События в тексте происходят осенью 1961 года.
Старый Раджа умер в 1938 году, поцарствовав на три года дольше королевы Виктории.(королева Виктория правила с 20 июня 1837 года и до смерти, 22 января 1901, 63 с половиной года. Старый раджа, значит, правил 66 лет, с 1872 по 1938.) Старший сын скончался раньше отца, а престол унаследовал внук – настоящий осел, что, впрочем, простительно, так как ослы мало живут. Нынешний правитель – правнук старого раджи.
Рассказывает Роберт Макфэйл (род.1901 г.):
– Первый Макфэйл (Эндрю Макфэйл, род.1822) прибыл на Палу еще при деде Старого Раджи (примерно в 1847 г.) – при Радже Реформ, как мы привыкли величать его.
Именно эти двое – тот Раджа и мой прапрадед – придумали концепцию современной Палы.
Старый Раджа закрепил их достижения и добился дальнейшего прогресса.
А в наши дни мы делаем все от нас зависящее, чтобы следовать по их стопам.

Муруган говорит:
– Я Раджа острова Пала.
С пятьдесят четвертого года.
Тогда умер мой отец. (отец Муругана – внук Старого Раджи, Муруган родился в 1943 г.)
Моя мать – Рани. (Рани называли всех жен раджей)
– Вы были старшим сыном? – Единственным сыном, – ответил Муруган, а потом, чтобы жирнее подчеркнуть свою уникальность, добавил: – Единственным ребенком вообще.
– Так что никаких сомнений быть не может, – сказал Уилл. – Бог ты мой! Тогда мне следует называть вас «ваше величество! Или по крайней мере «сэр». Он говорил почти сквозь смех, но надо было видеть, с какой серьезностью и внезапно обретенным королевским достоинством отозвался на его слова Муруган.
– Вам придется называть меня так в конце следующей недели, – сказал он. – После моего дня рождения. Мне исполнится восемнадцать. Именно тогда раджа Пала достигает совершеннолетия. А до тех пор я просто Муруган Майлендра. Просто студент, изучающий понемногу все, включая селекцию растений, - презрительно добавил он, - чтобы, когда придет время, я знал, что делаю.
– А что вы собираетесь делать, когда придет время? – Уилл находил предельно комичным контраст между этим миловидным Антиноем и столь важным положением, которое ему предстояло занять. – Какие действия вы предпримете? – продолжал он в том же шутливом тоне. – Всем врагам головы долой? Государство - это я.
Серьезный тон и королевское достоинство не допускали глумления. – Глупости.
Уилл, из любопытства, извинил(?). – Мне лишь хотелось узнать, насколько абсолютной вы собираетесь сделать свою власть?
– Пала – конституционная монархия, – с суровым видом ответил Муруган.
– Другими словами, вы станете лишь номинальным главой государства. Как английская королева, которая царствует, но не управляет страной.
Забыв о своем царственном достоинстве, Муруган почти закричал: –Нет, нет. Не то что королева Англии. Раджа Пала не просто царствует, он правит. – Слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте, Муруган вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Он правит по конституции; но, клянусь Богом, он правит, он правит! – Муруган подошел к окну и выглянул наружу. Обернувшись после минутного молчания, он предстал перед Уиллом лицом, преображенным своим новым выражением в эмблему, изящно вылепленную и раскрашенную, слишком знакомого вида психологического уродства. – Я покажу им, кто здесь главный, – сказал он фразой и тоном, которые явно были позаимствованы у героя какого-то американского гангстерского фильма. – Эти люди думают, что могут помыкать мной, – продолжал он, цитируя удручающе банальный сценарий, – так же, как они помыкали моим отцом. Но они совершают большую ошибку. – Он издал зловещий смешок и покачал своей красивой, отвратительной головой. – Большую ошибку, – повторил он.
Слова были произнесены сквозь стиснутые зубы и едва шевелящимися губами; нижняя челюсть была выпячена так, что походила на челюсть преступника из комиксов; глаза холодно сверкали из-под прищуренных век. Одновременно абсурдно и ужасно. Антиной стал карикатурой на всех крутых парней во всех фильмах категории "Б" с незапамятных времен.
– Кто же управлял страной в годы вашего малолетства? – спросил теперь Уилл.
