали, Будда штанет говорить проповедь, но он молчал. Он только шорвал чветок и покажал его каждому.
– Это и была проповедь! – выкрикнул мальчишка в желтой набедренной повязке, который вертелся на своем месте, не в силах сдержать желание поделиться знаниями.
– Но никто не понял шмышла такой проповеди. Никто, кроме Махакащьяпы.
– Что же сказал Махакасьяпа, когда Будда показал им цветок?
– Ничего! – победно воскликнул мальчишка в желтой набедренной повязке.
– Он только улыбнулша, – продолжала Амия. – И так покажал Будде, что понимает его. Тот улыбнулша в ответ, и так они улыбалишь и улыбалишь.
– Хорошо, – сказал учитель и повернулся к мальчику в желтой повязке, – а теперь послушаем, что именно понял Махакасьяпа.
Наступила тишина. Мальчик, приуныв, покачал головой:
– Не знаю, – пробормотал он.
– Кто-нибудь знает?
Было несколько ответов. Возможно, он понял, что людям скучны проповеди, даже проповеди Будды. Возможно, он любил цветы, так же как и Сочувствующий. Это был белый цветок – и он вспомнил о Ясном Свете. Или, наверное, голубой – цвет Шивы.
– Хорошие ответы, – похвалил учитель, – особенно первый. Проповеди невыносимо скучны, в особенности для проповедника. Но вот вопрос. Если в ваших словах выражено именно то, что понял Махакасьяпа, – отчего он сам не прибег к этим словам?
– Он не умел шкладно говорить.
– Он был превосходным оратором.
– Наверное, у него болело горло.
– Если бы у него болело горло, он бы не стал весело улыбаться.
– Так скажите нам, – послышался тоненький голосок из последних рядов.
– Да, скажите нам, скажите, – наперебой стали просить дети. Учитель покачал головой.
– Если Махакасьяпа и Сочувствующий не прибегли к словам, что могу сказать я?
А теперь обратимся к рисункам на доске. Вот здесь известные всем слова, более или менее известные события, а здесь люди, недоступные извне центры удовольствия и боли. Совершенно недоступные? – переспросил он. – Может быть, нет. Может быть, есть какой-то способ связи между кружками – но не такой, как у нас сейчас, словами, а напрямую. Вот что, вероятно, говорил Будда своей цветочной бессловесной проповедью . «Я обладаю сокровищем знаний, – сказал он своим ученикам, – Прекрасным миром Нирваны – истинной формы без формы, вне всех слов, знаним, даваемым и получаемым не с помощью схем. И его я вручаю сейчас Махакасьяпе». – Взяв мел, учитель провел неправильный эллипс, внутри которого оказались все изображения на доске – и маленькие кружки, обозначавшие людей, и квадраты, обозначавшие слова и события. – Всё раздельно и уже всё едино. Люди, события, слова – все это проявления Разума, Таковости(Сущности), Пустоты (Абсолюта, Бытия и Небытия). Вот что подразумевал Будда и что понял Махакасьяпа – учения эти невозможно выразить, их нужно испытать. Это откроется вам, когда придет время вашей инициации.
– Пора идти, – шепнула миссис Нараян. Закрыв за собой двери, они опять оказались в коридоре. – Этот же подход мы используем в изучении естественных наук, начиная с ботаники.
– Почему ботаники?
– Потому что ботанику можно связать с историей о Махакасьяпе, которую вы только что слышали.
– С неё начинаете?
– Нет, все начинается прозаически, с учебника. Детям даются очевидные, элементарные факты, разложенные по полочкам. Стандартная ботаника - первая стадия, шесть или семь недель. А потом целое утро отводится на то, что мы называем «построением моста». Два с половиной часа мы помогаем им связывать всё, что они изучали ранее : искусство, язык, религию, самопознание.
– Ботаника и самопознание – как вы строите этот мост?
– Очень просто, – заверила его миссис Нараян. – Каждому ребенку дается какой-нибудь цветок: гибискус или ещё лучше (потому что гибискус не имеет запаха) гардения. Научно говоря, что такое гардения? Из чего она состоит? Лепестки, тычинки, пестик, завязь и прочее. Детей просят дать аналитическое описание цветка, сопроводив его аккуратным рисунком. После этого детям позволяют несколько минут отдохнуть, а затем им читают историю о Махакасьяпе и предлагают подумать над ней. Хотел ли Будда преподать ученикам урок ботаники? Или он хотел научить их чему-то другому? Если так, то чему?
Сама эта история ясно показывает, что здесь не может быть ответа, облеченного в слова. Мы говорим детям прекратить думать, и просто смотреть. Но не смотрите аналитически, - говорим мы, - не смотрите как ученые, даже как садовники. Освободите себя от всего, что знаете, и смотрите с полной невинностью на этот бесконечно невероятный предмет перед вами. Смотрите так, как если бы вы никогда прежде не видели ничего похожего, словно он не имеет названия и не принадлежит ни к какому известному классу. Смотрите на него бдительно, но пассивно, восприимчиво, без навешивания ярлыков, осуждения или сравнения. И когда вы смотрите на него, дышите его тайной, вдыхайте дух смысла, запах мудрости Другого берега.
Поначалу гардения с точки зрения ботаники. Потом та же гардения в своей уникальности, гардения как её видит художник, даже еще более чудесная гардения, увиденная Буддой и Махакасьяпой. Конечно, – добавила миссис Нараян, – мы не ограничиваем себя цветами. Каждый курс периодически перемежается сессиями построения моста. Всё, от препарированных лягушек до спиральных туманностей, рассматривается как восприимчиво (созерцательно, чувствами), так и концептуально; как факт эстетического или духовного опыта, так и с точки зрения науки, истории или экономики. Тренировка восприимчивости является дополнением и противоядием к обучению анализу и манипулированию символами. Оба вида тренировок абсолютно необходимы. Если вы пренебрегаете любым из них, вы никогда не вырастете полноценным человеком.
Если захотеть, всегда можно заменить плохие готовые представления лучшими прозрениями восприимчивости. Вопрос в том, почему кто-то должен захотеть сделать такого рода выбор? Почему бы не прислушаться к обеим сторонам и не согласовать их взгляды? Анализирующий, привязанный к традициям создатель концепции и бдительно-пассивный восприемник инсайта - ни один из них не является непогрешимым; но оба вместе могут выполнять достаточно хорошую работу.
- Насколько эффективно ваше обучение искусству восприимчивости? - поинтересовался Уилл.
- Существуют степени восприимчивости, - ответила миссис Нараян. - Например, её немного нужно для естественных наук. Науки начинаются с наблюдений, но наблюдения всегда избирательны. Вы должны смотреть на мир через решетку спроецированных концепций. Принимаете мокшу и практически не остаётся никаких концепций. Вы не выбираете и сразу же классифицируете то, что вы испытываете, но просто принимаете. Как в стихотворении Вордсворта: «Приноси с собой сердце, которое наблюдает и принимает». На этих занятиях по наведению мостов, которые я описывал, все еще довольно много работы по отбору и проектированию, но далеко не так много, как на предыдущих уроках естествознания. Дети не превращаются вдруг в маленьких татхагат. Они не достигают еще чистого восприятия, которое приходит с мокшей. До этого еще далеко. Все, что можно сказать, это то, что они учатся легко относиться к именам и понятиям. Какое-то время они вбирают намного больше, чем отдают.
- Что вы заставляете их делать с тем, что они вобрали?
- Мы попросту просим их, - отвечала миссис Нараян с улыбкой, - попытаться сделать невозможное. Детям предлагают перевести свой опыт в слова. Как часть чистой, неконцептуализированной данности, что такое этот цветок, эта препарированная лягушка, эта планета на другом конце телескопа? Что они значат? Что это заставляет вас думать, чувствовать, воображать, вспоминать? Попытайтесь изложить это на бумаге. Конечно, у вас ничего не получится, но все равно попробуйте. Это поможет вам понять разницу между словами и событиями, между знанием о вещах и знакомством с ними. А когда закончите писать, - говорим мы, - посмотрите на цветок опять. Посмотрев, закройте глаза на минуту-другую. Затем нарисуйте то, что пришло к вам, когда ваши глаза были закрыты. Нарисуйте, что бы это ни было - что-то расплывчатое или яркое, что-то вроде самого цветка или что-то совершенно другое. Нарисуйте то, что вы видели, или даже то, чего вы не видели, нарисуйте это и раскрасьте своими красками или мелками. Затем отдохните еще раз и после этого сравните свой первый рисунок со вторым; сравните научное описание цветка с тем, что вы написали о нем, когда вы не анализировали то, что видели, когда вы вели себя так, как будто вы ничего не знали о цветке и просто позволили тайне его существования прийти к вам, вот так, ни с того ни с сего. Сравните свои рисунки и письменные работы с рисунками и письменными работами других мальчиков и девочек в классе. Вы заметите, что аналитические описания и иллюстрации очень похожи, в то время как рисунки и записи другого рода сильно отличаются друг от друга. Как все это связано с тем, чему вы научились в школе, дома, в джунглях, в храме? Десятки вопросов, и все они настойчивые. Мосты должны строиться во всех направлениях. Начинаешь с ботаники - или любого другого предмета школьной программы - и оказываешься в конце занятия по наведению мостов, размышляя о природе языка, о различных видах опыта, о метафизике и образе жизни, об аналитическом знании и мудрости Другого берега.

