Доктор Макфэйл говорит:
И это тема, – добавил он, обращаясь к Уиллу, – достойная исторического исследования: взаимосвязь теологии и телесных наказаний детей.
У меня есть теория, что те дети, которых систематически подвергали порке, вырастали в убеждении, что Бог – это Иная Сущность. Разве это не популярный жаргон в вашей части мира?
И наоборот, там, где дети росли, не подвергаясь физическому насилию, Бог имманентен.
Вера людей отражает состояние их детских поп.
Взгляните на иудеев – энтузиастов порки детей.
И то же самое делали все добрые христиане в Эпоху Веры.
Отсюда Иегова, отсюда Первородный Грех, отсюда извечно недовольные Отцы римской и протестантской ортодоксии.
В то время как среди буддистов и индуистов образование всегда было ненасильственное.
Никаких красных полос на маленьких ягодицах, и пожалуйте: Tat tvam asi – Ты есть То, твое сознание и Божественное неразделимы.
А возьмем пример квакеров.
Они в своей ереси дошли до веры во Внутренний (Божественный) Свет, и что же произошло?
Они перестали пороть детей и стали первой христианской конфессией, выступившей против рабства.
– Но порка детей, – попытался возразить Уилл, – уже давно вышла из моды и у нас.
И тем не менее именно сейчас стало популярно говорить о Иной Сущности.
Но доктор Макфэйл отмахнулся от аргумента.
– Это именно случай реакции на действие.
Во второй половине девятнадцатого века свободомыслие и гуманитарные идеи так укрепили свои позиции, что даже правоверные христиане под их влиянием перестали избивать детей.
На задах новых поколений не стало рубцов. Как следствие – они перестали воспринимать Бога как Иную Сущность, а стали(продолжили) изобретать Новое Мышление, Единство, Христианскую Науку – все полу-восточные ереси, где Бог идентичен (имманентен) с человеком.
Это движение пошло полным ходом во времена Уильяма Джеймса (жил 11 января 1842, Нью-Йорк — 26 августа 1910, часто называется отцом современной психологии, с 1878 по 1890 гг. пишет «Принципы психологии», изучал связи между социальной психологией и инстинктами, старший брат писателя Генри Джеймса), и с тех пор набирало обороты(усиливалось).
Но тезис всегда вызывает антитезис, и в своё время ереси породили Новую Ортодоксию.
Долой Wholly Identical!
Назад к Wholly Other!
Назад к Августину, назад к Мартину Лютеру! Одним словом, назад к двум самым истерзанным задницам в истории христианского учения.
Прочитайте «Исповеди» (блаженного Августина), прочитайте «Застольные беседы» (Лютера).
Августина порол школьный учитель, родители только смеялись в ответ на его жалобы. Лютера систематически истязали не только учитель и отец, но даже его любящая вроде бы мамаша.
И мир до сих пор должен расплачивается за шрамы на их задницах.
Прусский милитаризм и Третий рейх – без Лютера и его поротого богословия эти чудовищные явления никогда не появились бы.
Или возьмите поротое богословие Августина, доведенное до логического завершения Кальвином и целиком усвоенное(проглоченное) благочестивыми людьми вроде Джеймса Макфэйла и Джанет Камерон.
Основная посылка: Бог есть Иная Сущность.
Побочная посылка: человек полностью порочен.
Вывод: твори с задницами своих детей то же, что творили с твоей, то же, что Отец Небесный творил с коллективной задницей человечества со времен Изгнания из Рая, – порка, порка, порка!

Стих про горечавку

Somewhere between brute silence and last Sunday's
Thirteen hundred thousand sermons;
Somewhere between
Calvin on Christ (God help us!) and the lizards;
Somewhere between seeing and speaking, somewhere
Between our soiled and greasy currency of words
And the first star, the great moths fluttering
About the ghosts of flowers,
Lies the clear place where I, no longer I,
Nevertheless remember
Love's nightlong wisdom of the other shore;
And, listening to the wind, remember too
That other night, that first of widowhood,
Sleepless, with death beside me in the dark.
Mine, mine, all mine, mine inescapably!
But I, no longer I,
In this clear place between my thought and silence
See all I had and lost, anguish and joys,
Glowing like gentians in the Alpine grass,
Blue, unpossessed and open.

