Из невысокого здания у подножия утеса - видимо, тропического варианта альпийской хижины – вышла группа молодых людей посмотреть, что происходит. Они принадлежали, как сказали Уиллу, трем другим партиям альпинистов, которые ранее в тот же день сдавали выпускной школьный экзамен.
– Лучшая команда выигрывает приз? – спросил Уилл.
– Никто ничего не выигрывает, – ответил Виджайя. – Это не соревнование. Это скорее испытание.
– Испытание, – объяснил доктор Роберт, – которое является первой стадией их посвящения из детства в юность. Испытание, которое помогает им понять мир, в котором им придется жить, помогает им осознать вездесущность смерти, сущностную ненадежность (неустойчивость) всего существования. Но после испытания приходит откровение. Через несколько минут этим мальчикам и девочкам дадут их первый опыт мокша-медицины. Они все вместе получат его, и будет религиозная церемония в храме.
– Что-то вроде церемонии (службы) конфирмации?
– За исключением того, что это больше, чем просто богословская чепуха. Благодаря мокша-медицине, эта церемония включает в себя действительный опыт реальной вещи.
– Реальная вещь? – Уилл покачал головой. – Есть ли такое? Хотел бы я в это поверить.
– Вас не просят верить в это, – сказал доктор Роберт. – Реальная вещь – это не предположение, это состояние бытия. Мы не учим наших детей верованиям и не заставляем их работать над эмоционально заряженными символами. Когда им приходит время познать глубочайшие истины религии, мы заставляем их взбираться над пропастью, а затем даем им четыреста миллиграммов откровения. Два непосредственных опыта реальности, из которых любой достаточно умный мальчик или девочка может получить очень хорошее представление о том, что к чему.
– И не забывайте о старой доброй проблеме с властью, – сказал Виджайя. – Скалолазание – это часть прикладной этики; это еще одна превентивная замена издевательствам (буллингу). Лучше подвергнуть угрозе убийства себя, чем других людей, или хотя бы угрозе сделать их несчастными. Мучить их оттого, что вы по природе агрессивны, но слишком предусмотрительны или невежественны, чтобы сбросить агрессию над пропастью.
– Мы едем выше. – Доктор Роберт указал на самый дальний форпост хребта, гряду темно-красных скал, от которой земля с одной стороны спускалась к джунглям, а с другой круто поднималась к невидимой вершине, теряющейся в облаках. – К старому храму Шивы, куда паломники обычно приходят каждое весеннее и осеннее равноденствие.
Они свернули с дороги, которая вела к Высотной станции, и снова начали подъем.
Начинается последний, самый трудный круг, – сказал Виджая. – Семь крутых поворотов и полмили непроветриваемого туннеля.
Он включил первую передачу и разговор стал невозможен. Через десять минут они прибыли.
Между красными высокими утесами на юге и стремительными спусками во всех других направлениях гребень хребта был выровнен, и в середине этой длинной узкой террасы стоял храм – большая красная башня из того же вещества, что и горы, массивный, четырехгранный, вертикально ребристый. Симметричный в отличие от скал, но с упорядоченностью не евклидовых абстракций, а прагматической геометрии живого существа. Да, живого существа; ибо все роскошно текстурированные поверхности храма, все его линии и изгибы на фоне неба органически изгибались внутрь, сужаясь по мере подъема к мраморному кольцу, над которым красный камень снова раздувался, как семенная коробочка цветущего растения, в приплюснутый, многогранный купол, который венчал всё строение.
– Построен примерно за пятьдесят лет до норманнского завоевания (1066 - 50), – сказал доктор Роберт.
– И выглядит, – прокомментировал Уилл, – как будто его никто не строил – как будто он вырос из скалы. Вырос, как бутон агавы, готовый превратиться в двенадцатифутовый стебель и взорваться цветами.

Уилл последовал за доктором Робертом через ворота с колоннами по широкой каменной платформе, окружающей храм. На одном углу этой платформы стоял небольшой павильон с куполом. Они вошли и, подойдя к широкому незастекленному окну, выглянули наружу. До линии горизонта сплошной стеной из нефрита и лазурита поднималось море. Под ними, после обрыва высотой в тысячу футов, лежала зелень джунглей. За джунглями чередованием выступов и ложбин по вертикали, а по горизонтали – рукотворных террас с многочисленными полями склоны горы постепенно переходили в широкую равнину, на дальнем краю которой между пространством, занятым обширными садами и усаженным пальмами пляжем, протянулся внушительных размеров город. С этой высокой точки зрения, во всей своей сияющей полноте, он выглядел как крошечный, тщательно проработанный рисунок города в средневековом часослове.