– Три группы старых чудаков, – презрительно ответил Муруган. – Кабинет министров, Палата представителей, а затем, представляя меня, раджу, Тайный совет.
– Бедные старикашки! – сказал Уилл. – Скоро они испытают самое сильное потрясение в своей жизни. – Весело проникшись духом правонарушения, он громко рассмеялся. – Я только надеюсь, что все еще буду рядом и увижу, как это произойдет.
Муруган тоже залился смехом, но не как злорадствующий Крутой Парень, а с одной из тех внезапных смен настроения и выражения лица, которая, как предвидел Уилл, помешает ему в будущем играть роль Крутого Парня. – Шок, какого они еще не знали в жизни, – повторил он с довольным видом.
– У вас уже есть конкретные планы?
– Безусловно, у меня есть, – сказал Муруган. На его подвижном лице торжествующий мальчишка уступил место государственному деятелю, серьезному, но снисходительно приветливому, как на пресс-конференции. – Главный приоритет: модернизировать это место. Посмотрите, чего удалось добиться на Реданге благодаря своим нефтяным доходам.
– Но разве Пала не получает доходов от нефтяных концессий? – Уилл с невинным видом изобразил полнейшую неосведомленность, которая, как показывал годами накопленный опыт, неизменно становилась лучшим методом вытянуть информацию из людей чванливых, но не слишком далеких.
– Ни пенни, – сказал Муруган. – А вся южная оконечность острова буквально кишит этим ресурсом. Но, за исключением нескольких жалких маленьких колодцев для домашнего потребления, старикашки ничего с этим не делают. И более того, они никому другому не позволят ничего с этим поделать. – Государственный деятель начинал злиться; теперь в его голосе и выражении лица появились намеки на Крутого парня. – Самые разные люди делали предложения – Southeast Asia Petroleum, Shell, Royal Dutch, Standard of California. Но чертовы старые дураки не хотят слушать.
Но треклятые дряхлые старики и слушать ничего не хотят.
– Я скоро, черт возьми, заставлю их это сделать, – заявил «жесткий парень».

Рани говорит (мать Муругана, королева-мать, дочь последнего султана Рендана, она была юной принцессой Ренданга, когда вышла замуж за Раджу Палы, воспитывалась в Швейцарии, теософка):
De mortuis… Она не могла сказать о своем покойном муже (внуке Старого Раджи) ничего, за исключением того, что он был типичным паланцем, истинным представителем своей страны.
А печальная правда состояла в том, что под такой гладкой, такой сияющей кожей жителей Палы скрывалась ужасающая гниль.
– По-французски мне говорить легче, чем на родном языке, и я предпочитаю его английскому или паланезийскому: ведь я столько лет прожила в Швейцарии, – пояснила рани. – Девочкой, когда училась в школе, и потом, – она похлопала Муругана по обнаженной руке, – вместе с сыном, когда со здоровьем у бедняжки было так плохо, что нам пришлось долгое время прожить в горах. И это также служит подтверждению моей мысли: Провидение всегда на нашей стороне. Когда мне сказали, что мое дитя на грани чахотки, я забыла все на свете. Я обезумела от страха и муки, я упрекала Бога, зачем Он такое допускает. Что за слепота! Мой ребенок поправился, и годы, проведенные посреди вечных снегов, были счастливейшими в нашей жизни.
– Стоит мне только подумать, что пытались они сделать с моим мальчиком два года назад, когда я отправилась во всемирное турне с целью пропаганды идеи Духовного Крестового Похода! – Она в ужасе воздела руки, зазвенев многочисленными браслетами. – Для меня это была мука – расстаться с ним так надолго, но Наставник послал меня с великой Миссией, а Внутренний Голос подсказал, что не стоит брать своего малыша с собой.
Он и так слишком долго жил за границей.
Пришло время лучше узнать страну, которой ему предстоит править.
И потому я решила оставить его здесь.
Тайный совет назначил комитет опекунов.
Двух женщин, у которых подрастали такие же мальчики, и двух мужчин, одним из которых, как должна с сожалением констатировать (и она действительно говорила скорее печально, нежели злобно), стал доктор Роберт Макфэйл.