В ходе развертывания процесса «преднамеренного самонавязывания» {vorsetzende Durchsetzung) происходит опредмечивание вещей (Vergegenstandlichung der Dingen).
Здесь очень важно понять, что такое "вещь". В немецком языке, как и в русском, слово "вещь" (немецкое "Ding") несет в себе сходный священный смысл. В русском языке вещь - это весть, нечто вещее, то, что вещает в мире, где сущее почитается как священное. Вещие вещи вещают в сущем, а вот через представление, - когда они становятся опредмеченными, - эти вещие вещи перестают вещать, утрачивают священное содержание, деформируются, ускользают (убегают) или, по меньшей мере, жестоко втискиваются в людское (точнее, онтологическое, философское) представление о них. Но люди не довольствуются лишь опредмечиванием уже существующих вещей, они все больше и больше впадают в одержимость представлением (предстоянием), Vorstellung и волей, принимаются дублировать естественные вещи искусственными, вещами-двойниками, вещами-тенями, создавая такое рукотворное сущее, которое все ближе и ближе к их представлению. Поэтому они начинают заменять Aufstellung, т. е. природное, прирожденное, рождаемое нечто, на Herstellung - искусственный продукт.
Человек ввергается в технику как в судьбу и двигается в обратную сторону от бытия (в сторону Sein как Seindheit). Сущее теряет неопределенно тонкую связь с бытием (как Sein, быть может, выходящим в Seyn) уже у Платона, а затем сущее превращается в нечто произведенное. В конечном итоге, поскольку бытие оказывается забытым (Seinsverlassenheit), сущее становится порабощенным и заменяется на то, что произведено искусственно. Предметов становится все больше, вещей все меньше. Наступает диктатура производства (Herstellung).
Русский язык - язык в значительной степени онтический. Когда мы говорим "производим", это означает "помогаем природе", "выводим из нее", "из-водим". «Что-либо произвести» означает "вытолкнуть откуда-то" (например, из бытия-Sein). В русском языке для понятий "Aufstellung" и "Herstellung" есть только одно слово - "произведение". Немецкое же слово "Herstellung" означает "выставить (вовне)", "вынести перед", причем искусственным, волевым образом. У нас даже промышленное производство мыслится как какое-то почти магическое, мистериальное действо. Например, у Андрея Платонова пролетариат копает котлован, соборно совершая великий национальный архетипический жест. Непонятно, для чего копают, - дом все равно не будет построен, никто его и не планирует строить, - но копают все, и с фундаментальной убежденностью в необходимости этого делания. Другие герои Платонова душевно беседуют с паровозами, моторами, станками, ощущая промышленность как гигантский живой организм (хотя и с несколько инфернальными чертами). У русских даже техническое производство понимается (точнее, понималось до недавнего времени) с определенной долей сакральности. Поэтому нам трудно представить себе опредмеченную вещь или предмет в чистом виде - для нас вещи все еще вещают (хотя все тише и тише, это правда). (А.Г.Дугин, "Мартин Хайдеггер. Философия другого Начала")

William Wordsworth

The Tables Turned

Up! up! my Friend, and quit your books;
Or surely you'll grow double:
Up! up! my Friend, and clear your looks;
Why all this toil and trouble?

The sun above the mountain's head,
A freshening lustre mellow
Тhrough all the long green fields has spread,
His first sweet evening yellow.

Books! 'tis a dull and endless strife:
Come, hear the woodland linnet,
How sweet his music! on my life,
Нere's more of wisdom in it.

And hark! how blithe the throstle sings!
He, too, is no mean preacher:
Come forth into the light of things,
Let Nature be your teacher.

Нe has a world of ready wealth,
Our minds and hearts to bless—
Spontaneous wisdom breathed by health,
Truth breathed by cheerfulness.

One impulse from a vernal wood
May teach you more of man,
Of moral evil and of good,
Than all the sages can.

Sweet is the lore which Nature brings;
Our meddling intellect
Misshapes the beauteous forms of things:—
We murder to dissect.

Enough of Science and of Art;
Close up those barren leaves;
Come forth, and bring with you a heart
That watches and receives.

Уильям Вордсворт

Перевернутые столы

Вверх! вверх! Друг мой, и брось свои книги;
Или, конечно, ты вырастешь вдвое:
Вверх! вверх! мой друг, и очисти свой взгляд;
К чему весь этот труд и хлопоты?

Солнце над вершиной горы,
Мягкий освежающий блеск
По всем длинным зеленым полям раскинулся
Его первый сладкий вечерний желтый цвет.

Книги! это скучная и бесконечная борьба:
Приходи, послушай лесную коноплянку,
Как сладка её музыка! в моей жизни,
В этом больше мудрости.

И слушай! как весело поет дрозд!
Он тоже неплохой проповедник:
Выйди на свет вещей,
Пусть природа будет твоим учителем.

У неё целый мир готовых богатств,
Наши умы и сердца благословить—
Спонтанная мудрость, вдохновленная здоровьем,
Истина, дышащая бодростью.

Один порыв из весеннего леса
Может научить тебя большему о человеке,
Нравственном зле и добре,
Чем могут все мудрецы.

Сладостны знания, которые приносит Природа;
А наш вмешивающийся интеллект
Деформирует прекрасные формы вещей:—
Мы убиваем, чтобы препарировать.

Хватит науки и искусства;
Закрой эти бесплодные листья;
Выйди и принеси с собой сердце,
Которое смотрит и принимает.