– Вот Шивапурам, – сказал доктор Роберт. – А этот комплекс зданий на холме за рекой – это великий буддийский храм. Чуть раньше Боробудура, и скульптура не уступает ничему другому в Дальней Индии.

Доктор Роберт замолчал. Подняв с пола комок раствора, он швырнул его в окно. – Вниз, вниз, вниз... Пустое пространство. Паскаль имел свою бездну. Как странно, что это должно быть одновременно самым сильным символом смерти и самым сильным символом самой полной, самой интенсивной жизни. – Внезапно его лицо просветлело. – Видите того ястреба?

Понимание ограниченности человека – вот куда приводит нас познание природы. Если в ней не заложена истина, стало быть, нет истины и в человеке, а если заложена, как тут не преисполниться смирения, хоть в какой-то мере не ощутить своей малости. А поскольку человек просто не может жить, не веря в эту истину, я настоятельно прошу его: прежде чем он углубится в еще более доскональное изучение природы, пусть хоть раз пристально и не спеша всмотрится в нее, пусть всмотрится и в самого себя и, поняв, как соразмеряется... Пусть человек отдастся созерцанию природы во всем её высоком и неохватном величии, пусть отвратит взоры от ничтожных предметов, его окружающих. Пусть взглянет на ослепительный светоч, как неугасимый факел, озаряющий Вселенную; пусть уразумеет, что Земля — всего лишь точка в сравнении с огромной орбитой, которую описывает это светило; пусть потрясется мыслью, что и сама эта огромная орбита – не более чем еле приметная черточка по отношению к орбитам других светил, текущих по небесному своду. Но так как кругозор наш этим и ограничен, пусть воображение летит за рубежи видимого; оно утомится, далеко не исчерпав природу. Весь зримый мир – лишь едва приметный штрих в необъятном лоне природы. Человеческой мысли не под силу охватить ее. Сколько бы мы ни раздвигали пределы наших пространственных представлении, все равно в сравнении с сущим мы порождаем только атомы. Вселенная – это не имеющая границ сфера, центр её всюду, окружность – нигде. И величайшее из доказательств всемогущества Господня в том, что перед этой мыслью в растерянности застывает наше воображение.
А потом, вновь обратившись к себе, пусть человек сравнит свое существо со всем сущим; пусть почувствует, как он затерян в этом глухом углу Вселенной, и, выглядывая из тесной тюремной камеры, отведенной ему под жилье, – я имею в виду весь зримый мир, – пусть уразумеет, чего стоит вся наша Земля с её державами и городами и, наконец, чего стоит он сам. Человек в бесконечности – что он значит?
Ну, а чтобы предстало ему не меньшее диво, пусть вглядится в одно из мельчайших существ, ведомых людям. Пусть вглядится в крохотное тельце клеща и ещё более крохотные члены этого тельца, пусть представит себе его ножки со всеми суставами, со всеми жилками, кровь, текущую по этим жилкам, соки, ее составляющие, капли этих соков, пузырьки газа в этих каплях; пусть и дальше разлагает эти частицы, пока не иссякнет его воображение, и тогда рассмотрим предел, на котором он запнулся. Возможно, он решит, что уж меньшей величины в природе не существует, а я хочу показать ему еще одну бездну. Хочу ему живописать не только видимую Вселенную, но и безграничность мыслимой природы в пределах одного атома. Пусть он узрит в этом атоме неисчислимые вселенные, и у каждой – свой небосвод, и свои планеты, и своя Земля, и те же соотношения, что и в нашем видимом мире, и на этой Земле – свои животные и, наконец, свои клещи, которых опять-таки можно делить, не зная отдыха и срока, пока не закружится голова от этого второго чуда, столь же поразительного в своей малости, сколь первое – в своей огромности; ибо как не потрястись тем, что наше тело, такое неприметное во Вселенной, являет собой на лоне сущего, вопреки этой своей неприметности истинного колосса, целый мир, вернее, все сущее в сравнении с небытием, которое так и остается непостижимым для нас.
