Скрипнул стул, зашуршал шелк, он почувствовал на лице дуновение ветра, близость человеческого присутствия. Сквозь закрытые веки он каким-то образом осознавал, что Сюзила стоит перед ним на коленях. Мгновение спустя он почувствовал, как ее руки коснулись его лица - ладони на его щеках, пальцы на висках.
Часы на кухне издали негромкое жужжание, затем начали отбивать час. Раз, два, три, четыре. Снаружи, в саду, порывистый ветерок прерывисто шелестел листьями. Пропел петух, и мгновение спустя откуда-то издалека донесся ответный крик, и почти одновременно еще один, и еще. Затем ответ на ответы и еще больше ответов взамен. Контрапункт оспариваемых вызовов, игнорируемой непокорности. И теперь к припеву присоединился другого звука голос.
Отчетливый, но не человеческий. "Внимание", - прокричал он сквозь крики и жужжание насекомых. - Внимание. Внимание. Внимание."
– Внимание, – повторила Сюзила; и пока она говорила, он почувствовал, как ее пальцы начали двигаться по его лбу. Слегка, несильно, от бровей вверх к волосам, от висков к середине между глазами. Вверх-вниз, взад-вперед, успокаивая сокращения разума, разглаживая морщины недоумения и боли. – Обрати внимание на это. – И она усилила давление ладоней на его скулы, кончиками пальцев над ушами. – На это, – повторила она. – Вот сейчас. Твое лицо между моими ладонями. – Давление ослабло, пальцы снова начали двигаться по его лбу.
"Внимание". Сквозь неровный контрапункт криков было настойчиво повторено предписание. - Внимание. Внимание. Внима... - Нечеловеческий голос оборвался на полуслове.
Внимание к ее рукам на его лице? Или внимание к этому ужасному сиянию внутреннего света, к этой россыпи жестяных и пластиковых звездочек и, сквозь шквал вульгарности, к этому пакету мусора, который когда-то был Молли, к зеркалу борделя, ко всем этим бесчисленным трупам в грязи, пыли, щебне. И здесь были ящерицы опять и гонгилусы-гонгилоидесы (богомолы) миллионами, здесь были марширующие колонны, восхищенные, благоговейно внимающие лица северных ангелов.
"Внимание", – снова начала кричать птица майна с другой стороны дома. "Внимание".
Уилл покачал головой. – Внимание на что?
– На это. – И она впилась ногтями в кожу его лба. – Это. Здесь и сейчас. И это не что-то настолько же романтичное, как страдание и боль. Это просто ощущение ногтей. И даже если бы это было намного хуже, это не могло бы длиться вечно или до бесконечности. Ничто не вечно, ничто не длится до бесконечности. За исключением, может быть, Природы Будды.
Она пошевелила руками, и теперь контакт был уже не с ногтями, а с кожей. Кончики пальцев скользнули вниз по его бровям и очень легко остановились на закрытых веках. В первый момент вздрогнув, он смертельно испугался. Неужели она собиралась выколоть ему глаза? Он сидел неподвижно, готовый при первом же ее движении отшатнуться и вскочить на ноги. Но ничего не произошло. Мало-помалу его страхи утихли; осознание этого интимного, неожиданного, потенциально опасного контакта осталось. Ощущение было настолько острым и, поскольку глаза были в высшей степени уязвимы, настолько поглощающим, что у него ничего не оставалось для внутреннего света или ужасов и вульгарностей, открываемых им.
– Будь внимателен, – прошептала Сузила.

(То, что происходит между Сюзилой и Уиллом - это и есть элементы майтхуны. Сюзила выполняет их вполне осознанно и направляет процесс. Уилл выступает в роли ученика. Подробней здесь
- Сексуальные отношения есть самый распространенный и драматический пример единения с кем-то в окружающем мире. Однако для того, чтобы стать подлинным посвящением в «единое тело» вселенной, они требуют так называемого созерцательного подхода.
- Основная идея тантрической майтхуны состоит в том, что сексуальная любовь может быть преображена в созерцание единства природы (и с природой) в ее подлинном состоянии. При этом партнеры являются друг для друга воплощениями божества.
- При условии наличия открытости ума и органов чувств сексуальная любовь становится откровением. Сексуальный импульс проявляется в том, что, на психологическом языке, можно описать как тающее тепло между партнерами. При этом им кажется, что они втекают друг в друга.
- В мире часов и расписаний важнейшим техническим фактором является достаточное количество времени. Однако речь идет не столько о хронометрическом времени, сколько о психологическом. Важно предоставить всему возможность случиться в должное время.
- Одним из первых шагов к созерцательной любви есть открытие утонченности и достаточности простых прикосновений, которые обычно называются «предварительными». Однако в отношениях, которые не имеют какой-либо цели, кроме самих себя, ничто ничего не предваряет.
- Стоит им открыть глубину простых прикосновений, как они обнаруживают, что нежность поцелуя или близость губ приобретают «электрическое» качество.
- В один прекрасный момент, о наступлении которого партнеры заранее не думали, они могут, например, начать раздеваться так, словно их руки принадлежат друг другу. В их движениях нет грубости и неловкости. Обнажая наиболее интимные и закулисные аспекты тела, эти движения являются лишь выражением единства за масками социальных ролей. Половые органы обычно скрывают под одеждой, потому что они крайне чувствительны, то есть дают возможность осознать взаимозависимость. Только глаза могут быть столь же чувствительными.
Алан Уотс, "Природа, мужчина и женщина. Путь освобождения.")