Обучение учителей

– Как, черт возьми, – спросил Уилл, – вам удавалось учить учителей, которые сейчас учат детей строить эти мосты?
– Мы начали обучать учителей сто семь лет назад, – сказала миссис Нараян. – Классы молодых мужчин и женщин, получивших образование традиционным паланским способом. Вы знаете – хорошие манеры, хорошее сельское хозяйство, хорошее искусство и ремесла, закаленные народной медициной, бабушкиной физикой и биологией и верой в силу магии и правдивость сказок. Ни науки, ни истории, ни знаний о том, что происходит во внешнем мире. Но эти будущие учителя были благочестивыми буддистами; большинство из них практиковали медитацию, и все они читали или слушали довольно много философии Махаяны. Это означало, что в области прикладной метафизики и психологии они получили образование гораздо более основательное и реалистичное, чем любая группа будущих учителей в вашей части мира. Доктор Эндрю был научно образованным, антидогматичным гуманистом, который открыл ценность чистой и прикладной Махаяны. Его друг, раджа, был буддистом-тантриком, который открыл ценность чистой и прикладной науки. Следовательно, оба они очень ясно видели, что для того, чтобы научить детей становиться полноценными людьми в обществе, пригодном для жизни полноценно человеческих существ, учителя сначала должны быть научены тому, как использовать лучшее из обоих миров.
– И как к этому относились те первые учителя? Разве они не сопротивлялись этому процессу?
Миссис Нараян покачала головой:
– Они не сопротивлялись по той простой причине, что ничто ценное не подверглось нападению. Их буддизм пользовался уважением. Все, от чего их попросили отказаться, – это от бабушкиной науки и сказок. И в обмен на это они получили всевозможные гораздо более интересные факты и гораздо более полезные теории. И эти захватывающие вещи из вашего западного мира знаний, силы и прогресса теперь должны были сочетаться с теориями буддизма и психологическими фактами прикладной метафизики и в некотором смысле подчиняться им. На самом деле в этой программе "лучшее из обоих миров" не было ничего, что могло бы оскорбить чувствительность даже самых обидчивых и пламенных религиозных патриотов.
– Интересно, а наши будущие учителя, – сказал Уилл после некоторого молчания. – На этой поздней стадии, будут ли они обучаемы? Могли бы они научиться извлекать лучшее из обоих миров?
– Почему бы и нет. Им не пришлось бы отказываться ни от чего из того, что действительно важно для них. Нехристианин мог бы продолжать думать о человеке, а христианин мог бы продолжать поклоняться Богу. Никаких изменений, за исключением того, что Бога нужно было бы рассматривать как имманентного, а человека – как потенциально самотрансцендентного.
– И вы думаете, что они сделают эти изменения без всякой суеты? – Уилл рассмеялся. – Вы оптимистка.
– Оптимистка, – сказала миссис Нарайян, – по той простой причине, что, если человек подходит к проблеме разумно и реалистично, результаты, как правило, довольно хорошие. Этот остров оправдывает определенный оптимизм.

– Я точно знаю, о чем вы сейчас думаете, – сказала Радха Уиллу. – Вы думаете, что я слишком молода, чтобы хорошо работать.
– Вы действительно думал, что вы очень молоды.
– У вас принято поступать в университеты в восемнадцать лет и учиться четыре года. Мы же начинаем в шестнадцать и продолжаем образование до двадцати четырех – половину времени занимает учеба, вторую – практическая работа. Я изучаю биологию и в то же время работаю уже два года. Так что я не такая дурёха, какой кажусь. На самом деле я хорошая медсестра.

– Учитывая его мать – сказал Уилл, – и его страсть к двигателям внутреннего сгорания, он, вероятно, невосприимчив ко всему, что вы, люди, можете сказать. Вы бы слышали, что он говорил о скутерах!
– Мы его слышали, – сказал доктор Роберт, остановившийся перед синей дверью и ожидавший, пока они подойдут к нему. – Часто. Когда он достигнет совершеннолетия, скутеры станут главной политической проблемой (темой).
– Скутерить или не скутерить, – засмеялся Виджайя, – вот в чем вопрос.
– И не только в Пале стоит этот вопрос, – добавил д-р Роберт. – Это вопрос, на который так или иначе должна ответить каждая слаборазвитая страна.
– И ответ, – сказал Уилл, – всегда один и тот же. Где бы я ни был – а я был почти везде – везде всецело и беззаветно выбирают скутерить. Все страны.
– Все без исключения, – согласился Виджайя. – Скутерить ради самого скутерства, и к черту все соображения о самореализации, самопознании, освобождении. Не говоря уже о счастье или здоровье человека и природы.
– В то время как мы, – сказал доктор Роберт, – всегда предпочитали приспосабливать нашу экономику и технологии к людям (жизни людей), а не наших людей (нашу жизнь) к чужой экономике и технологиям. Мы импортируем то, что не можем произвести; но мы производим импорт только того, что мы можем себе позволить. И то, что мы можем себе позволить, ограничено не только наличием у нас фунтов, марок и долларов, но и в первую очередь – в первую очередь, – настаивал он, – нашим желанием быть счастливыми, нашим стремлением стать совершенными людьми. Скутеры, как мы решили после тщательного изучения вопроса, относятся к числу вещей – очень многих вещей – которые мы просто не можем себе позволить. Это то, чему бедного маленького Муругана научит жизнь, поскольку он не научился и не хочет учиться легким способом.
– Какой легкий способ? – спросил Уилл.
– Образование и действительность – открывают истину. У Муругана не было ни того, ни другого. Или, скорее, у него были их противоположности. В Европе он получил неправильное образование – швейцарские гувернантки, репетиторы по английскому языку, американские фильмы, всеобщая реклама – а материнская версия духовности затмила для него реальность. Так что неудивительно, что он тоскует по скутерам.
– Но его подданные, как я понимаю, нет.
– Почему они должны? Их с младенчества учили полностью осознавать мир и наслаждаться своим осознанием. И, кроме того, им показан мир и они сами и другие люди, как они освещены и преображены раскрывателями реальности. Что, конечно, помогает им иметь более интенсивное осознавание и более понимающее наслаждение, так что самые обычные вещи, самые тривиальные события рассматриваются как драгоценности и чудеса. Драгоценности и чудеса, – многозначительно повторил он. – Так почему мы должны прибегать к скутерам, виски, телевидению, Билли Грэму (проповедник, пастор баптистской церкви, умер 21 февраля 2018 г. (99 лет, 3 месяца, 2 недели)) или любым другим вашим развлечениям и компенсациям?
– "На самом деле ничего, кроме всего, не годится", – процитировал Уилл. – Теперь я понимаю, о чем говорил Старый Раджа. Вы не можете быть хорошим экономистом, если вы не являетесь также хорошим психологом. Или хорошим инженером, не понимая метафизики.
— И не забывайте обо всех других науках, – сказал доктор Роберт. – Фармакологии, социологии, физиологии, не говоря уже о чистой и прикладной аутологии, нейротеологии, метахимии, микомистике и конечной науке, – науке, по которой рано или поздно нам всем придется сдавать экзамен, – танатологии.