Кто вдумается в это, тот содрогнется и, представив себе, что материальная оболочка, в которую его заключила природа, удерживается на грани двух бездн – бездны бесконечности и бездны небытия, – исполнится трепета перед подобным чудом, и, сдается мне, любознательность сменится изумлением, и самонадеянному исследованию он предпочтет безмолвное созерцание.
Ибо в конечном счете что же он такое – человек во Вселенной? Небытие в сравнении с бесконечностью, всё сущее в сравнении с небытием, нечто среднее между всем и ничем. Бесконечно далекий от понимания этих крайностей – конца мироздания и его начала, вовеки скрытых от людского взора непроницаемой тайной, – он равно не способен постичь небытие, из которого был извлечен, и бесконечность, которая его поглотит.
При вечных отчаянных своих попытках познать начало и конец сущего что улавливает он, кроме смутной видимости явлений? Всё возникает из небытия и уносится в бесконечность. Кто окинет взглядом столь необозримый путь? Это чудо постижимо лишь его Творцу. И больше никому.
Не давая себе труда задуматься над этими бесконечностями, люди дерзновенно берутся исследовать природу, словно они хоть сколько-нибудь соразмерны с ней. Как не подивиться, когда в самонадеянности, не менее безграничной, чем предмет их исследований, они рассчитывают постичь начало сущего, а затем все сущее! Ибо подобный замысел может быть порожден лишь самонадеянностью, безграничной, как природа, или столь же безграничным разумом.
Человек сведущий понимает, что природа равно запечатлела и свой образ, и образ своего Творца на всех предметах и явлениях, поэтому почти все они отмечены ее двойной бесконечностью. (Блез Паскаль, "Мысли")

– Ястреба?
– Доктор Роберт указал туда, где на полпути между их гнездом и темной крышей леса лениво кружило на неподвижных крыльях маленькое коричневое воплощение скорости и грабежа. – Это напоминает мне стихотворение, которое старый раджа когда-то написал об этом месте. – Доктор Роберт на мгновение замолчал, а затем начал декламировать:

Здесь, наверху, ты спрашиваешь меня,
Здесь, наверху, где Шива
Танцует над миром,
Что, черт возьми, я думаю, что делаю?
Нет ответа, друг, кроме того, что
Ястреб под нами кружится,
Черные и стреловидные стрижи
Тянут длинные серебряные провода по воздуху -
Пронзительностью крика.
Как далеко, говоришь ты, от жарких равнин,
Как далеко, укоряешь, от всего моего народа!
И все же как близко!
Ибо здесь между облачным
Небом и морем внизу, внезапно видимую,
Я читаю их светоносную тайну и свою собственную.

Up here, you ask me,
Up here aloft where Shiva
Dances above the world,
What the devil do I think I'm doing?
No answer, friend-except
That hawk below us turning,
Those black and arrowy swifts
Trailing long silver wires across the air -
The shrillness of their crying.
How far, you say, from the hot plains,
How far, reproachfully, from all my people!
And yet how close!
For here between the cloudy
Sky and the sea below, suddenly visible,
I read their luminous secret and my own.

– И секрет, я так понимаю, в этом пустом пространстве.
– Или, скорее, в том, чего это пустое пространство является символом – Природы Будды во всей нашей вечной гибели. Что напоминает мне… Он посмотрел на свои часы.
– Что дальше в программе? – спросил Уилл, когда они вышли на яркий свет.
– Служба в храме, – ответил доктор Роберт. – Юные альпинисты предложат свои достижения Шиве – другими словами, своей собственной Таковости, визуализируемой как Бог. После чего они перейдут ко второй части своей инициации – опыту освобождения от самих себя.
– С помощью мокши-лекарства?
Доктор Роберт кивнул. – Их лидеры дают его им перед тем, как они покидают хижину Ассоциации скалолазания. Затем они идут к храму. Материал начинает работать во время службы. Кстати, – добавил он, – служба ведется на санскрите, так что вы не поймете из неё ни слова. Выступление Виджаи будет на английском языке – он выступает в своем качестве президента Ассоциации скалолазания. Как и моё. И, конечно, молодые люди в основном будут говорить по-английски.