Но не обратить внимания было невозможно. Однако, мягко и деликатно, ее пальцы проникли в самую глубь его сознания. И какими невероятно живыми, как он теперь заметил, были эти пальцы! Какое странное покалывающее тепло исходило от них!
– Это как электрический ток, – изумился он.
– Но, к счастью, – сказала она, – по этому проводу не передается никаких сообщений. Человек прикасается, и в процессе прикосновения к нему прикасаются. Полное взаимодействие, но ничего не сообщается. Просто обмен жизнями, вот и все. – Затем, после паузы: – Ты понимаешь, Уилл, – продолжила она, – что за все эти часы, что мы здесь сидим - все эти столетия в твоем случае, все эти вечности - ты ни разу не взглянул на меня? Ни разу. Ты боишься того, что можешь увидеть?
Он обдумал вопрос и, наконец, кивнул головой: – Может быть, так и есть, – сказал он. – Боюсь увидеть что-то, с чем мне пришлось бы иметь дело, что-то, с чем мне, возможно, придется что-то делать.
– Поэтому ты ушёл в Баха, пейзажи и Ясный Свет Пустоты?
– На которые ты не позволила мне продолжать смотреть, – пожаловался он.
– Потому что Пустота не принесет тебе много пользы, если ты не сможешь увидеть ее свет в gongylus gongyloides. И в людях, – добавила она. – Что иногда бывает значительно труднее.
– Труднее? – Он подумал о марширующих колоннах, о телах в зеркале, обо всех тех других телах, лежащих лицом вниз в грязи, и покачал головой. – Это невозможно.
– Нет, не невозможно, – настаивала она. – Шуньята подразумевает каруну. Пустота - это свет, но это также и сострадание. Жадные созерцатели хотят обладать светом, не заботясь о сострадании. Просто хорошие люди стараются быть сострадательными и отказываются беспокоиться о свете. Как обычно, речь идет о том, чтобы извлечь лучшее из обоих миров. А теперь, – добавила она, – тебе пора открыть глаза и увидеть, как на самом деле выглядит человек.