– Разве вы не интеллектуалы? – спросил Уилл, когда двое мужчин вышли из душа и вытирались.
– Мы занимаемся интеллектуальной работой, – ответил Виджайя.
– Тогда зачем весь этот ужасный честный труд?
– По самой простой причине: сегодня утром у меня было много свободного времени.
– И у меня тоже, – сказал доктор Роберт.
– Итак, вы пошли в поле и сделали толстовский поступок.
Виджайя рассмеялся, – Вы вообразили, что мы делаем это из этических побуждений?
– А разве нет?
– Разумеется, нет. Я занимаюсь мышечной работой, потому что у меня есть мышцы. Если я не буду использовать свои мускулы, я стану раздражительным сидуном.
– Ни с чем между корой головного мозга (кортексом) и ягодицами, – сказал доктор Роберт. – Или, вернее, со всем, но в состоянии полной бессознательности и токсического застоя. Все западные интеллектуалы – сидуны. Вот почему большинство из вас так отвратительно нездоровы. Раньше даже герцогу приходилось много ходить, хоть ростовщику, хоть метафизику. И когда они не использовали свои ноги, они тряслись на лошадях. В то время как сейчас вы, от магната до машинистки, от логического позитивиста до позитивного мыслителя, тратите девять десятых своего времени на поролон. Губчатые сиденья для губчатых задов – дома, в офисе, в машинах и барах, в самолетах, поездах и автобусах. Никаких движений ногами, никакой борьбы с расстоянием и гравитацией – только лифты, самолеты и машины, только поролон и вечное сидение. Жизненная сила, которая раньше находила выход через полосатые мышцы, возвращается обратно к внутренностям и нервной системе и медленно разрушает их.
– Значит, вы расцениваете земляные работы как форму терапии?
– Как профилактику – чтобы сделать терапию ненужной. На Пале даже профессор, даже правительственный чиновник обычно тратит два часа на земляные работы каждый день.
– Как часть своих обязанностей?
– И как часть своего удовольствия.
Уилл поморщился. – Это не было бы частью моего удовольствия.
– Это потому, что вас не учили правильно использовать свой ум-тело, – объяснил Виджая. – Если бы вам показали, как делать что-то с минимальным напряжением и максимальным пониманием, вы бы наслаждались даже тяжелым физическим трудом.
– Я так понимаю, что все ваши дети проходят такого рода подготовку.
– С первого момента, когда они начинают обслуживать себя. Например, как правильно вести себя, когда застегиваешь одежду? – и, подстраивая действие под слова, Виджая начал застегивать рубашку, которую только что надел. – Мы отвечаем на этот вопрос, помещая их головы и тела в физиологически наилучшее положение. И в то же время мы поощряем их замечать, каково это быть в физиологически лучшем положении, осознавать, из чего состоит процесс застегивания пуговиц с точки зрения прикосновений, нажатий и мышечных ощущений. К четырнадцати годам они умеют извлекать максимальную пользу — объективно и субъективно — из любой деятельности, за которую берутся. И тогда мы начинаем их работу. Девяносто минут в день на какой-то ручной работе.
– Назад к старому доброму детскому труду!
– Или, скорее, – сказал доктор Роберт, – вперед от дурного нового детского безделья. Вы не позволяете своим подросткам работать; так что им приходится выпускать пар преступными шалостями или же сбавлять пар, становясь сидунами.

Птица так устроена, что ей необходимо летать, ходить, клевать, соображать, и когда она все это делает, тогда она удовлетворена, счастлива, тогда она птица. Точно так же и человек: когда он ходит, ворочает, поднимает, таскает, работает пальцами, глазами, ушами, языком, мозгом, тогда только он удовлетворен, тогда только он человек.(Л.Н.Толстой, "Так что же нам делать")

Птица, говорит гр. Л. Толстой, так устроена, что ей надо летать, клевать, ходить, соображать, и когда она все это делает, тогда она удовлетворена, счастлива, тогда она птица. Таково новоязыческое мудрование гр. Толстого, достоинство которого выразится несравненно яснее, если мы вместо птицы возьмем свинью или борова: свинья, или боров, так устроен, что ему необходимо постоянно жрать, предаваться сладострастию, пожирать даже своих детей, поросят, и когда он все это делает, он удовлетворен, счастлив, тогда он свинья, боров...
Нынешнее наше тело есть произведение наших пороков, личных и родовых, а мир есть произведение слепой, бесчувственной силы, носящей в себе голод, язвы и смерть; поэтому соображать свои действия с устройством своего тела, следовать природе, требовать подчинения слепой силе природы и делать свое тело критерием нравственности - значит отрицать нравственность. Как соображать свое поведение с устройством своего тела, когда это тело само есть результат поведения, т. е. порочного поведения? Принимать за норму дитя, т. е. существо, в котором не появилось еще ни вражды, ни похоти, а господствует привязанность, и наибольшая к родителям, – это значит принять за норму момент беспорочности; детство - момент отсутствия зверства и скотства у малюток даже хищных животных, ибо и плотоядные рождаются млекопитающимися. Таким образом, языческая мудрость учит следовать природе, а христианская - беспорочной природе (дитя), и в этом последнем выражается - отрицательно - отсутствие порока, а положительно - исключительное господство родства. Соображаться с устройством нашего организма, который есть бессознательное произведение наших пороков, не может быть принято за правило нашего поведения; наше тело должно быть нашим делом, но не эгоистическим самоустроением, а делом, через возвращение жизни отцам устрояемым. В правиле "следуй природе" заключается требование подчинения разумного существа слепой силе. Следовать природе - значит участвовать в борьбе половой, естественной, т. е. бороться за самок, и вести борьбу за существование, и признать все последствия такой борьбы, т. е. старость и смерть, это значит поклониться и служить слепой силе. Старость же есть падение, и старость христианства наступит, если проповедь Евангелия не приведет человечества к объединению в общем деле; старость человечества - вырождение, старость мира - конец его. (Н.Ф.Федоров, "Философия общего дела")

Разговор Уилла и Сузилы (гл.7)

– Дети должны быть манихейскими дуалистами. – сказала Сузила. – Это цена, которую мы все должны заплатить за изучение основ (зачатков) человеческого бытия. Видеть какашки как горечавки, или, вернее, видеть и горечавки, и какашки как Горечавки с большой буквы – это достигается обучением (после длительной учебы).

Манихейство относится зароастизмом к разряду «ересей», и не только на том основании, что принимает чуждые зороастризму буддистские и иудео-христианские историалы гностического толка. Манихейство метафизически чуждо зороастризму, потому, что отождествляет Ангро-Манью с материей, с основой мира гетик, с самим этим миром. Для зороастризма, напротив, гетик/телесный мир создан Ахура-Маздой и является принципиально благим и справедливым. Онтологическая драма начинается не в силу материальной демиургии, но в силу вторжения в эту зону радикально противоположного Ахура-Мазде начала. Не мир и материя плохи, но плохо абсолютное, могущественное и эффективное Зло. Поэтому зороастризм есть не битва против материи (вопреки манихейству), но битва за материю, за ее сакрализацию и ее очищение, ее освобождение от Ангро-Манью. Поэтому война зороастрийца не против мира, но за мир и в мире.
Именно эта линия водораздела отличает зороастризм и от христианского гностицизма. В гностицизме мы можем распознать иранское влияние в тематике радикализации зла. Действительно, столь жесткая эквиполентная оппозиция не свойственна классическому платонизму и даже неоплатонизму, но, безусловно, наличествует в гностицизме. Однако иранская метафизика отличается от гностицизма в двух принципиальных моментах: в признании изначального "добра" материального мира (вопреки манихейству) и в отсутствии женской и проблематичной фигуры Софии (также принципиальной для манихейства - Мать Мира), которая является ключом к расшифровке драмы мира, а ее падение - объяснением анормальной онтологии боли, присущей антикосмическому мировоззрению гностика. (Дугин А.Г., "Ноомахия. Иранский Логос")

– Даже какашки, – заверила она его, – можно видеть как горечавки.
– Но только, я так понимаю, в том месте, о котором ты писала, – в ясном месте между мыслью и молчанием?
– Сусила кивнула.
– Как ты туда попала?
– Туда не попадаешь. Оно само приходит к тебе. Точнее, оно на самом деле здесь.