Внутри храма царила прохладная пещерная тьма, смягчаемая лишь слабым дневным светом, проникавшим через пару маленьких решетчатых окон, и семью лампадами, висевшими, как нимб из желтых, дрожащих звезд, над головой образа на алтаре. Это была медная статуя Шивы высотой не выше ребенка. Окруженный пламенно-бахромчатым сиянием – его четыре руки жестикулируют, его заплетенные волосы широко развеваются, его правая нога топчет карликовую фигуру самой отвратительной злобности, его левая нога грациозно приподнята – бог стоял там, застыв в середине экстаза.

Уже не в своей альпинистской одежде, но в сандалиях, с обнаженной грудью, в шортах или ярких юбках, двадцать мальчиков и девочек вместе с шестью молодыми людьми, которые действовали как их лидеры и инструкторы, сидели, скрестив ноги, на полу. Над ними, на самой высокой ступени алтаря, старый священник, бритый и в желтой рясе, произносил нараспев что-то звучное и непонятное.
Великолепный раскат санскрита уступил место высокому носовому (назальному) пению, а за пением в должное время последовала литания, произнесение священника чередовалось с ответом прихожан.
И вот в бронзовой кадильнице воскурили благовония. Старый жрец воздел обе руки, призывая к тишине, и в течение долгого (беременного, наполненного ожиданием) времени полнейшего безмолвия (покоя) нить серого благовонного дыма прямо и непоколебимо поднималась перед богом, затем, когда она встретила сквозняк из окон, прервалась и потерялась из виду в невидимом облаке, наполнившем все сумрачное пространство таинственным ароматом иного мира.
– Шиваянама, – сказал старый жрец, нарушив долгое молчание, и снова, – Шиваянама. Он сделал призывный жест.
Поднявшись со своего места, высокая девушка, которую Уилл видел спускающейся с обрыва, взошла по ступеням алтаря. Вставшее на цыпочки, её намазанное маслом тело блестело в свете ламп, как вторая медная статуя. Она повесила гирлянду из бледно-желтых цветов на верхнюю часть двух левых рук Шивы. Потом, положив ладонь на ладонь, взглянула в безмятежно улыбающееся лицо бога и голосом, сначала дрожащим, но постепенно становившимся тверже, заговорила:

О ты, создатель, ты, разрушитель, ты, кто поддерживает и кладет конец,
Кто в солнечном свете танцует среди птиц и детей в их игре,
Кто в полночь танцует среди трупов в горящих землях,
Ты, Шива, ты, темный и ужасный Бхайрава,
Ты, Таковость и Иллюзия, Пустота и Все Вещи,
Ты властелин жизни, и поэтому я принесла тебе цветы;
Ты повелитель смерти, и поэтому я принес тебе свое сердце -
Это сердце, которое теперь является твоей горящей землей.
Невежество там и самость будут сожжены огнем.
Чтоб ты танцевал, Бхайрава, среди пепла.
Чтобы ты мог танцевать, Господь Шива, в месте цветов,
И я танцую с тобой.

O you the creator, you the destroyer, you who sustain and make an end,
Who in sunlight dance among the birds and the children at their play,
Who at midnight dance among corpses in the burning grounds,
You Shiva, you dark and terrible Bhairava,
You Suchness and Illusion, the Void and All Things,
You are the lord of life, and therefore I have brought you flowers;
You are the lord of death, and therefore I have brought you my heart -
This heart that is now your burning ground.
Ignorance there and self shall be consumed with fire.
That you may dance, Bhairava, among the ashes.
That you may dance, Lord Shiva, in a place of flowers,
And I dance with you.

Подняв руки, девушка сделала жест, намекающий на экстатическую преданность сотен поколений танцующих поклонников, затем повернулась и ушла обратно в сумерки. – Шиваянама, - выкрикнул кто-то. Припев подхватили другие молодые голоса. – Шиваянама, Шиваянама... – Старый священник начал интонировать другой отрывок из Писания.
В середине его декламации маленькая серая птичка с малиновой головой влетела в одно из решетчатых окон, дико запорхала вокруг алтарных лампад, потом, бормоча в громком негодующем ужасе, снова выпорхнула. Пение продолжалось, достигло кульминации и закончилось шепотом молитвы о мире: – Шанти, шанти, шанти.