Веданта (ещё до буддизма) основана на принципе тождества Атмана и Брахмана. Это тождество она ставит выше, чем уровень божественного бытия, полагая, что состояние дэвов, хотя и намного превышает человеческое, но не является наивысшим и абсолютным. Именно поэтому, в частности, боги и отправляют Индру учиться у Праджапати. При этом вся структура Упанишад представляет проблему в недуальном (адвайтическом) сечении: все явленное не есть Абсолют, но отрицание всего явленного, тоже не есть Абсолют, и явленное и неявленное вместе не есть Абсолют. Атман не есть Абсолют. Но то, что внутри Атмана, может прорваться и взлететь к Абсолюту, по ту сторону явленного и неявленного, а также их суммы. Отказ от явленного может привести к неявленному, но это не выход, так как явленное явилось из неявленного не просто как случайное или бессмысленное отпадение, породившее глупую «бесконечную» длительность непрестанно вращающегося колеса сансары, несущую в себе лишь страдание. Классический индуизм (Упанишады) включает в себя обе половины полноценной метафизики: тезис о незначимости имманентного перед лицом трансцендентного и тезис о значимости имманентного как выражения и проявления трансцендентного перед лицом последней истины — истины о недвойственном тождестве. Ниргуна Брахма (Брахма без качеств) первичнее Сагуна Брахмы (Брахмы с качествами) — со всем этим Упанишады согласны. (О индийской метафизике подробнее здесь.
Цепочка такая: брахма ниргуна(Высший Абсолют) - Небытие(а-сат, промежуточная инстанция (бездна) между чистым бытием и чисто трансцендентным, метафизикой и мета-метафизикой) - брахма сагуна(сат, Чистое Бытие, начало и позитивный исток всего наличествующего, обычно именующийся “богом” в традициях, имеющих характер религии) - Пракрити(ни сат, ни асат, т.е. ни бытие, ни небытие, тригунатита, то есть состоящая из трех гун (качеств), субстанциальный исток проявления, его плоть, его ткань, его база и основание, "корневая природа", майа, "универсальная природа", "великая женщина") - Трибхувана(Тройной мир или совокупность трех миров, онтологическая структурализация пракрити по степени метафизического достоинства).
Гуны и их миры такие: гуна саттва(небесный мир духа, (пневмы), тождественного буддхи и его местопребыванию — свар), гуна раджас(мир бхувас - мир тонких форм, называемых в индуизме сукшма шарира (“тело наслаждения”) или линга шарира (“тело фаллоса”). Этот мир тонких форм в западной духовной традиции обычно именовался миром души, психеи) и гуна тамас(мир бхур, земля - мир плотных форм, так называемых стхула шарира, дословно “плотное, грубое тело”).
Миры бхувас и бхур наиболее полно представляют собой универсальную природу(пракрити) в ее проявленном состоянии, так или иначе доступном для восприятия. Это миры физики, миры форм, миры тел. За их пределами, на уровне первого интеллекта(буддхи) начинается действительная метафизика(мета-физика, за физикой).
Веданта, а затем на новом витке и Махаяна видят в телесных мирах солнечный луч, бьющий в сердце ария(человека) какой-то важной и великой целью. Поэтому и боги прекрасны и достойны почитания и жертв: ведь они явлены как блеск, свет и могущество Абсолюта, и их явление не механика, а этап (самый высший) милосердного и благодатного нисхождения Брахмана в конечную точку — в человеческое сердце.
Ранний буддизм Хинаяны (малой колесницы) снижает роль телесных миров и внимание к ним. Тезис Хинаяны таков: если мы рассмотрим окружающий нас мир как то, чем он является на самом деле, мы увидим, что он есть ничто (пустота) — ничто перед лицом Абсолюта. Но Абсолют не должен пониматься как другое нечто, лишь более совершенное и счастливое, чем колесо сансары. Любое нечто всегда несет в себе дуккха, страдание. Поэтому если бы за пределом данного нечто было бы другое нечто, это ничего не изменило бы. Значит только осознание вскрытой пустоты (ничто) как сущности самого Абсолюта, остановка на нем и ведет к высшей форме пробуждения и спасения — нирване, к финальному погашению наличия в отсутствии. Вся эта последовательность метафизически безупречна. Но это лишь сегмент полноценной метафизики, описывающий фазу возврата, έπιστροφή, финального спасения, но полностью упускающий из виду не менее важную фазу исхождения, πρόοδος, ее причину и ее миссию. Это стадия "форма есть пустота".
В буддизме Махаяны и в тантрической версии буддизма, Ваджраяне, а также в иных неиндийских культурных контекстах буддистская доктрина будет существенно развита, и целостность метафизической картины, более напоминающей Упанишады, будет восстановлена. Основатель школы Мадхьямика и самый яркий и фундаментальный мыслитель буддизма Махаяны Нагарджуна (II —III века от Р.Х.) фактически восстановил обе половины полноценной метафизики, выдвинув в буддистском контексте типичный адвайта-ведантический — глубоко парадоксальный принцип: сущность сансары — шуньята (пустота), сущность нирваны — шуньята (пустота). Форма есть пустота, пустота есть форма. И форме надо уделять большое внимание, даже форме половых отношений (хотя вовсе не "даже", а, может быть, в первую очередь). (Вольный пересказ А.Г.Дугина. "Пути Абсолюта", "Великая Индия. Цивилизация Абсолюта")