– Так что ты делала со своими родителями? Просто улыбалась и терпела невыносимое? Или твои отец и мать оказались терпимыми?
– Терпимые по отдельности, – ответила она. – Особенно отец. Но совершенно нетерпимые вместе - нетерпимые, потому что они терпеть не могли друг друга. Суетливая, жизнерадостная, общительная женщина вышла замуж за мужчину, настолько привередливого интроверта, что постоянно действовала ему на нервы – даже, подозреваю, в постели. Она никогда не переставала общаться, а он никогда не начинал. В результате он считал ее мелкой и неискренней, а она считала его бессердечным, презрительным и лишенным нормальных человеческих чувств.
– Я ожидал, что вы знаете, как не попадаться в такого рода ловушки.
– Мы знаем. Мальчиков и девочек специально учат, чего ожидать от людей, чей темперамент и физиология сильно отличаются от их собственных. К сожалению, иногда случается так, что уроки, кажется, не имеют большого эффекта. Не говоря уже о том, что в некоторых случаях психологическая дистанция между вовлеченными людьми действительно слишком велика, чтобы ее можно было преодолеть. Как бы то ни было, факт остается фактом: моим отцу и матери так и не удалось добиться успеха. Они влюбились друг в друга - бог знает почему. Но когда они сошлись вплотную, она обнаружила, что постоянно обижается на его неприступность, а её раскованная доброжелательность заставляла его изрядно съеживаться от смущения и отвращения. Мои симпатии всегда были на стороне отца. Физиологией и по темпераменту я ему очень близка, ничуть не похожа на маму. Я помню, даже будучи крошечным ребенком, я боялась её избытка. Она была как постоянное вторжение в частную жизнь. Она и сейчас такая.
Тебе приходится часто с ней видеться?
– Очень мало. У нее есть своя работа и свои друзья. В нашей части мира «Мать» - это строго название функции. Когда функция выполнена должным образом, титул утрачивает силу; бывший ребенок и женщина, которую раньше называли «матерью», устанавливают отношения нового типа. Если они хорошо ладят друг с другом, они продолжают часто видеться друг с другом. Если нет, они расходятся. Никто не ожидает от них цепляния, а цепляние не приравнивается к любви – не считается чем-то особенно похвальным.

Критерий хорошей школы

– И каков же ваш критерий при оценке школы? – спросил Уилл.
– Успех.
– В чем? В получении стипендий? Готовности к работе? Подчиненности местным категорическим императивам?
– Все это несомненно, – сказал мистер Менон. – Но фундаментальный вопрос остаётся. Для чего нужны мальчики и девочки?
Уилл пожал плечами. – Все зависит от того, где они живут. Например, в Америке эта цель – массовое потребление. И как его следствие – массовая коммуникация, массовая реклама, массовое одурманивание посредством телевидения, снотворных, позитивного мышления и сигарет. И теперь, когда Европа совершила прорыв к массовому производству, для чего будут нужны ее мальчики и девочки? Для массового потребления и всего, что из этого вытекает. В то время как в России есть другой ответ. Мальчики и девочки для укрепления национального государства. Отсюда все эти инженеры и преподаватели естественных наук, не говоря уж о пятидесяти дивизиях, постоянно готовых к бою и оснащенных всем - от танков до водородной бомбы и ракет дальнего поражения. В Китае же мальчики и девочки существуют не только для укрепления государства, но попросту представляют собой рабочую силу – для промышленности, сельского хозяйства, дорожного строительства. Итак, Запад есть Запад, Восток есть Восток, но они очень скоро могут встретиться. На Западе, испугавшись угрозы с Востока, могут решить, что мальчики и девочки должны становиться не массовыми потребителями, но пушечным мясом, и послужить целям укрепления государства. А Восток может оказаться под таким давлением со стороны жадных до бытовой техники масс, рвущихся на Запад, что ему придется изменить свое мнение и сказать, что мальчики и девочки действительно предназначены для массового потребления. Но это дело будущего. А пока ответы на ваш вопрос взаимно исключают друг друга.
– Для чего паланские мальчики и девочки ?
– Не для массового потребления и не для усиления государства. Конечно, государство должно существовать, и в нем должны удовлетворяться потребности каждого. Это само собой разумеется. Только при таких условиях мальчики и девочки могут понять, для чего они. Только при таких условиях мы можем что-то сделать для этого.
– Так для чего же они?
– Для самореализации, для превращения в полноценных человеческих существ.
Уилл кивнул. – Заметки о том, Что есть Что, – прокомментировал он. – Стань тем, кто ты есть на самом деле.
– Старый раджа, – сказал мистер Менон, – в основном обращал внимание на то, каковы люди в реальности на уровне, выходящем за рамки индивидуальности. И, конечно, мы заинтересованы в этом так же сильно, как и он.

Психология и физиология обучения

Наше первое дело - это начальное образование, а начальное образование должно иметь дело с индивидуумами во всем их разнообразии форм, размеров, темперамента, дарований и недостатков. Индивидуумы в их трансцендентном единстве - это дело высшего образования. Это начинается в подростковом возрасте и дается одновременно с углубленным начальным образованием.
– Начинается, я так понимаю, – сказал Уилл, – с первого опыта мокша-медицины».
– Значит, вы слышали о мокше-лекарстве?
– Я даже видел его в действии.
– Доктор Роберт, – объяснил директор, – брал его вчера на посвящение.
– Ну, как я уже говорил, – продолжал мистер Менон, – подростки получают оба вида образования одновременно. Им помогают пережить свое трансцендентное единство со всеми другими разумными существами, и в то же время они узнают на уроках психологии и физиологии, что каждый из нас имеет свою собственную конституциональную уникальность, каждый отличается от всех остальных.
– Когда я учился в школе, – сказал Уилл, – педагоги делали все возможное, чтобы сгладить эти различия или, по крайней мере, замазать их одним и тем же поздневикторианским идеалом – идеалом ученого, но англиканского джентльмена, играющего в футбол. Теперь скажите мне, что вы делаете с тем фактом, что каждый человек особенный (все отличаются от всех).
– Мы начинаем, – сказал мистер Менон, – с оценки различий. Кем именно или чем, анатомически, биохимически и психологически, является этот ребенок? В иерархии его организма, что имеет приоритет – кишечник, мускулы или нервная система? Насколько он близок к трем полярным крайностям? Насколько гармонична или дисгармонична смесь составляющих его элементов, физических и психических? Насколько велико его врожденное желание доминировать, или быть общительным, или уйти в свой внутренний мир? И как он мыслит, воспринимает и запоминает? Он визуализатор или не визуализатор? Работает ли его ум с образами или со словами, с теми и другими сразу или ни с тем, ни с другим? Насколько близка к поверхности его способность рассказывать истории? Видит ли он мир так, как Вордсворт и Трээрн видели его в детстве? И если да, то что можно сделать, чтобы великолепие и свежесть (the glory and the freshness) не померкли в свете будней? Или, говоря более общим языком, как мы можем обучать детей на концептуальном уровне, не убивая их способности к интенсивному невербальному опыту? Как мы можем примирить анализ с (неразложимым на части) видением (vision)? И есть десятки других вопросов, которые необходимо задать и на них ответить. Например, усваивает ли этот ребенок все витамины, содержащиеся в пище, или он подвержен какому-то хроническому дефициту, который, если его не распознать и не вылечить, снизит его жизненные силы, омрачит его настроение, заставит его видеть уродство, испытывать скуку и думать глупо или злобно? А что у него с сахаром в крови? Что с его дыханием? А как насчет его осанки, его поз и того, как он использует свой организм, когда работает, играет, учится? И много вопросов про особые одарённости. Есть ли у него признаки таланта к музыке, к математике, к обращению со словами, к точному наблюдению и к логическому и образному мышлению о том, что он наблюдал? И, наконец, насколько внушаемым он будет, когда вырастет? Все дети являются хорошими объектами гипноза - настолько хорошими, что четверо из пяти из них могут быть загипнотизированы. У взрослых пропорция обратная. Четверых из пяти никогда нельзя загипнотизировать. Из любой сотни детей, какие двадцать вырастут внушаемыми до предела сомнамбулизма? (какие двадцать из каждой сотни детей, ставших взрослыми, будут поддаваться гипнозу?)

Ode

Intimations of Immortality from Recollections of Early Childhood

William Wordsworth. 1770–1850

I
There was a time when meadow, grove, and stream,
The earth, and every common sight,
To me did seem
Apparell'd in celestial light,
The glory and the freshness of a dream.
It is not now as it hath been of yore; -
Turn wheresoe'er I may,
By night or day,
The things which I have seen I now can see no more.
II
The rainbow comes and goes,
And lovely is the rose;
The moon doth with delight
Look round her when the heavens are bare;
Waters on a starry night
Are beautiful and fair;
The sunshine is a glorious birth;
But yet I know, where'er I go,
That there hath pass'd away a glory from the earth.