Старый жрец повернулся к алтарю, взял длинную свечу и, позаимствовав пламя одной из ламп над головой Шивы, зажег семь других ламп, которые висели в глубокой нише под плитой, на которой стоял танцор. Блеснув на полированных выпуклостях металла, их свет осветил другую статую – на этот раз Шивы и Парвати, сидящего Архи-Йогина, и в то время как две из его четырех рук поднимали вверх символический барабан и огонь, вторая пара рук ласкала влюбленную Богиню, с ее переплетающимися ногами и руками, которыми он был связан в этих вечных объятиях бронзы. Старый священник махнул рукой. На этот раз на свет вышел темнокожий и мускулистый юноша. Наклонившись, он повесил гирлянду, которую нес, на шею Парвати; затем, скрутив длинную цветочную цепочку, сбросил над головой Шивы вторую петлю из белых орхидей.

– Каждый есть оба, – сказал он.
– Каждый есть оба, – повторил хор молодых голосов. – О ты, кто ушел, – сказал темнокожий мальчик, – кто ушел, кто ушел на другой берег, кто высадился на другом берегу, о ты, просветление и ты, другое просветление, ты, освобождение, ставшее единым с освобождением, ты, сострадание в объятиях бесконечного сострадания.
– Шиваянама.
Он вернулся на своё место. Последовало долгое молчание. Затем Виджая поднялся на ноги и начал говорить.
– Опасность, – сказал он, и еще раз: – Опасность. Опасность осознанно и в то же время легкомысленно воспринимается. Опасность, разделенная с другом, группой друзей. Делитесь сознательно, делитесь до пределов осознания, так что совместное использование и опасность становятся йогой. Два друга, привязанные друг к другу веревкой на скале. Иногда трое друзей или четверо. Каждый полностью осознает свои собственные напряженные мышцы, свое собственное мастерство, свой собственный страх и свой собственный дух, превосходящий страх. И каждый, конечно, в то же время осознает всех остальных, беспокоится за них, делает правильные вещи, чтобы убедиться, что они будут в безопасности. Жизнь на самом высоком уровне физического и умственного напряжения, жизнь более изобильная, более бесценная из-за вездесущей угрозы смерти.
Но после йоги опасности есть йога вершины, йога покоя и отпускания, йога полной восприимчивости, йога, которая состоит в сознательном принятии того, что дается таким, как оно дается, без цензуры со стороны вашего занятого моралистического ума, без каких-либо дополнений из вашего запаса подержанных (позаимствованных) идеалов, вашего еще большего запаса желаемых фантазий. Вы просто сидите тут с расслабленными мышцами и умом, открытым солнечному свету и облакам, открытым расстоянию и горизонту, открытым, в конце концов, той бесформенной, бессловесной Не-Мысли, которую тишина вершины позволяет вам разгадать, глубокой и непреходящей, в щебечущем потоке вашего повседневного мышления.
И теперь пришло время для спуска, время для второго приступа йоги опасности, время для возобновления напряжения и осознания жизни во всей ее сияющей полноте, когда вы ненадежно зависаете на грани разрушения. Затем у подножия пропасти вы развязываете веревку и широкими шагами спускаетесь по каменистой тропинке к первым деревьям. И вдруг вы оказываетесь в лесу, и требуется другой вид йоги – йога джунглей, йога, которая состоит в том, чтобы полностью осознавать жизнь вблизи, жизнь джунглей во всем ее изобилии и ее гниющей, ползающей убогости, во всей её мелодраматической двойственности орхидей и многоножек, пиявок и солнечных птиц, пьющих нектар и пьющих кровь.
Жизнь, вносящая порядок из хаоса и уродства, жизнь, совершающая свои чудеса рождения и роста, но совершающая их, похоже, только для того, чтобы уничтожить саму себя. Красота и ужас, красота, – повторил он, – и ужас. И вдруг, когда вы возвращаетесь из одной из своих экспедиций в горы, внезапно вы понимаете, что произошло примирение. И не просто примирение. Слияние, идентичность. Красота слилась с ужасом в йоге джунглей. Жизнь, примиренная с постоянной неизбежностью смерти в йоге опасности. Пустота, отождествляемая с самостью в субботней йоге вершины.
Наступила тишина. Старый священник зажег ещё одну палочку благовоний и, что-то бормоча, помахал ею перед танцором, затем снова помахал ею вокруг космического занятия любовью Шивы и Богини.