Господь даровал бы мне свободу, освободил бы меня от уз искушений (мира физики, форм, бхуваса и бхура), если бы это было полезно для меня (мигом перенес бы меня в небесный мир духа (свар)). Но Он благоволил, чтобы не был я без скорби и заботы в мире сем, так как для Господа не столько важно то, чтобы спасся я таким быстрым и легким способом, сколько то, чтобы мне была польза от искушений моих.
Так как Господь знает, что прежде смерти не отъемлет Он у нас возможности к уклонению, что весьма близко к нам это изменение, а именно переход от добродетели к пороку, что человек и естество его удобно приемлют в себе противное, то повелел [нам] быть тщательными и подвизаться во всегдашней молитве.
Если бы в этом мире была страна удостоверения, то как только человек достиг бы ее, естество его стало бы тогда выше потребности и делание его выше страха, и не повелел бы нам Бог подвизаться в молитве, совершая это Своим промышлением, потому что в будущем веке не приносят Богу молитв с прошениями о чем-либо. В том отечестве свободы естество наше не приемлет изменения и уклонения под страхом сопротивления, потому что во всем совершенно. Поэтому повелел [молиться] не только ради молитвы и хранения себя самих, но и по причине тонкости и непостижимости того, что всегда с нами встречается и не объемлется ведением ума нашего в тех состояниях, в каких нередко находимся непроизвольно во всякое время.
Ибо, хотя мысли наши и весьма тверды и прилеплены к добру, однако же Промысл Его неоднократно оставлял нас на пределе искушений и ввергал в них, как сказал блаженный Павел: За премногая откровения да не превозношуся, дадеся ми пакостник плоти, аггел сатанин, да ми пакости деет…О сем трикраты Господа молих, да отступит от мене, и рече ми: довлеет ти благодать Моя: сила бо Моя в немощи совершается (2 Кор. 12, 7–9).
Итак, если это Твоя воля, Господи, даже когда Ты мне уже дал видеть и слышать глас служений духовных, достигнуть откровений, которых невозможно объяснить плотским языком, и сподобиться исполненного святости созерцания Твоего. Но и при всем этом я, человек совершенный о Христе, недостаточен для того, чтобы охранять себя самого, потому что есть нечто такое, что по тонкости своей не может быть постигнуто моей силой. Всё равно имею нужду в жезле искушений, чтобы им расширялось во мне вселение Твое и я сохраняем был в приближении к Тебе. Хотя и приобрел я ум Христов, но, радуясь, терплю ныне немощи мои, то есть немощи в искушениях моих, да вселится в меня сила Божия. Есть великий дар искушений, потому что чем более превознесен человек и по подобию Павлову вступил в духовное, тем больше имеет еще нужду в страхе и осторожности и пожинает пользу от встречающихся с ним искушений.
Порядок же мира сего есть эта мысль, выраженная как бы во всех Писаниях: если каждый день постоянно приемлем тысячи ударов, то да не малодушествуем и да не останавливаемся в течении на поприще, потому что в одном маловажном случае можно нам восхитить победу и получить венец.
Мир этот есть состязание и поприще для состязаний. Время это есть время борьбы. А в стране борьбы и во время состязания закона не полагается, то есть царь не полагает воинам своим предела, пока не будет кончено состязание и пока всякий человек не будет приведен к дверям Царя царствующих и там испытан бывший в состязании, кто не допустил одержать над ним победу и кто обратил хребет свой. Ибо много раз случается, что человек, ни к чему не годный по неискусству своему, непрестанно бывает поражаем и низлагаем и во всякое время являет бессилие, но иногда вдруг похищает знамя из рук у воинства сынов исполиновых – и превозносится имя его, и восхваляется он гораздо более подвизавшихся и соделавшихся известными в победах и получает венец и дорогие дары больше товарищей своих. Поэтому ни один человек да не останется в отчаянии! Не будем только нерадеть о молитве и не поленимся просить помощи у Господа.
Твердо положим в мысли своей и то, что, пока мы в мире сем и оставлены во плоти, хотя бы вознеслись до небесного свода, не можем оставаться без дел и труда и быть без попечения. Это есть совершенство, а что больше этого, то неразумное размышление. Богу же нашему да будет слава, и держава, и велелепие вовеки! Аминь.
(Исаак Сирин, "Слова подвижнические", Слово 47)

Форма есть пустота
Окружающий нас мир - ничто(пустота) перед лицом Абсолюта.
Сущность сансары - шуньята (пустота).
По сравнению с небесным миром духа, а тем более с Абсолютом, мир физики, форм, конечно, по своей малости можно назвать пустотой. Даже если принимается его божественность, существует соблазн пренебрегать им, как песчинкой в океане Абсолюта. Но мир форм - это наше всё. Мы не можем массово перепрыгивать в небесный мир пока не оботрёмся, как камешки, в мире форм. Поэтому для нас:
Пустота есть форма
Поскольку Бог определил нам до поры до времени быть именно в этом мире форм, то,значит, мы уже в Божьем мире, а поэтому наше рабство в Круговороте самсары — всего лишь видимость, на самом деле мы уже находимся в нирване, так что поиски нирваны — бессмысленны, — это поиски того, что никогда не было утеряно. Сущность нирваны — шуньята (пустота). Не надо прежде времени стремиться в духовный мир(свар)и из-за этого стремления пренебрегать миром форм. То, что кажется нам самсарой, есть на самом деле нирвана, и то, что кажется миром ‘форм’, — рупа, есть в действительности ‘пустота’ (шунья). Отсюда знаменитая формула: "Форма не отлична от пустоты, пустота не отлична от формы. Форма в сущности есть пустота, пустота в сущности есть форма."