Так вот, чтобы не вдаваться в лишние детали, скажу сразу: стоило мне благополучно покинуть пределы страны, как эти самые милейшие опекуны, которым я доверила своего Малыша, своего Единственного Сыночка, взялись систематически – я подчеркиваю, систематически, мистер Фарнаби, – подрывать мое влияние на него.
Они предприняли попытку разрушить все здание Морали Духовных Ценностей, которое я прилежно возводила многие годы.
Не без тайного злорадства (поскольку он сразу понял, что имеет в виду эта женщина) Уилл изобразил на лице негодование.
Все здание моральных и духовных ценностей?
Но ведь никто не мог быть добрее, чем доктор Роберт и остальные, ни один самый истовый самаритянин не принес бы столько блага самым безыскусным и эффективным способом.
– Я не отрицаю их доброты, – сказала Рани, – но в конце концов доброта не является единственным достоинством личности.
– Разумеется, нет, – согласился Уилл и перечислил все те качества, которыми столь явно не обладала сама Рани. – Есть еще искренность.
Не говоря уже о правдивости, скромности, самоотверженности…
– Вы забыли о Чистоте, – сказала Рани сурово. – Чистота – фундамент всего. Чистота – это sine qua non.
– Но как я понял, здесь, на Пале, они так не считают.
– Вот именно – не считают.
И она продолжила плакаться о том, как ее несчастного малыша намеренно повергли в нечистоту и даже активно подталкивали на связь с одной из этих слишком рано повзрослевших развращенных девиц, которых на Пале развелось в последние годы слишком много.
А когда обнаружили, что он не из тех легкомысленных мальчишек, которые стремятся соблазнить девушку (ведь Рани воспитала в нем убеждение в Святости самой природы Женщины), то заставили девицу приложить все усилия, чтобы соблазнить его.
- Добилась ли девушка успеха? – гадал Уилл. – Или же Антиной уже тогда был надежно защищен от посягательств противоположного пола маленькими дружками одного с ним возраста или еще более надежно и эффективно зрелым, опытным и властным педерастом? Каким-нибудь швейцарским предшественником полковника Дипы?
– Но это еще не самое страшное. – Рани понизила голос до испуганного театрального шепота. – Одна из матерей из опекунского комитета – матерей, обращаю на это ваше особое внимание, – посоветовала ему взять курс уроков.
– Какого рода уроков?
– Того, что они именуют эвфемизмом Любовь.
– Она наморщила нос так, словно почувствовала запах из канализационного люка. – Уроки, представьте себе, – отвращение превратилось в негодование, – от Женщины старше его.
Он понимал, что женщины постарше были в глазах Рани гораздо более опасными конкурентками, чем самые развратные из юных дев.
Хорошая и умелая учительница любви становилась равной матери, имея при этом чудовищно несправедливое преимущество, потому что могла не опасаться перейти запретную черту кровосмешения.
– Они обучают… – Рани колебалась, – Они обучают Особым Способам.
– Что это за способы? – поинтересовался Уилл.
Однако она не могла заставить себя описывать столь отталкивающие подробности.
Да в этом и не было необходимости, потому что Муруган (благослови Господь его душу!) отказался их слушаться.
Аморальные уроки, которые бы преподавала женщина, годившаяся ему в матери, – от самой по себе идеи его тошнило.
И ничего удивительного.
Его взрастили в священном почитании Идеальной Чистоты.
– Брахмачарья, если вы знаете, что это такое.
– Знаю, – ответил Уилл.
– И это еще одна причина, почему его болезнь стала нежданным благом, словно была ниспослана Свыше.
Не думаю, что мне удалось бы воспитать его таким на Пале.
Здесь его на каждом шагу подстерегали бы дурные влияния.
Силы, борющиеся против Чистоты, против Семьи, даже против Материнской Любви.
Возможно, она действительно и простодушно не ведала, каким воспитала сына.
Но с другой стороны, могла четко все понимать.
Понимала, но предпочитала происходившее у Муругана с полковником Дипой передаче его обучения в руки другой женщине.
Женщина была способна заменить ее; полковник с этой точки зрения не представлял опасности.

Про Макфэйлов

– Когда сомневаешься, – сказал доктор Роберт, – всегда действуй исходя из предположения, что люди благородней, чем ты бы мог думать на основе имеющихся в твоем распоряжении доводов.
Такой совет дал мне Старый Раджа, когда я был молодым.