– Дышите (вдыхайте) глубоко, – сказал Виджая, – и когда вы дышите, обратите внимание на этот запах благовоний. Обратите на него все свое внимание; узнайте его таким, какой он есть, – невыразимый факт за пределами слов, за пределами разума и объяснения. Узнай его в сыром (необработанном) виде. Узнайте его как тайну. Духи, женщины и молитва – вот три вещи, которые Мохаммед любил больше всего на свете. Необъяснимые данные о вдыхании благовоний, прикосновении к коже, ощущении любви – и за их пределами, тайна из тайн, Единое во множестве, Пустота, которая есть всё, Таковость, полностью присутствующая в каждом проявлении, в каждой точке и мгновении. Так что дышите (вдыхайте), – повторил он, – дышите, – и в последний раз прошептал, садясь: – Дышите.
– Шиваянама, – восторженно пробормотал старый священник.
Очень тихо доктор Роберт начал рассказывать о Шиве-Натарадже, Повелителе Танца.
– Посмотрите на его изображение, – сказал он. – Посмотрите на него этими новыми глазами, которые дала вам мокша-медицина. Посмотрите, как он дышит и пульсирует, как он превращается из яркости в яркость, ещё более интенсивную. Танцуя во времени и вне времени, танцуя вечно и в вечном сейчас. Танцуя и танцуя во всех мирах одновременно. Посмотрите на него.
– Смотрите внимательно, – настаивал доктор Роберт. – Смотрите еще внимательнее. – Затем, после долгой минуты молчания, – Танцуя во всех мирах одновременно, – повторил он. – Во всех мирах. И прежде всего в мире материи. Посмотри на большой круглый ореол, окаймленный символами огня, внутри которого танцует бог. Он (круг света) олицетворяет Природу, мир массы и энергии. Внутри него Шива-Натараджа танцует танец бесконечного становления и исчезновения. Это его лила, его космическая игра. Играет ради игры, как ребенок. Но этот ребенок – в Порядке Вещей. Его игрушки – галактики, его игровая площадка – бесконечное пространство, а расстояние между пальцами – тысяча миллионов световых лет. Посмотри на него там, на алтаре. Изображение создано человеком, это маленькое творение из меди высотой всего четыре фута. Но Шива-Натараджа наполняет вселенную, является вселенной. Закрой глаза и представь, как он возвышается в ночи, следуй за безграничным размахом этих рук и бесконечно развевающимися дикими волосами.
– Натараджа играет среди звезд и в атомах. Но также, – добавил он, – также действует внутри каждого живого существа, каждого разумного существа, каждого ребенка, мужчины и женщины. Игра ради игры. Но теперь игровая площадка осознает, танцпол способен страдать. Нам эта бесцельная игра кажется своего рода оскорблением. Чего бы мы действительно хотели, так это Бога, который никогда не разрушает то, что он создал. Или, если должны быть боль и смерть, пусть они будут наказаны Богом праведности, который накажет нечестивых и вознаградит добрых вечным счастьем. Но на самом деле страдают хорошие, страдают невинные. Тогда пусть будет Бог, который сочувствует и приносит утешение. Но Натараджа только танцует. Его пьеса – это беспристрастная пьеса о смерти и о жизни, обо всех пороках, а также обо всех благах. В верхней из своих правых рук он держит барабан, который вызывает бытие из небытия.
– Руб-а-даб-даб – создание татуировки, космическая побудка. Но теперь посмотрите на верхнюю часть его левой руки. Он размахивает огнем, с помощью которого все, что было создано, немедленно уничтожается. Он так танцует – какое счастье! Так танцует – и о, боль, отвратительный страх, опустошение! Затем подскок, прыжок и бросок (hop, skip and jump). Подскок в совершенное здоровье. Бросок к раку (болезни) и старческому маразму. Прыжок из полноты жизни в небытие, из небытия снова в жизнь. Для Натараджи всё это игра, а игра – это самоцель, вечно бесцельная.
– Он танцует, потому что он танцует, и танец – это его маха-сукха, его бесконечное и вечное блаженство. Вечное блаженство, – повторил доктор Роберт и снова, но уже вопросительно: – Вечное блаженство? – Он покачал головой. – Для нас нет блаженства, только колебание между счастьем и ужасом и чувство возмущения при мысли о том, что наши страдания являются такой же неотъемлемой частью танца Натараджи, как и наши удовольствия, наша смерть, как и наша жизнь. Давайте спокойно подумаем об этом немного.
– Страдания и болезни, – наконец продолжил доктор Роберт, – старость, дряхлость, смерть. Я показал тебе печаль. Но это было не единственное, что показал нам Будда. Он также показал нам окончание печали.