"Эзотерические стороны разных традиций гораздо ближе стоят друг к другу, нежели экзотерические стороны. Такое положение точно соответствует логике вещей, так как именно ортодоксальный эзотеризм является тем звеном, которое соединяет конкретную традицию с Традицией Примордиальной и Единой. Если на внешнем уровне догматы разных традиций полны неснимаемых противоречий по отношению друг к другу, то на уровне зэотерических доктрин всех форм традиции, мы видим сущностную близость." (Дугин А.Г., "Пути Абсолюта").

Исаак Сирин о каруне (сострадании):
"Совершенство всего поприща заключается в трех следующих вещах: в покаянии, в чистоте и в усовершении себя. Что такое покаяние? Оставление прежнего и печаль о нем. Что такое чистота? Кратко сказать: сердце, милующее всякую тварную природу. Что такое усовершение себя? Глубина смирения, то есть оставление всего видимого и невидимого (видимого, то есть всего чувственного, и невидимого, то есть мысленного) и попечения о том.
В другое время был опять спрошен: «Что такое покаяние?» – и сказал: «Сердце сокрушенное и смиренное». – «Что такое смирение?» – и сказал: «Сугубое, добровольно принятое на себя омертвение для всего». – «И что такое сердце милующее?» – и сказал: «Возгорение сердца у человека обо всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи человека источают слезы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого терпения (сострадания) умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А потому и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились. А также и о естестве пресмыкающихся молится с великой жалостью, какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению в сем Богу».
И еще был спрошен: «Что такое молитва?» – и сказал: «Свобода и упразднение ума от всего здешнего; сердце, совершенно обратившее взор свой к вожделению уповаемого в будущем. А кто далек от этого, тот на ниве своей сеет смешанное семя и подобен впрягающему в ярмо вместе вола и осла»"
(Преподобный Исаак Сирин "Слова подвижнические")

Продолжение "Острова":
Кончики её пальцев двигались от его век ко его лбу, двигались к вискам, двигались вниз к щекам, к углам челюсти. Мгновение спустя он ощутил их прикосновение на своих пальцах, а она взяла его руки в свои.
Уилл открыл глаза и впервые с тех пор, как принял мокшу, обнаружил, что смотрит ей прямо в лицо.
– Боже милостивый, – прошептал он наконец.
Сюзила рассмеялась. – Это так же плохо, как кровосос? – она спросила.
Но Уиллу было не до шуток. Он нетерпеливо покачал головой и продолжил смотреть. Её глазницы казались таинственными из-за тени, и, за исключением маленького светящегося полумесяца на скуле, такой же была вся правая сторона ее лица. Левая сторона светилась живым золотым сиянием - сверхъестественно ярким, но с яркостью, которая не была ни вульгарным и зловещим сиянием видимой тьмы, ни тем сияющим накалом, который открывался на далекой заре его вечности за его закрытыми веками, а когда он открыл глаза, в книжной драгоценности, композиции мистических кубистов, преображенном пейзаже. То, что он видел сейчас, было парадоксом неразрывно связанных (нерасторжимо женатых) противоположностей: света, сияющего из тьмы, тьмы в самом сердце света.