– Разве можно забыть то, как он говорил о себе самом. «Цитирую: «Я» (конец цитаты) люблю чай с сахаром». Милейший человек
– Но подлинно великий!
Доктор Макфэйл поднялся и подошел к книжному шкафу, стоявшему между входной дверью и гардеробом. С нижней полки он извлек толстый красный альбом, уже сильно пострадавший от тропического климата и насекомых. – Где-то здесь есть его фотография, – сказал он, переворачивая страницы. – А! Вот и она!
И Уилл стал разглядывать выцветший снимок, изображавший маленького индуса в очках и набедренной повязке, выливавшего нечто из красиво расписанного соусника на небольшой, но широкий столбик.
– Что он делает?
– Смазывает фаллический символ растопленным сливочным маслом, – ответил доктор. – Это была привычка, от которой мой бедный отец так и не смог его отучить.
– Ваш отец не одобрял фаллосы?
– Нет-нет, – сказал доктор Макфейл. – Мой отец был полностью за них. А вот символ он не одобрял.
– Почему символ?
– Потому что он считал, что люди должны принимать своё религиозное тепло (молоко) от коровы, если вы понимаете, что я имею в виду. Не обезжиренное, не пастеризованное и не гомогенизированное. Прежде всего, не консервированное в какой-либо теологической или литургической упаковке.
– И Раджа питал слабость к упаковке?
– В целом нет. Только к этой банке. Раджа всегда испытывал особую привязанность к семейному лингаму. Он был сделан из черного базальта, и ему было по меньшей мере восемьсот лет.
– Намазывание маслом семейного лингама – это был акт благочестия, это выражало прекрасное отношение к возвышенной идее. Но даже самая возвышенная из идей полностью отличается от космической тайны, которую она, как предполагается, олицетворяет. А прекрасные чувства, связанные с возвышенной идеей, – что общего у них с непосредственным переживанием тайны? Вообще ничего. Излишне говорить, что Старый Раджа прекрасно все это знал. Лучше, чем мой отец. Он пил молоко таким, какое оно было от коровы, он собственно был молоком. Но намазывание лингамов маслом было религиозной практикой, от которой он просто не мог отказаться. И, мне не нужно вам говорить, его никогда не следовало просить отказаться от этого.
–Но в том, что касалось символов, мой отец был пуританином. Он исправил Гёте – Alles vergdnglkhe ist nicht ein Gleichnis. (Все преходящее – не подобие. Только заменил на Не). Его идеалом была чистая экспериментальная наука на одном конце спектра и чистый экспериментальный мистицизм на другом. Непосредственный опыт на каждом уровне, а затем четкие, рациональные утверждения об этом опыте. Лингамы и кресты, масло и святая вода, сутры, Евангелия, изображения, песнопения – он бы с удовольствием отменил их все.
– А где же здесь место для искусств?
– Для них места не находилось вообще. Поэзия была его слепым пятном. Говорил, что любит ее, но не любил. Поэзия сама по себе, поэзия как автономная вселенная, находящаяся где-то там, в пространстве между непосредственным опытом и символами науки – это было то, чего он просто не мог понять. Ну-ка, поищем его фотографию.
Доктор Макфэйл перевернул несколько страниц альбома и указал на резко очерченный профиль с кустистыми бровями.
– Истинный шотландец! – прокомментировал Уилл.
– А ведь и мать, и бабушка его были паланезийки.
– Ничуть не похоже.
– Зато его деда, который прибыл из Перта(Шотландия), можно было принять за раджпута.
Уилл взглянул на пожелтевшую фотографию молодого человека с овальным лицом и черными бакенбардами: он стоял, опираясь локтем о мраморный пьедестал, на котором, в перевернутом виде, лежал его непомерно высокий цилиндр.
– Это ваш прадед?
– Первый на Пале Макфэйл. Доктор Эндрю. Он родился в 1822 году, в Royal Burgh (Шотландия), где отец его, Джеймс Макфэйл, владел канатной фабрикой. Это было весьма символично, ибо Джеймс, истовый кальвинист, находил глубочайшее удовлетворение в убеждении, что миллионы его собратьев влачатся по жизни с петлей предопределения на шее и что Небесный Отче не-Наш только и ждет, чтобы затянуть ее.