Ода.

Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства.

Уильям Вордсворт

I
Когда-то все ручьи, луга, леса
Великим дивом представлялись мне;
Вода, земля и небеса
Сияли, как в прекрасном сне,
И всюду мне являлись чудеса.
Теперь не то - куда ни погляжу,
Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,
Ни на воде, ни на земле
Чудес, что видел встарь, не нахожу.
II
Дождь теплый прошумит -
И радуга взойдет;
Стемнеет небосвод -
И лунный свет на волнах заблестит;
И тыщи ярких глаз
Зажгутся, чтоб сверкать
Там, в головокружительной дали!
Но знаю я: куда б я ни пошёл,
Уже с земли сошло великолепье.
(Но знаю я: какой-то свет погас,
Что прежде озарял лицо земли.)

(Перевод: Григорий Кружков)

– Вы можете заметить их заранее? – спросил Уилл. – А если так, то какой смысл их замечать?
– Мы можем их заметить, – ответил мистер Менон. – И очень важно, чтобы их заметили. Особенно важно в вашей части мира. С политической точки зрения, двадцать процентов, которые могут быть легко и до предела загипнотизированы, являются самым опасным элементом в ваших обществах.
– Опасным?
– Потому что эти люди – предначертанные жертвы пропагандиста. В старомодной, донаучной демократии любой заклинатель с хорошей организацией за спиной может превратить эти двадцать процентов потенциальных сомнамбул в армию организованных фанатиков, преданных большей славе и власти своего гипнотизера. А в условиях диктатуры этих же потенциальных сомнамбул можно настроить на безоговорочную веру и мобилизовать в качестве твердого ядра всемогущей партии. Итак, вы видите, что для любого общества, которое ценит свободу, очень важно иметь возможность замечать будущих сомнамбул, когда они молоды. Как только они обнаружены, их можно загипнотизировать и систематически тренировать, чтобы они не поддавались гипнозу врагов свободы. И в то же время, конечно, вам следовало бы реорганизовать ваше общественное устройство так, чтобы врагам свободы было трудно или невозможно возникать или иметь какое-либо влияние.
– Таково, как я понимаю, положение вещей на Пале?
– Именно так, – сказал мистер Менон. – И поэтому наши потенциальные сомнамбулы не представляют опасности.
– Тогда зачем вы утруждаете себя их ранним обнаружением?
– Потому что, если его правильно использовать, их дар так ценен.
– Для Контроля Судьбы? – спросил Уилл, вспоминая тех терапевтических лебедей и все, что Сусила говорила о нажатии собственных кнопок.
Заместитель министра покачал головой. – Управление судьбой не требует ничего большего, чем легкий транс. Практически каждый способен на это. Потенциальные сомнамбулы – это те двадцать процентов, которые могут входить в очень глубокий транс. И только в очень глубоком трансе – и только в очень глубоком трансе - человека можно научить искажать время.
– Вы можете искажать время? – поинтересовался Уилл.
Мистер Менон покачал головой. – К сожалению, мне никогда не удавалось погружаться достаточно глубоко. Все, что я знаю, приходилось изучать долгим и медленным путем. Миссис Нараян повезло больше. Будучи одной из привилегированных двадцати процентов, она могла использовать все кратчайшие пути обучения, которые были полностью закрыты остальным из нас.
– Какого рода кратчайшие пути? – спросил Уилл, поворачиваясь к директору.
– Кратчайшие пути к запоминанию, – ответила она, – кратчайшие пути к вычислениям, мышлению и решению проблем. Начинаешь с того, что учишься воспринимать двадцать секунд как десять минут, минуту как полчаса. В глубоком трансе это действительно очень легко. Слушаешь советы учителя и долго-долго сидишь тихо. Проходит два полных часа для тебя – ты готов поклясться в этом. Тебя выводят из транса, ты смотришь на часы. Два твоих часа превратились ровно в четыре минуты времени на часах.
– Как?
– Никто не знает, как, – сказал г-н Менон. – Но все эти анекдоты о том, как утопающие видят, как вся их жизнь разворачивается перед ними за несколько секунд, по существу верны. Ум и нервная система – или, скорее, некоторые умы и некоторые нервные системы – оказались способны на этот любопытный подвиг; это всё, что известно. Мы открыли этот факт около шестидесяти лет назад и с тех пор используем его. Используем, среди прочего, в образовательных целях.
– Например, – продолжала миссис Нараян, – вот есть математическая задача. В вашем обычном состоянии на ее решение у вас уйдет почти полчаса. Но теперь вы искажаете время до такой степени, что одна минута субъективно эквивалентна тридцать минут. Затем вы приступаете к работе над своей проблемой. Тридцать субъективных минут спустя она решена. Но тридцать субъективных минут – это одна минута по часам. Без малейшего чувства спешки или напряжения вы работали так же быстро, как один из тех необыкновенно считающих парней, которые появляются время от времени. Будущие гении, такие как Ампер и Гаусс, или будущие идиоты, такие как Дейз, - но все они, благодаря какому-то встроенному трюку с искажением времени, способны справиться с часом напряженной работы за пару минут, а некоторые – за считанные секунды. Я всего лишь среднестатистический студент; но я могла входить в глубокий транс, что означало, что меня можно было научить сокращать свое время до тридцатой части от его обычного срока. В результате я освоила гораздо больший объём знаний, чем смогла бы, если бы мне пришлось заниматься своим обучением обычным способом. Вы можете себе представить, что происходит, когда кто-то с гениальным IQ также способен к искажению времени. Результаты фантастические!
– К сожалению, – сказал мистер Менон, – они редко встречаются. За последние два поколения у нас было два настоящих гениальных исказителя времени и всего пять или шесть уровнем пониже. Но то, чем Пала обязана этим немногим, неисчислимо. Так что неудивительно, что мы внимательно следим за потенциальными сомнамбулами!
– Мы задаем вопросы о телосложении и темпераменте каждого ребенка, – сказал г-н Менон. – Когда у нас есть на них ответы, мы отбираем всех самых застенчивых, напряженных, чрезмерно отзывчивых и замкнутых детей и собираем их в одну группу. Затем понемногу группа увеличивается. Сначала вводят несколько детей со склонностью к неразборчивой (неизбирательной, беспорядочной) общительности. Потом одного-двух маленьких мускулистых мужчин и мускулистых женщин – детей со склонностями к агрессивности и властолюбию. Мы обнаружили, что это лучший способ заставить маленьких мальчиков и девочек, находящихся на трех полюсах, понимать и терпеть друг друга. После нескольких месяцев тщательно контролируемого смешения они готовы признать, что люди с другим типом наследственного устройства имеют такое же право на существование, как и они.
– И этот принцип, – сказала миссис Нараян, – преподается в явном виде, а также постепенно применяется. В младших классах мы проводим обучение в терминах аналогий со знакомыми животными. Кошкам нравится быть самим по себе. Овцам нравится быть вместе. Куницы свирепы, и их невозможно приручить. Морские свинки нежны и дружелюбны. Вы любите кошек или овец, морских свинок или куниц? Расскажите об этом в притчах о животных, и даже очень маленькие дети смогут понять факт человеческого разнообразия и необходимость взаимной снисходительности, взаимного прощения