Где-то между грубой тишиной и прошлым воскресеньем
Триста тысяч проповедей;
Где-то между
Кальвин о Христе (Боже, помоги нам!) и ящерицах;
Где-то между видением и разговором, где-то
Между нашей грязной и жирной валютой слов
И первая звезда, большие порхающие мотыльки
О призраках цветов,
Лежит ясное место, где я, уже не я,
Тем не менее помните
Ночная мудрость любви на другом берегу;
И, слушая ветер, помни тоже
В ту ночь, в первую ночь вдовства,
Бессонный, со смертью рядом со мной в темноте.
Моя, моя, вся моя, моя неотвратимо!
Но я, уже не я,
В этом ясном месте между моими мыслями и тишиной
Увидишь все, что у меня было и что я потеряла, муки и радости,
Светящиеся, как горечавки в альпийской траве,
Синие, бесхозные и открытые.

Где-то между животным молчанием
И миллионом воскресных проповедей;
Где-то между Кальвином на Христе (да поможет нам Бог!) и ящерицами;
Где-то между видимым и слышимым,
Где-то между липким, тягучим словесным потоком
И первой звездой, и тучами мошкары,
Вьющейся над призраками цветов,
В ясной пустоте – я, и уже не я,
По-прежнему вспоминаю
Непрочную мудрость любви, оставшейся на ином берегу,
И, слушая ветер, вспоминаю
Ту ночь, первую ночь вдовства,
Бессонную, со смертью, притаившейся в темноте.
Все, все принимаю с неизбежностью;
Но я, и уже не я,
В ясной пустоте меж мыслью и молчанием
Вижу все: прежнее счастье и утрату, радость и боль,
Блистающие, как генцианы в альпийской траве,
Голубые, свободные, распахнутые.

Где-то между молчаньем угрюмым и воскресными Проповедями кальвинистов об Иисусе (да поможет нам Бог!).
Где-то между увиденным мной и услышанным, Средь речей, что ведут себе счет в замусоленных И измятых купюрах ничего не значащих слов.
Где-то между первой звездой и камнями, под которыми прячутся ящерицы, Мотыльки роятся над тенями бывших цветов.
Где-то там есть то чистое место, где я – больше не я, но отчетливо помню Нашу полную мудрости первую ночь, что осталась на том берегу.
А под ветра порывами вспоминаю ночь другую: холодную и беспросветную, Ночь бессонную, вдовью и одинокую, когда только лишь Смерть возлежала Рядом с телом моим в темноте… Все мое, все мое.
Но я – больше не я!
И в том месте чистейшем между мыслью и тишиной Вижу всех, кого потеряла, и они представляются мне как светящиеся генцианы, Средь зеленой альпийской травы раскрывающие синь лепестков.

Горечавка (генциана)

Отсюда

Примечательна генциана своим ярким цветом, особенно глубоким синим, который может посоревноваться с синевой неба. Этот оттенок синего даже получил название "генциановый".

По словам Плиния Старшего, родовое латинское название Gentiana получила по имени иллирийского царя Гентиуса, лечившего чуму корневищами этого растения. Гкнтиус был последний иллирийским царем. Он правил в 181–168 г. до н.э. Иллирийцы относились к группе индоевропейских народов, населявших западную часть Балканского полуострова в древние времена. Они составляли одну из трех основных популяций, наряду с фракийцами и греками.

Семейство Gentianaceae можно встретить от тропиков до снегов Арктики. Они растут в тундре, в степях, в лесах, на лугах, болотах, по берегам водоемов, но особенно их много в горах, в альпийском поясе. Известно до 1650 видов.
Русское название горечавка растение получило из-за очень горького вкуса корней и листьев из-за присутствия в них горьких гликозидов. До революции в России горечавку иногда называли горчанкой.
Gentiana scabra, или японская, встречающееся на большей части территории Восточной Азии.

Цветок генцианы использовался в качестве эмблемы клана Минамото, которые впоследствии основали первый сёгунат.