– Сохраняем жизнь новорожденным, – сказал Уилл, – излечиваем больных, не даем канализационным стокам попадать в источники питьевой воды - так мы начинаем. То есть делаем вещи необходимые и полезные в основе своей. И чем это заканчивается? В конечном итоге это приводит к увеличению суммы человеческих страданий и ставит под угрозу цивилизацию. Это своего рода космический розыгрыш, который, похоже, действительно нравится Богу.
Он одарил молодых людей одной из своих кожедирательных свирепых ухмылок.
– Бог не имеет к этому никакого отношения, – парировал Ранга, – и шутка не космическая, она сугубо рукотворная. Эти вещи не похожи на гравитацию или второй закон термодинамики; они не обязательно должны происходить. Они случаются только в том случае, если люди достаточно глупы, чтобы позволить им случиться. Здесь, в Пале, мы не позволили этому случиться, так что с нами не сыграли эту шутку. У нас были хорошие санитарные условия большую часть столетия – и все же мы не перенаселены, мы не несчастны, мы не находимся под властью диктатуры. И причина очень проста: мы решили вести себя разумно и реалистично.
– Как, черт побери, вы смогли сделать такой выбор? – спросил Уилл.
– Умные люди в нужное время сумели проявить лучшие качества своего интеллекта, – ответил Ранга. – Но следует признать: им, кроме того, очень повезло. И вообще, если взять Палу в целом, острову необычайно повезло. Прежде всего, повезло никогда не быть ничьей колонией. На Ренданге есть великолепная гавань. Из-за этого туда в Средние века вторглись арабы. У нас гавани нет, и арабы оставили нас в покое, и мы по-прежнему остаемся буддистами или шиваитами - тогда, когда мы не тантрические агностики.
– Вы сейчас, – поинтересовался Уилл, – тантрические агностики?
– С добавкой Махаяны, – внес поправку Ранга. – Но вернемся к Рендангу. После арабов они получили португальцев. Мы нет. Нет гавани, нет Португалии. Поэтому нет католического меньшинства, нет кощунственной чепухи о том, что это Божья воля, чтобы люди доводили себя до нечеловеческих страданий, нет организованного сопротивления контролю над рождаемостью. И это не единственное наше благословение. После ста двадцати лет Португалии Цейлон и Ренданг получили Голландию, а после Голландии пришла Англия. Мы избежали обоих этих нашествий. Нет Голландии, нет Англии, и поэтому нет плантаторов, нет рабского труда, нет грабительского экспорта, нет постоянного истощения нашей земли. Также нет виски, нет кальвинизма, нет сифилиса, нет иностранной администрации. Мы имели возможность идти своим путем и нести ответственность за свои поступки(дела).
– Вам определенно повезло.
– Но верхом этого удивительного везения, – продолжал Ранга, – было удивительно хорошее управление Муругана-Реформатора и Эндрю Макфэйла. Доктор Роберт рассказывал вам о своем прадеде?

Встреча Эндрю Макфэйла и Раджи Реформ (примерно 1847 год)

Одним прекрасным утром к нему в приемную(к Макфэйну) явился темнокожий незнакомец.
На ломаном английском он объяснил цель своего визита.
Его прислал с Палы сам Его Высочество Раджа, чтобы он нашел и привез с собой опытного западного хирурга.
Вознаградить обещали по-царски.
В буквальном смысле слова, как настаивал неизвестный.
Доктор Эндрю тут же и не раздумывая принял приглашение.
Через десять дней судно бросило якорь у северного берега Запретного острова.
С сумкой медикаментов и хирургических инструментов, с небольшим металлическим чемоданом, куда он сложил одежду и самые ценные книги, его доставили на каноэ с выносными уключинами для весел через полосу прибоя на берег, пронесли в паланкине по улицам Шивапурама и опустили на землю только во внутреннем дворе дворца правителя острова.
Доктору Эндрю не дали времени, чтобы умыться, побриться и переодеться, а сразу доставили в покои Раджи.
Он увидел весьма жалкого, смуглого, низкорослого мужчину лет сорока пяти, выглядевшего ужасающе изможденным под покровом из роскошных тканей, с лицом, которое так распухло и исказилось, что уже едва напоминало человеческое.
Вылечил раджу с помощью животного магнетизма и гипнотического транса.