– А позже, – сказал мистер Менон, – когда они приступают к чтению Гиты, мы рассказываем им о связи между конституцией человека и религией. Люди-овцы и люди-морские свинки любят ритуальные и публичные церемонии и пробуждающие эмоции; их темпераментные предпочтения могут быть направлены на Путь Преданности. Люди-кошки любят побыть в одиночестве, а их личные размышления могут стать Путем Самопознания. Люди-куницы хотят что-то делать, и проблема в том, как преобразовать их агрессивность в Путь Бескорыстного Действия.
– И путь к Пути Бескорыстного Действия – это то, на что я смотрел вчера, – сказал Уилл. – Путь, который ведет через рубку леса и скалолазание – это он?
– Рубка дров и скалолазание, – сказал мистер Менон, – это особые случаи. Давайте обобщим и скажем, что путь ко всем Путям ведет через перенаправление энергии.
Вы берете энергию, порожденную страхом, или завистью, или избытком адреналина, или еще каким-то внутренне присущим (встроенным) побуждением (стремлением), которое в данный момент оказывается неуместным, – вы берете ее и вместо того, чтобы использовать против кого-то, вместо того, чтобы подавлять ее и таким образом делать что-то во вред самому себе, вы сознательно направляете её по руслу, где она может сделать что-то полезное, или, если не полезное, то хотя бы безвредное.
– Вот простой случай, – сказал директор. – Рассерженный или разочарованный ребенок выработал достаточно энергии, чтобы разрыдаться, или сквернословить, или подраться. Если вырабатываемой энергии достаточно для любого из этих действий, ее достаточно для бега или танцев, более чем достаточно для пяти глубоких вдохов. Позже я покажу вам несколько танцев. На данный момент давайте ограничимся дыханием. Любой раздраженный человек, который делает пять глубоких вдохов, снимает большое напряжение и тем самым облегчает себе рациональное поведение. Поэтому мы учим наших детей всевозможным дыхательным играм, в которые нужно играть всякий раз, когда они сердиты или расстроены. Некоторые игры носят соревновательный характер. Кто из двух антагонистов может вдохнуть глубже всего и произнести "ом" на выдохе дольше всех? Это дуэль, которая почти обязательно заканчивается примирением. Но, конечно, есть много случаев, когда соревновательное дыхание неуместно. Итак, вот небольшая игра, в которую раздраженный ребенок может поиграть самостоятельно, игра, основанная на местном фольклоре. Каждый паланский ребенок был воспитан на буддийских легендах, и в большинстве этих благочестивых сказочных историй у кого-то есть видение небесного существа. Скажем, Бодхисаттвы во взрыве огней, драгоценных камней и радуг. И наряду с великолепным видением всегда присутствует не менее великолепный запах; фейерверк сопровождается невыразимо восхитительным ароматом. Что ж, мы берем эти традиционные фантазии, которые, само собой разумеется, основаны на реальных духовидческих переживаниях, вызванных голоданием, сенсорной депривацией или грибами, и приводим их в действие. Сильные чувства, говорим мы детям, подобны землетрясениям. Они потрясают нас так сильно, что в стене, отделяющей наше личное "я" от общей, универсальной Природы Будды, появляются трещины. Вы сердитесь, что-то внутри вас дает трещину, и через трещину выходит дуновение небесного запаха просветления. Как чампак, как иланг-иланг, как гардении – только бесконечно более чудесные. Так что не упустите эту небесность, которую вы случайно высвободили. Это происходит каждый раз, когда ты сердишься. Вдохни это, вдохни это, наполни этим свои легкие. Снова и снова.
– И они на самом деле это делают?
– После нескольких недель преподавания большинство из них делают это как нечто само собой разумеющееся. И, более того, многие из них действительно пахнут этими духами. Старое репрессивное "Ты не должен" было переведено в новое выразительное и вознаграждающее "Ты должен". Потенциально вредная сила была перенаправлена по каналам, где она не просто безвредна, но и действительно может принести некоторую пользу. А тем временем, конечно же, мы систематически и тщательно обучаем детей восприятию и правильному использованию языка. Их учат обращать внимание на то, что они видят и слышат, и в то же время их просят замечать, как их чувства и желания влияют на то, что они воспринимают во внешнем мире, и как их языковые привычки влияют не только на их чувства и желания, но даже на их ощущения. То, что фиксируют мои уши и мои глаза, – это одно; то, что слова, которые я использую, и настроение, в котором я нахожусь, и цели, которые я преследую, позволяют мне воспринимать, осмысливать и действовать, – это совсем другое. Вот видите, все это объединено в единый образовательный процесс. То, что мы даем детям, является одновременно обучением восприятию и воображению, обучением прикладной физиологии и психологии, обучением практической этике и практической религии, обучением правильному использованию языка и обучением самопознанию. Одним словом, тренировка всего ума-тела во всех его аспектах.
– Какое отношение, – спросил Уилл, – вся эта сложная тренировка ума-тела к формальному образованию? Помогает ли она ребенку считать, или писать грамматически, или понимать элементарную физику?
– Очень помогает, – сказал мистер Менон. – Тренированный ум-тело учится быстрее и основательней, чем нетренированное. Он также более способен связывать факты с идеями, а те и другие со своей собственной текущей жизнью. Внезапно и неожиданно – ибо это вытянутое меланхоличное лицо производило впечатление несовместимого с каким-либо выражением веселья, более выразительным, чем довольно усталая улыбка, – он разразился громким долгим смехом.
– Что вас так насмешило?
– Я вспомнил о двух людях, которых встретил в прошлый раз, когда был в Англии. В Кембридже. Один из них был физиком-атомщиком, другой – философом. Оба чрезвычайно выдающиеся. Но у одного было сознание, вне лаборатории, ребенка примерно одиннадцати лет, а другой был обжорой с проблемой веса, которую он отказывался решать. Вот два крайних примера того, что происходит, когда вы берете умного мальчика, даете ему пятнадцать лет самого интенсивного формального образования и полностью пренебрегаете чем-либо для ума-тела, который должен учиться и жить.
– А ваша система, по-видимому, не производит такого академического монстра? – Заместитель министра покачал головой. – Пока я не поехал в Европу, я никогда не видел ничего подобного. Они абсурдно забавны, – добавил он. – Но, боже мой, как жалки! И, бедняжки, как странно неприглядны!
– Быть жалкими и странно неприглядными – цена, которую мы платим за специализацию.
– За специализацию, – согласился мистер Менон, – но не в том смысле, в каком вы обычно употребляете это слово. Специализация в этом смысле необходима и неизбежна. Нет специализации – нет цивилизации. И если обучать весь ум-тело вместе с интеллектом, использующим символы, такая необходимая специализация не принесет большого вреда. Но вы, люди Запада, не обучаете ум-тело. Ваше лекарство от чрезмерной научной специализации – еще несколько курсов гуманитарных наук. Отлично! Каждое образование должно включать курсы гуманитарных наук. Но не будем обманываться названием. Сами по себе гуманитарные науки не гуманизируют. Это просто еще одна форма специализации на уровне символов. Чтение Платона или прослушивание лекции о Т. С. Элиоте не обучают всего человека; подобно курсам физики или химии, такие курсы просто обучают манипулировать символами и оставляют остальную часть живого разума-тела в первозданном состоянии невежества и неумелости. Отсюда все те жалкие и отталкивающие существа, которые так поразили меня в мою первую заграничную поездку.

