Evolution, cultural and biological

Эволюция, культурная и биологическая
Когда Фонд Веннера-Грена пригласил меня подготовить «гостевую редакционную статью на выбранную мною тему», касающуюся моих взглядов на антропологию, я, естественно, был польщен, но также испытал значительный трепет. Даже если бы у эволюционного биолога были какие-то взгляды на антропологию, как они могли бы представлять какую-либо ценность для профессиональных антропологов? Однако, подумал я, от эволюционного биолога можно ожидать, если не взглядов на антропологию, то некоторого видения антропологии по отношению к своему собственному предмету. Именно это я и попытаюсь сделать — взглянуть на антропологию sub specie (с точки зрения) эволюции, полагая, что общие понятия и принципы, выведенные из биологии, окажутся полезными для более ограниченной и младшей сестринской науки антропологии.
Позвольте мне прежде всего сделать исчерпывающую оговорку. Я не верю, что какие-то чисто биологические концепции и принципы могут быть немедленно применены или непосредственно перенесены в антропологию. На самом деле, я знаю, что они не могут; различные прошлые попытки такого прямого переноса и применения всегда приводили скорее к путанице, чем к прояснению. Причина проста: хотя история человека явно является частью более общего эволюционного процесса, ее основа и механизм являются чем-то sui generis (своеобразным, единственным в своём роде). Человек – уникальный организм с уникальными свойствами, и должны существовать специфически антропологические понятия и принципы, применение которых ограничено человеком.
В последние десятилетия стало ясно, что вся феноменальная реальность – это единый процесс, который по праву можно назвать эволюцией. Хотя процесс эволюции един и охватывает всю Вселенную как в пространстве, так и во времени, он может быть разделен на три очень различных сектора или фазы, каждая из которых имеет свой собственный характерный механизм, темп и тип продукта — неорганическая или космологическая; более поздняя и сильно ограниченная органическая или биологическая, возникшая как более поздняя фаза из неорганической; и еще более поздняя и еще более ограниченная человеческая или психосоциальная.
За последние полвека мы пришли к адекватному общему пониманию биологического сектора. Это стало возможным благодаря детальному изучению, в первую очередь, того, что развивается, — линий организмов различных типов, включая их структуру, физиологию и онтогенез, а также их экологические отношения; во-вторых, генетической основы эволюции — механизма размножения, наследственной передачи и трансформации, включая генокомплекс, изменчивости и естественного отбора; в-третьих, эволюции как процесса — механизмов и способах ее самопреобразующегося течения, проявляющихся в фазах изменения и стабилизации, в излучении и угасании, в смене господствующих типов, в возникновении высшей материальной и психической организации; и, наконец, путем синтеза соответствующих результатов во всех трех областях. Наши знания об этих трех взаимосвязанных предметах — механизмах поддержания существования, основах воспроизводства и изменчивости, а также способах эволюционной трансформации — должны были быть сначала собраны, а затем синтезированы, чтобы дать нам понимание всего жизненного процесса.
То же самое, несомненно, относится и к человеческому, или психосоциальному, аспекту. Антропология – это наука о психосоциальном секторе. Она не может рассчитывать на достижение полного и всестороннего прогресса, если ограничивает свою область. Важно изучение социальной психологии и психологических механизмов, лежащих в основе различных культурных особенностей; так же важно изучение социальной структуры и культурной деятельности; личности; социальных институтов, систем и методов образования; культурных контактов; систем родства, тотемических организаций и т.д. религий; и материальных артефактов; а также лингвистических, технологических, эстетических, научных и других частичных способов эволюции: но ни один из них не является достаточным сам по себе.
Как в биологическом секторе, так и в человеческом: нам необходимо знание механизмов, поддерживающих психосоциальное существование, их воспроизводства и вариации, механизмов и способов их трансформации во времени, чтобы получить общее представление о психосоциальном процессе в целом — другими словами, о человеке.
Но антропология неизбежно запоздала в научной гонке, и ей приходится иметь дело с предметами более сложными и запутанными, чем в любой другой науке. Неудивительно, что понимание психосоциального сектора реальности отстает от понимания биологического и неорганического.
Задолго до того, как биология зародилась как наука, казалось очевидным, что индивидуальный организм обеспечивает механизм поддержания существования в биологическом секторе. Но хотя это справедливо для большинства высших животных и хотя в ходе биологической эволюции наблюдается заметная тенденция к более резкой и полной индивидуации, более поздние исследования показали, что этот наивный вывод был не столь очевиден, как казалось на первый взгляд. Во многих случаях трудно, а в некоторых и невозможно определить пределы или даже природу отдельного организма. Однако всегда существует некая организация живой материи, функция которой заключается в поддержании себя в непосредственном взаимодействии с окружающей средой. В терминологии современной генетики мы можем говорить об этом как о фенотипической системе. Она может состоять из отдельных организмов, обычно двух полов, или из объединений или сообществ таких отдельных особей (как у стадных млекопитающих или общественных насекомых), или из колоний, в которых особи физически объединены и теряют большую часть своей первоначальной индивидуальности (как в случае с клетками многоклеточных животных или “особями” (individuals) сифонофора или губки). Но это всегда система поддержания существования. Изучение её структуры и формы составляет анатомию и морфологию; изучение методов её работы – физиологию, поведение и психологию; её взаимоотношения с окружающей средой, включая другие организмы, составляют экологию; а её развитие и рост – эмбриологию и онтогенез.