В конце месяца Раджа распустил Регентский совет и вернул себе всю полноту власти.
Причем в благодарность за спасение своей жизни и (в этом его убедила супруга) жизни дочери доктора Эндрю назначили главным советником.
– Значит, в Мадрас он уже не вернулся?
– Ни в Мадрас, ни в Лондон.
Он остался здесь, на Пале.
– Пытаясь исправить акцент Раджи?
– И пытаясь, гораздо успешнее, изменить владения Раджи.
– Стремясь к чему?
– На этот вопрос он тогда не смог бы ответить.
На ранней стадии он не имел никакого плана – у него было лишь понимание того, что ему нравится, а что – нет.
Многое на Пале ему пришлось по душе, но одновременно существовали вещи, вызывавшие отторжение.
Как в Европе, где он многое ненавидел, но что-то целиком и полностью одобрял.
Как впечатления, вынесенные из плавания, – положительные и отрицательные.
Люди, он начал понимать, получают от своей культуры блага, но одновременно и становятся ее жертвой. Они, как больные цветы, выпускают бутоны, несущие заразу.
Возможно ли на этом забытом острове, избежать заражения, уменьшить потери и позволить личности лучше расцвести?
Вот на какой вопрос, сначала несознательно, потом с растущим пониманием того, чего они хотели добиться, доктор Эндрю и Раджа стремились найти ответ.
– И они нашли ответ?
– Оглядываясь назад, – сказал доктор Макфэйл, – можно только поражаться тому, чего добились эти двое.
Шотландский врач и король Палы; кальвинист, ставший атеистом, и набожный буддист школы Махаяны – странно подобранная пара!
Но скоро она стала парой неразлучных друзей, но, что еще важнее, взаимодополняющих темпераментов и талантов, взаимодополняющих философских взглядов и запасов знаний, в которой каждый восполнял пробелы другого, каждый стимулировал и подкреплял (собственные) возможности другого.
Раджа обладал острым и тонким(проницательным) умом, но он ничего не знал о мире, лежавшем за пределами острова, о естественных науках, о европейской технологии, об искусстве Европы, о европейском мышлении.
Не менее умный доктор Эндрю не знал, конечно, индийской живописи, поэзии и философии.
Он также ничего не знал, как ему постепенно открылось, о человеческом сознании и правильном образе жизни.
В течение месяцев после операции они поочередно становились то учителем, то учеником друг друга.
Но, конечно, это было только началом.
Они были не просто частными лицами, увлечёнными саморазвитием.
Раджа имел миллион подданных, а доктор Эндрю фактически являлся его премьер-министром.
Саморазвитие должно было становиться подготовкой к развитию общества.
Если король и врач обучали друг друга лучшему из обоих миров – восточного и европейского, прошлого и настоящего – то целью было помочь всей нации учить такие же уроки.
Делать(взять) лучшее из обоих миров. Что я говорю?
Лучшее из всего мира в целом, как уже усвоенное отдельными культурами, так и пока не реализованное, но потенциально полезное.
Это был огромный проект, проект, совершенно неосуществимый; но, по крайней мере, он имел то достоинство, что подстегивал их, заставлял бросаться туда, куда боялись ступать ангелы, – с результатами, которые иногда доказывали, ко всеобщему изумлению, что они были не такими глупцами, какими казались. Конечно, им так и не удалось создать лучший из всех миров; но благодаря смелым попыткам они создали лучшее из гораздо большего числа миров, чем любой просто благоразумный или здравомыслящий человек мог бы мечтать о возможности примирить и объединить.
– «Если б глупец упорствовал в безумии своем, то стал бы мудрецом», – процитировал Уилл «Притчи ада».
– Совершенно верно, – согласился доктор Роберт. – И наиболее экстравагантное безумство из всех, описанных Блейком, как раз и собирались осуществить Раджа и доктор Эндрю – чудовищное безумство добиться брака(соединения) ада и рая.
Но если ты упорствуешь в огромной глупости, то и награда огромна!
При условии, конечно, что упорствуешь с умом.
Глупые дураки не достигают ничего. Только умных и знающих безумцев глупость может сделать мудрыми или помочь им добиться хороших результатов.
И к счастью, эти двое безумцев были умными.
Достаточно умными, например, чтобы пускаться в свои безумства скромным и привлекательным способом.