Математика, биология

– А как насчет формального образования? – спросил Уилл. – И насчет необходимой информации и необходимых интеллектуальных навыков? Вы учите так, как мы?
– Мы учим так, как вы, вероятно, будете учить еще лет через десять-пятнадцать. Возьмем, к примеру, математику. Исторически математика началась с разработки полезных приемов, взмыла вверх в метафизику и, наконец, объяснила себя с точки зрения структуры и логики преобразований. В наших школах мы обращаем исторический процесс вспять. Мы начинаем со структуры и логики, затем, минуя метафизику, мы идем от общих принципов к частным применениям.
– И дети понимают?
– Гораздо лучше, чем когда начинаешь с утилитарных задач. Примерно с пяти лет практически любой умный ребенок может научиться практически чему угодно, при условии, что вы всегда преподносите это ему правильным образом. Логику и структуру преподаём в виде игр и головоломок. Дети играют и невероятно быстро улавливают суть. После чего вы можете перейти к практическим приложениям. При таком обучении большинство детей могут усвоить по меньшей мере в три раза больше, в четыре раза подробней, потратив в два раза меньше времени. Или рассмотрим другую область, где можно использовать игры для привития понимания основных принципов. Все научное мышление осуществляется в терминах вероятности. Старые вечные истины – это всего лишь высокая степень правдоподобия; неизменные законы природы – всего лишь статистические усредненные значения. Как вбить эти глубоко неочевидные представления в детские головы? Играя с ними в рулетку, подбрасывая монеты и вытягивая жребий. Обучая их всевозможным играм с картами, досками и кубиками.
– Змеи и Лестницы Эволюции – это самая популярная игра среди младших детей, – сказала миссис Нараян. – Еще очень популярна Счастливые Семьи Менделя.
– А чуть позже, – добавил мистер Менон, – мы знакомим их с довольно сложной игрой, в которую играют четыре человека с колодой из шестидесяти специально разработанных карт, разделенных на три масти. Мы называем это психо-логическим бриджем(мостом). Шанс зависит от раздачи карт, но то, как вы их разыграете, определяется мастерством, умением блефовать и сотрудничеством с партнером.
– Психология, менделизм, эволюция – ваше образование кажется в значительной степени биологическим, – сказал Уилл.
– Так и есть, – согласился мистер Менон. Наш основной упор делается не на физику и химию, а на науки о жизни.
– Это дело принципа?
– Не совсем. Это также вопрос удобства и экономической необходимости. У нас нет денег на широкомасштабные исследования в области физики и химии, да и практической необходимости в такого рода исследованиях нет: ни тяжелой промышленности, чтобы сделать ее более конкурентоспособной, ни вооружений, чтобы сделать их более дьявольскими, ни малейшего желания приземлиться на обратной стороне Луны. Только скромное стремление жить как полноценные люди в гармонии с остальной жизнью на этом острове на этой широте этой планеты. Мы можем взять результаты ваших исследований в области физики и химии и применить их, если захотим или сможем себе это позволить, в своих целях. А пока мы сосредоточимся на исследованиях, которые обещают принести нам наибольшую пользу, - в науках о жизни и разуме. Если бы у политиков в новых независимых странах было хоть какое-то понимание, - добавил он, - они поступили бы так же. Но они хотят использовать свой вес; они хотят иметь армии, они хотят догнать моторизованных телевизионных наркоманов Америки и Европы. У вас, людей Запада, нет выбора, – продолжал он. – Вы безвозвратно привержены прикладной физике и химии со всеми их мрачными последствиями, военными, политическими и социальными. Но развивающиеся страны не привержены. Они не обязаны следовать вашему примеру. Они ещё свободны выбрать тот путь, по которому пошли мы, - путь прикладной биологии, путь контроля рождаемости, ограниченного производства и выборочной индустриализации, которые делает возможным контроль рождаемости, путь, ведущий к счастью изнутри наружу, через здоровье, через осознание, через изменение своего отношения к миру; а не к миражу счастья извне внутрь, через игрушки и таблетки и безостановочные отвлекающие факторы. Они еще могли бы выбрать наш путь; но они не хотят, они хотят быть точь-в-точь как вы, Бог им в помощь. И поскольку они не могут сделать того, что сделали вы, - во всяком случае, в отведенное им время, - они заранее обречены на крушение надежд и разочарование, обречены на несчастье социального распада и анархии, а затем на несчастье порабощения тиранами. Это вполне предсказуемая трагедия, и они идут на это с открытыми глазами.
– И мы ничего не можем с этим поделать, – добавил директор.
– Ничего не можем поделать, – сказал мистер Менон, – кроме как продолжать делать то, что мы делаем сейчас, и надеяться вопреки всему, что примеру нации, которая нашла путь быть счастливо человечной (way of being happily human), можно будет подражать. Шанс небольшой, но он ещё есть.
– Если Великий Рендан не случится раньше.
– Если Великий Рендан не случится раньше, – серьезно согласился мистер Менон. – Тем временем мы должны заняться нашей работой, а именно образованием. Есть что-нибудь еще, о чем вы хотели бы услышать, мистер Фарнэби?
– Много больше, – сказал Уилл. – Например, как рано вы начинаете преподавать естественные науки?
– В одно время с умножением и делением. Сначала уроки экологии.
– Экология? Не слишком ли это сложно?
– Именно по этой причине мы начинаем с этого. Никогда не давайте детям шанса вообразить, что что-то существует изолированно. Объясните это с самого начала, что вся жизнь – это взаимоотношение. Покажите им взаимоотношения в лесу, на полях, в прудах и ручьях, в деревне и на прилегающей к ней местности. Пусть усвоят.
– И позвольте мне добавить, – сказал директор, – что мы всегда преподаем науку об взаимоотношениях в сочетании с этикой взаимоотношений. Баланс, отдача и получение, никаких излишеств -- это правило природы и, переведенное из факта в мораль, оно должно быть правилом среди людей. Как я уже говорил, детям очень легко понять мысль, когда она представлена им в притче о животных. Мы даем им современный вариант басни Эзопа, не старые антропоморфные вымыслы, а настоящие экологические басни со встроенной, космической моралью.И еще одна замечательная притча для детей - история эрозии. На Пале нет хороших примеров эрозии; поэтому мы показываем им фотографии того, что произошло в Ренданге, в Индии и Китае, в Греции и Леванте, в Африке и Америке - во всех местах, где жадные, глупые люди пытались брать, не давая, эксплуатировать без любви и понимания. Относитесь к природе хорошо, и природа будет хорошо относиться к вам. Повредите или уничтожьте Природу, и Природа скоро уничтожит вас. В Пыльных Бурях (экологическая катастрофа в центральных районах США в 1930-х годах) правило "Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой" звучит самоочевидно – ребенку его гораздо легче распознать и понять, чем при эрозии семьи или деревни. Психологические раны не так хорошо видны, да и и дети ещё так мало знают о старших (взрослых). И, не имея с чем сравнивать, они склонны принимать даже худшую ситуацию как должное, как если бы она была в природе вещей. Между тем разница между десятью акрами луга и десятью акрами оврагов и зыбкого песка очевидна. Песок и овраги – это притчи. Столкнувшись с ними, ребенку легко увидеть необходимость сохранения среды и затем перейти от сохранения среды к нравственности, ему легко перейти от Золотого Правила в отношении растений, животных и земли, которая их поддерживает, к золотому правилу по отношению к людям. И вот еще один важный момент. Мораль, к которой ребенок переходит от фактов экологии и притч об эрозии, является универсальной этикой. Нет в природе Избранного Народа, нет Святых Земель, нет Уникальных Исторических Откровений. Мораль сохранения среды никому не дает повода для чувства превосходства или претензий на особые привилегии. "Поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой" применимо к нашим отношениям со всеми видами жизни в любой части мира. Нам будет позволено жить на этой планете только до тех пор, пока мы будем относиться ко всей природе с состраданием и разумом. Элементарная экология ведет прямо к элементарному буддизму.
– Несколько недель назад, – сказал Уилл после минутного молчания, – я просматривал книгу Торвальда о том, что произошло в Восточной Германии в период с января по май 1945 года. Кто-нибудь из вас читал ее?
Они покачали головами.
– Тогда и не надо, – посоветовал Уилл. – Я был в Дрездене через пять месяцев после февральской бомбардировки. Пятьдесят или шестьдесят тысяч мирных жителей – в основном беженцы, бегущие от русских – сгорели заживо за одну ночь. И все потому, что маленький Адольф не учил экологию, ему не объяснили начальные принципы сохранения среды.