– Шиваянама, – торжествующе воскликнул старый священник.
– Открой свои глаза снова и посмотри на Натараджу там, наверху, на алтаре. Посмотри внимательно. В верхней правой руке, как вы уже видели, он держит барабан, который вызывает мир к существованию, а в верхней левой руке он несет разрушающий огонь. Жизнь и смерть, порядок и дезинтеграция, одинаково беспристрастно. Но теперь посмотрите на другую пару рук Шивы. Нижняя правая рука поднята, ладонь повернута наружу. Что означает этот жест? Это означает: "Не бойся, все в порядке". Но как может кто-то в здравом уме не бояться? Как кто-то может притворяться, что зло и страдание – это нормально, когда так очевидно, что все они ошибочны? У Натараджи есть ответ. Посмотрите теперь на его нижнюю левую руку. Он использует её, чтобы указать вниз, на свои ноги.
– И что делают его ноги? Присмотритесь повнимательнее, и вы увидите, что правая нога поставлена прямо на ужасное маленькое недочеловеческое существо – демона Муялаку. Карлик, но чрезвычайно могущественный в своей злобе, Муялака – воплощение невежества, проявление жадной, собственнической самости. Наступи на него, сломай ему хребет! И это именно то, что делает Натараджа. Топчет маленького монстра своей правой ногой. Но обратите внимание, что он указывает пальцем не на эту притоптывающую правую ногу, а на левую, ту ногу, которую, танцуя, он поднимает с земли.
– И почему он указывает на неё? Почему? Эта поднятая нога, этот танцующий вызов силе притяжения – это символ освобождения, мокши, раскрепощения. Натараджа танцует во всех мирах одновременно – в мире физики и химии, в мире обычного, слишком человеческого опыта, в мире, наконец, Таковости, Ума, Ясного Света.
– А теперь, – продолжил доктор Роберт после минутного молчания, – я хочу, чтобы вы взглянули на другую статую, изображение Шивы и Богини. Посмотрите на них там, в их маленькой пещере света. А теперь закрой глаза и увидь их снова – сияющих, живых, прославленных. Как красиво! И в их нежности какая глубина смысла! Какая мудрость, превосходящая все сказанные мудрости, в этом чувственном переживании духовного слияния и искупления! Вечность, влюбленная во время. Единое соединилось браком со многими, относительное стало абсолютным благодаря своему союзу с Единым. Нирвана отождествляется с сансарой, проявлением во времени, плоти и чувствах Природы Будды.
– Освобождение, – снова начал доктор Роберт, – прекращение печали, прекращение быть тем, кем вы по невежеству себя считаете, и становление тем, кто вы есть на самом деле. На некоторое время, благодаря мокша-медицине, вы узнаете, каково это – быть тем, кто вы есть на самом деле, кем на самом деле вы всегда были. Какое неподвластное времени блаженство! Но, как и всё остальное, эта вневременность преходяща. Как и всё остальное, это пройдет. И когда она пройдет, что вы будете делать с этим опытом? Что вы будете делать со всеми другими подобными переживаниями, которые принесет вам мокша-медицина в ближайшие годы? Будете ли вы просто наслаждаться ими, как наслаждались бы вечером в кукольном театре, а затем вернетесь к своим обычным делам, снова будете вести себя как глупые преступники, которыми вы себя воображаете?
– Или, прозрев, вы посвятите свою жизнь делу, совсем не как мы обычно, быть тем, кто вы есть на самом деле? Все, что мы, пожилые люди, можем сделать с помощью наших учений, все, что Пала может сделать для вас с помощью своих социальных механизмов, – это предоставить вам техники и возможности. И все, что может сделать мокша-медицина, – это дать вам череду блаженных проблесков, час или два, время от времени, просветляющей и освобождающей благодати. Вам остается решить, будете ли вы сотрудничать с благодатью и использовать эти возможности. Но это на будущее. Здесь и сейчас, все, что вам нужно сделать, это последовать совету птицы майны: "Внимание!" Обратите внимание, и вы обнаружите, что постепенно или внезапно начинаете осознавать великие изначальные факты, стоящие за этими символами на алтаре.
– Шиваянама! – старый священник взмахнул палочкой благовоний. У подножия ступеней алтаря мальчики и девочки сидели неподвижно, как статуи.