Попытка объяснения просходящего

Одна и та же обстановка, одно и то же окружение, один и тот же мир вожет восприниматься совершенно по-разному. Крайний плюс: мир прекрасен, восхитителен. Крайний минус: мир отвратителен, вульгарен. Уилл под мокшей сначала побывал в крайнем плюсе. Потом в крайнем минусе. В обоих крайних положениях человеку никто не нужен и ничто не нужно. В плюсе хорошо без всего земного. В минусе всё земное кажется ужасным. Сюзилла, по Махаяне, ведёт Уилла на средний путь, без бросаний в крайности, на путь правильного отношения к реальности. Это путь не только Махаяны, а любой Традиции. Может быть и Традицией можно назвать только то, что учит именно такому пути. Другие пути приводят человека в тупик. С путём минуса, считать всё вокруг дрянью, совсем понятно. Человеку, который так относится к миру, обеспечены депрессии, болезни и мировая скорбь, которая, впрочем, продлится недолго, потому что в таком состоянии долго не протянешь. Про то, что нельзя даром долго жить в божественном, быть в раю уже здесь, на земле, сказано в "Словах подвижнических" св.Иссака Сирина:
"Не дивись, что, когда приступаешь к добродетели, отовсюду источаются на тебя жестокие и сильные скорби, потому что и добродетелью не почитается та, совершение которой не сопровождается трудностью дела. Ибо по этому самому, как сказал святой Иоанн, она и наименована добродетелью. «Добродетели, – говорит, – обычно встречать затруднения; она достойна порицания, когда привязана к покою».
Если человек небрежет о Царстве Небесном, то не по чему другому, как по желанию малого здешнего утешения. Кто не знает, что и птицы приближаются к сети, имея в виду покой? Диавол изначала уловляет нас обещанием покоя и мыслями о нем.
Желаешь взойти на небо, принять тамошнее Царство, общение с Богом, упокоение в тамошнем блаженстве, общение с Ангелами, жизнь бессмертную и спрашиваешь: не труден ли этот путь? Странное дело! Никто никогда не одержал победы на брани, никто не получал даже тленного венца, никто не достиг исполнения своего желания, хотя бы оно было и похвально, никто не послужил ничем в делах Божиих и не преуспел ни в одной из достохвальных добродетелей, если сперва не отринул от себя мысли, побуждающей к покою, от которой рождаются нерадение, уныние, леность и боязнь, а от них –расслабление во всем. Прежде всех страстей – самолюбие; прежде всех добродетелей – пренебрежение покоем. Кто тело свое здесь предает покою, тот в тамошнем Царстве, в стране Божьего мира причиняет ему скорбь.
Мир этот есть состязание и поприще для состязаний. Время это есть время борьбы. А в стране борьбы и во время состязания закона не полагается, то есть царь не полагает воинам своим предела, пока не будет кончено состязание и пока всякий человек не будет приведен к дверям Царя царствующих и там судим по его поведению в состязании. Твердо положим в мысли своей и то, что, пока мы в мире сем и оставлены во плоти, хотя бы вознеслись до небесного свода, не можем оставаться без дел и труда и быть без попечения.
Когда Божественная благодать утвердит его мысли, чтобы во всем этом уповал он на Бога, тогда мало-помалу начинает он входить в искушения. И благодать попускает, чтобы насылаемы были на него искушения, соответственные его мере, чтобы понести человеку тяжесть их. И в этих искушениях ощутительно приближается к нему помощь, чтобы не страшился он, пока не обучится постепенно и приобретет мудрость и в уповании на Бога станет презирать врагов своих. Ибо умудриться человеку в духовных бранях, познать своего Промыслителя, ощутить Бога своего и сокровенно утвердиться в вере в Него невозможно иначе, как только по силе выдержанного им испытания. Как только благодать усмотрит, что в помысле человека начало появляться некоторое самомнение и стал он высоко о себе думать, тотчас попускает, чтобы усилились и укрепились против него искушения, пока не познает свою немощь, не прибегнет к Богу и не прилепится к Нему со смирением. Так приходит человек в меру мужа, совершенного верой и упованием на Сына Божия, и возвышается до любви. Ибо чудная любовь Божия к человеку познается, когда бывает он в обстоятельствах, разрушающих его надежду. Здесь-то Бог силу Свою показует в спасении его. Никогда человек не познает силы Божией в покое и свободе."
Бог может по Ему ведомому промыслу устроить краткую поездку в рай, но постоянно прописывает там только потрудившихся над очищением. Вот такое состояние "светящегося блаженства" не бывает долгим для не потрудившихся в добродетели и не очищенных:

За его закрытыми веками океан светящегося блаженства лился вверх, как перевернутый водопад. Лился вверх от единства к более полному единству, от безличности к еще более абсолютной трансцендентности самости. Ничто не имело значения, кроме этого пылающего прилива блаженства и понимания.

Уиллу еще пахать и пахать до соответствующего раю состояния. Как сказала Сусила:

– Небесная сладость, суперманго, плод неведения добра и зла, чистый Дух крепостью в сто процентов, – это напиток, которым балуются только самые закоренелые обжоры (любители) созерцания. Бодхисаттвы разбавляют свою Нирвану равными частями любви и труда. От суперманго к плоду познания – сказала Сусила, – я отучу тебя поэтапно. (я собираюсь отучить тебя легкими этапами.)

Дочитываем. Последние страницы.

Значит, Уилл открыл глаза и по-новому увидел Сизиллу. "То, что он видел сейчас, было парадоксом неразрывно связанных (нерасторжимо женатых) противоположностей: света, сияющего из тьмы, тьмы в самом сердце света." Это новое восприятие с отдельно взятой женщины переносится (должно переноситься) на весь окружающий, видимый мир. В тексте про адский подвальчик, витражи Шартра и картины Рембрандта речь идёт не только про Сюзиллу, но и про весь воспринимаемый мир.
– Это не солнце, – сказал он наконец, – и это не Шартр. И, слава Богу, не адский дешёвый подвал. Это всё вместе взятое, и ты — это узнаваемая ты, а я - узнаваемый я - хотя, само собой разумеется, мы оба совершенно разные. "Ты и я" Рембрандта, но Рембрандта примерно в пять тысяч раз больше. – Он на мгновение замолчал; затем, кивнув головой в подтверждение того, что он только что сказал: – Да, именно так, – продолжил. – Солнце в Шартре, а затем витражи в дешевом подвале. А дешёвый подвал - это еще и камера пыток, концентрационный лагерь, склеп с украшениями для рождественской елки. И теперь дешёвый подвал дает задний ход, выбирает "Шартр" и "кусочек солнца" и возвращается к этому — к "Тебе и мне" Рембрандта. Для тебя это имеет какой-нибудь смысл?