Генциана широко применялась в народной медицине издревле. В Древнем Египте ее применяли в качестве эффективного средства для лечения желудочных заболеваний, а в Древнем Риме при судорогах, сильных ушибах, при укусах ядовитых животных, а также в качестве средства для лечения чумы. В Средневековой Европе генциана широко применялась, как лекарственное средство от многих недугов.

Сегодня в народной медицине генциана (горечавка) по-прежнему пользуется популярностью от Европы до Китая. Средства на ее основе используют для повышения аппетита, нормализации работы пищеварительной системы, в качестве желчегонного, кровоостанавливающего и противовоспалительного средства, для лечения подагры, глазных болезней и сложно заживающих ран, для стимуляции работы печени, также препараты из горечавки усиливают сердечные сокращения.

Глава 6. Разговор о психологии и медицине:

Маленькая медсестра сделала ему инъекцию антибиотика, затем из одного из пузырьков в своей сумке размешала столовую ложку какой-то зеленоватой жидкости в половине стакана воды.
– Выпейте это.
На вкус это было похоже на один из тех травяных отваров, которыми любители здорового питания заменяют чай.
– Что это? – спросил Уилл, и получил ответ: экстракт растущего в горах растения, родственного валерьяне.
– Это помогает людям перестать беспокоиться, – объяснила маленькая медсестра, - не вызывая у них сонливости. Мы даем его выздоравливающим. Это тоже полезно при психических расстройствах.
– А кто я? Душевнобольной или выздоравливающий?
– И то, и другое, - ответила она без колебаний.
Уилл громко рассмеялся. – Вот что получается, когда напрашиваешься на комплименты.
– Я не хотела быть грубой, – заверила она его. – Всё, что я имела в виду, это то, что я никогда не встречала никого из внешнего мира, кто не был бы психически больным (не имел психических отклонений).
– Включая посла?
Она вернула вопрос спросившему. – А вы как думаете?
Уилл переадресовал его мистеру Баху. – Вы эксперт в этой области, – сказал он.
– Уладьте это между собой, – сказала маленькая медсестра. – Мне нужно пойти и позаботиться об обеде для моего пациента.
Мистер Баху проводил ее взглядом; затем, приподняв левую бровь, опустил монокль и начал методично протирать линзы носовым платком. – У вас отклонение в одну сторону, – сказал он Уиллу. – У меня в другую. Шизоид (разве вы не он?) и, с другой стороны мира, параноик. Мы оба жертвы одной и той же чумы двадцатого века. На этот раз не Черная Смерть, а Серая Жизнь. Вас когда-нибудь интересовала власть? – спросил он после минутного молчания.
– Никогда. – Уилл решительно покачал головой. – Человек не может обладать властью, не отдавшись ей (не посвятив себя ей).
– И для вас ужас отдаться власти перевешивает удовольствие помыкать другими людьми?
– В несколько тысяч раз.
– Значит, это никогда не было искушением?
– Никогда. – Затем, после паузы ... – А теперь давайте перейдем к следующему искушению. Как насчет секса?
– Просто отвлечение внимания, вот и всё. Просто ноющее, унизительное томление (раздражение). Но умный человек всегда может с этим справиться.
– Как это трудно, – сказал Уилл, – понять пороки другого человека!
– Вы правы. Каждый должен придерживаться того безумия, которым Бог счел нужным проклясть его. Pecca fortiter (греши смелее) – таков был совет Лютера. Но возьмите за правило грешить своими собственными грехами, а не чьими-то ещё. И, прежде всего, не делайте того, что делают жители этого острова. Не пытайтесь вести себя так, как будто вы по сути своей вменяемы и от природы хороши. Мы все безумные грешники в одной космической лодке – и лодка постоянно тонет.
– Несмотря ни на что, ни одна крыса не имеет права покидать его. Вы это хотите сказать?
– Некоторые из них иногда могут попытаться уйти. Но они никогда не уходят слишком далеко. История и другие крысы всегда позаботятся о том, чтобы они утонули вместе со всеми нами. Вот почему у Палы нет ни малейшего шанса.

Фразы Лютера:
1. Ora fortiter, etiam fortissimus peccator. (Молись смело, даже самый сильный грешник.)
2. Esto peccator et pecca foriter, sed fortius fide et gaude in Christo. (Будь грешником и греши естественно, но укрепляйся в вере и радуйся Христу.)