Опять остановка. Попытка понять.

Текст предпоследнего процента "Острова" особенно сложен. На последнем в идиллию Палы въезжают военные машины Ренданга и "затерянный мир" Традиции прекращает своё (даже воображаемое) существование. А до своего падения он, рукою автора, пытается успеть выразить себя, сказать о себе самое важное.
Парадокс в том, что невозможно понять "Остов", не поняв эти три страницы перед услышанным Уиллом и Сюзиллой ревом моторов тяжелых машин, несущих рассветной Пале "современный образ жизни". А понять эти страницы совершенно невозможно, потому что в них всё. Всё. Свет и тьма, мужчина и женщина, любовь и чувственность, Бог и Люцифер, сострадание и благодарность. Взятые в точных, вымеренных пропорциях, чтобы получить the Suchness of the world and his own (Сущность мира и его собственной личности).
Тем более их невозможно понять в переводе. Вот, например, один из ключевых образов: a bargain basement. Основное буквальное значение: an underground room in a shop where things are sold at reduced prices (подземное помещение в магазине, где вещи продаются по сниженным ценам). Употребление в "Острове":
Everything still pulsed with life, but with the life of an infinitely sinister bargain basement.
Как это было переведено в русскоязычных изданиях:
1. Все по-прежнему пульсировало жизнью, но жизнью дешевого съемного лондонского подвала.
2. Вокруг по-прежнему пульсировала жизнь, но в основе ее была заложена бесконечная пошлость.
"Остров":
Those quivering wings were the appendages of two brightly enameled gadgets in the bargain basement, two little working models of a nightmare, two miniaturized machines for copulation.
Изданные переводы:
1. Эти дрожавшие крылышки принадлежали теперь двум покрытым эмалью статуэткам из дешевого подвала, двум действующим моделям кошмара, двум миниатюрным заводным игрушкам, изображавшим случку.
2. Трепещущие крылышки казались боковыми придатками двух ярких эмалированных поделок, крохотных кошмарных призраков, миниатюрных механизмов для совокупления.
"Остров":
The Agony in the Bargain Basement.
Изданные переводы:
1. Агония в снятом по дешевке подвальном помещении.
2. Агония пошлости.
"Остров":
The pains of living and the pains of dying, the routine of successive agonies in the bargain basement and the final crucifixion in a blaze of tin and plastic vulgarity—reverberating, continuously amplified, they would always be there.
Изданные переводы:
1. Боль жизни и боль смерти, рутина повседневных, сменяющих друг друга агоний в дешевом подвале, а потом окончательное распятие среди блеска пластмассовой и жестяной вульгарности, – все более яркая и разрастающаяся, она пребудет с тобой всегда.
2. Страдания жизни и страдания смерти, тягостная рутина повседневной пошлости, и наконец — последнее распятие, отраженное и тем самым продленное и увеличенное поверхностями дешевых жестяных поделок.
"Остров":
"It isn't the sun," he said at last, "and it isn't Chartres. Nor the infernal bargain basement, thank God.
Изданные переводы:
1. – Это не просто воздействие солнца, – сказал он после очередной паузы, – и это не витражи Шартра. Не адский дешевый подвальчик – и слава богу!
2. — Это не солнце, — сказал он наконец, — и не Шартр. И, благодарение Богу, не инфернальная дешевка.

Очевидно, что переводы более или менее неточны, удалены от основного смысла bargain basement (подземное помещение в магазине, где вещи продаются по сниженным ценам). И понятно почему - в России нет таких "подземных помещений в магазине, где вещи продаются по сниженным ценам". Что в них так подействовало на автора "Острова"? Мы можем только догадываться. Отдаленный аналог - секонд-хенд, но это явно не то, что bargain basement у Хаксли.

В общем, что делать с этими тремя страницами, как их понимать и переводить, совершенно непонятно. А вариантов выхода из этой непонятности ровно два. Первый: махнуть рукой и сказать: "В своем последнем романе «Остров» (1962) — надо сказать, откровенно скучном — писатель как будто предлагает некий выход: в религии какая-то разновидность буддизма, отказ от современной техники и примитивный уровень развития экономики." Ну, а второй: так не говорить. Три эти концентрированные страницы понятней не станут, но они хотя бы останутся как некая манящая вершина, на которую, скорее всего, никогда и не заберешься, но притяжение которой чувствуешь всю жизнь.

Про Рембрандта.

Рембрандт, почти так же часто упоминаемый на итоговых страницах "Острова" как и "bargain basement", и видимо, являющийся символом правильного сочетания тьмы и света, вызывает больше ассоциаций, чем "подвальчик для продажи товаров со скидкой". Можно открыть каталог картин и полистать его, стараясь понять, что символизирует творчество Рембрандта в "Острове". О Рембрандте Уилл заговорил, открыв глаза и увидев Сюзиллу в новом ракурсе новыми глазами.
"Её глазницы казались таинственными из-за тени, и, за исключением маленького светящегося полумесяца на скуле, такой же была вся правая сторона ее лица. Левая сторона светилась живым золотым сиянием - сверхъестественно ярким, но с яркостью, которая не была ни вульгарным и зловещим сиянием видимой тьмы, ни тем сияющим накалом, который открывался на далекой заре его вечности за его закрытыми веками. То, что он видел сейчас, было парадоксом неразрывно связанных противоположностей: света, сияющего из тьмы, тьмы в самом сердце света."
Тьма (подвал пластика) и свет (солнце, Шартр) соединились в гармонии, дополняя и подчеркивая друг друга. Примером и выражением взаимного усиления света и тьмы являются картины (некоторые) Рембрандта.

Вот такого плана освещение нас сейчас интересует у Рембрандта:

А вот несколько картин из нац. галереи Лондона, которые уж точно мог видеть Хаксли:

На последних страницах "Острова" настойчиво повторяются описания взаимного воздействия света и тьмы, часто рядом и вместе с чувствами человека:

Она взяла его за руку, и они вместе подошли к открытому окну. Легкий ветерок, возвещавший о близком наступлении рассвета, порывисто зашелестел пальмовыми листьями. Под ними, невидимо уходя корнями во влажную, остро пахнущую землю, рос куст гибискуса - буйное изобилие ярких глянцевых листьев и киноварных трубочек, вызванных из двойной ночной темноты и нависающих деревьев лучом света лампы, проникающего из комнаты.
В обрамлении бархатной тени листья были похожи на тонкую стружку нефрита и изумруда, а из сердцевины их яркого, как самоцвет, хаоса причудливо вылепленными рубинами вспыхивали пятиконечные звезды. Благодарность, благодарность. Его глаза снова наполнились слезами.
Видимые в просвете между двумя зарослями бамбука, лучи процессии фар на мгновение засияли на левой щеке великого каменного Будды у бассейна с лотосами и проехали, намекнули снова на благословенную возможность освобождения и снова миновали.
Наполовину погруженное в таинственную темноту, наполовину таинственно сияющее золотистым светом, ее лицо снова превратилось в маску страдания. Он мог видеть, что глаза в их темных орбитах были закрыты. Она перенеслась в другое время и была одна, где-то в другом месте, с мечами и своей открытой раной.
"Karuna. Karuna." And a semitone lower, "Attention." **
Процессия ползла дальше, и теперь, на этот раз справа, фары первого броневика осветили безмятежно улыбающееся лицо просветления. Всего на мгновение, а затем луч двинулся дальше. И вот Татхагата появился во второй раз, в третий, в четвертый, в пятый. Мимо проехала последняя машина. Игнорируемый во тьме, факт просветления оставался. Рев двигателей стих, писклявая риторика превратилась в невнятное бормотание, и когда назойливые звуки затихли вдали, снова зазвучали лягушки, зазвучали неугомонные насекомые, зазвучали птицы майна.
"Каруна. Каруна." И на полтона ниже: "Внимание".

На этом заканчивается роман "Остров". Из последних страниц интересно ещё вот что:
1. Тайминг происходящего. Отсчитывается криками петуха и биением часов.
2. Витражи Шартра.
3. Сцена физической близости Уилла и Сюзиллы. Напрямую не описана, но она точно была, иначе как бы Уилл говорил о grace of sensuality (благодати чувственности) Сюзиллы.
4. Женщины, с которыми Уилл сравнивает Сюзиллу. "Mary with swords in her heart, and Circe, and Ninon de Lenclos and now—who? Somebody like Juliana of Norwich or Catherine of Genoa. Are you really all these people?" Мария с мечами в сердце, и Цирцея, и Нинон де Ланкло, а теперь - кто? Кто-то вроде Джулианы Норвичской или Екатерины Генуэзской. Ты действительно все эти люди?