Биологические механизмы размножения и изменчивости оказалось гораздо труднее определить. Их открытие ждало изобретения микроскопа и разработки научного метода, как экспериментального, так и статистического. В настоящее время оказывается, что почти у всех организмов, как растительных, так и животных, механизм самовоспроизведения резко отличается от механизма самоподдержания. Его можно назвать генотипической системой. В отличие от фенотипической системы, она закрыта и упрятана как можно дальше от контакта или прямого взаимодействия с окружающей средой. Она состоит из генокомплекса — системы самовоспроизводящихся тел или генов, расположенных в определенном порядке в более крупных телах, называемых хромосомами, и отделяющихся в акте размножения в пределах единицы общей протоплазмы (цитоплазмы). Химическое поведение цитоплазмы определяется генами, но генный комплекс не может выжить и функционировать без оболочки цитоплазмы: они взаимозависимы, но с генным комплексом в качестве доминирующего партнера.
Механизм трансмиссивной изменчивости, опять же почти у всех организмов, двоякий: мутация или изменение внутренних свойств частей генного комплекса и рекомбинация уже существующих мутантов для получения новых вариантов. Вы заметите, что я прямо говорю о передаваемых изменениях. Одним из примечательных фактов, установленных современной генетикой, является непередаваемость некоторых типов вариаций. Только те из них, которые входят в генокомплекс репродуктивных клеток, являются постоянно передаваемыми, а те, которые влияют на (затрагивают) все остальные части организма, — нет. Непередаваемая изменчивость (вариабельность) включает в себя все так называемые соматические вариации — вариации в признаках (характеристиках, in character) индивидуального тела, происходят ли они в ходе нормального развития (например, при дифференциации различных тканей от относительно недифференцированной яйцеклетки, спор или другого репродуктивного тела, или при чередовании поколений у мха или папоротника); или вызваны изменениями в окружающей среде (например, загар на солнце у белых людей или размножение рабочих пчел при ограниченном питании); или являются результатом индивидуального опыта (например, когда одиночные осы узнают о местонахождении своих нор, а птицы — о неприятных или опасных свойствах насекомых с предупреждающей окраской).
Две последние категории изменчивости охватывают все так называемые «приобретенные признаки», так что доказательство их непередаваемости является опровержением ламаркизма и всех других подобных теорий эволюции. Первая категория, однако, должна быть охарактеризована как воспроизводимая, но генетически нетрансмиссивная (непередаваемая). Различие между трансмиссивной и нетрансмиссивной вариацией почти в точности совпадает с более ранним различием, сделанным Вейсманом между зародышевой плазмойи сомой. Хотя первоначальная формулировка Вейсмана нуждается в некоторой модификации в свете более поздних знаний, оппозиция между зародышевой плазмой и сомой по-прежнему лежит в основе всего нашего генетического мышления. Некоторые части организма — у высших животных все соматические ткани — лишены возможности играть какую-либо роль в размножении, и вариации в них не могут передаваться; Другие части — генные комплексы действительных или потенциальных репродуктивных клеток — являются органами наследственности, и вариации в них могут передаваться и передаются последующим поколениям.
(В этом обсуждении я пренебрег плазмагенами, или самовоспроизводящимися цитоплазматическими факторами в наследственности. Плазмагены действительно существуют, особенно в растениях, но они немногочисленны и незначительны по сравнению с ядерными генами (nuclear genes), и, кроме того, часто подчинены им по своим эффектам. Для нашей цели они, таким образом, составляют меньшую и подчиненную фракцию зародышевой плазмы.)
Таким образом, в свете современной биологии вариации делятся на две противоположные категории: генетические и негенетические. Кроме того, мы можем четко различить механизм поддержания — сому, включающую не только живые соматические клетки, но и их неживые продукты (non-living products), такие как рог или хитин; и механизм передачи — зародышевая плазма, или, точнее, генный комплекс или генетическая система в репродуктивных клетках.
Тем не менее, четкость различия имеет тенденцию разрушаться у простейших организмов, таких как бактерии, где зародышевая плазма гораздо менее отрезана от контакта с окружающей средой; или кристаллизуемые вирусы (crystallizable viruses), которые в каком-то смысле являются ничем иным, как зародышевой плазмой, и чья «сома» обеспечивается тканями их хозяина (в ком они живут).
Величайшее препятствие в настоящее время для науки о человеке, по-видимому, заключается в отсутствии согласия в определении объектов исследования в трех членах взаимосвязанной троицы ее предмета.
Третий элемент, процесс психосоциальной трансформации, я рассмотрю позже. Что касается механизма поддержания психосоциального существования, то здесь нет единого мнения относительно того, что следует анализировать. Этот несколько поразительный факт четко прослеживается в таких работах, как "Теоретическая антропология" Бидни. Одни антропологи говорят об обществе, другие — о культуре, третьи — об индивидах, составляющих общество или разделяющих культуру, и внутри каждой секты до сих пор существует раскол между материалистами и менталистами (если можно так выразиться) — между теми, кто настаивает на чисто или преимущественно материалистическом понимании всего, и теми, кто хочет объяснить человеческие дела исключительно или преимущественно в психологических терминах. Нет согласия даже по поводу определения культуры как центрального антропологического понятия: одни антропологи утверждают, что культура является абстракцией, другие — что она является суммой человеческой деятельности или моделей человеческого поведения в данном обществе, третьи — что она включает в себя все «артефакты, социо-факты и менто-факты» ("artifacts, socifacts, and menti-facts"), если использовать удобные термины Бидни для различных типов продуктов культуры или человеческого общества.
В некотором смысле ситуация в антропологии напоминает ситуацию в биологии около пятидесяти лет назад. Тогда у нас были протагонисты (деятели, protagonists) сравнительной морфологии, соперничающие с героями физиологического анализа; ожесточенная (но, как оказалось, нереальная) ссора между биометристами, градуалистами и селекционистами и менделевскими мутационистами и антиселекционистами, спор между ультра-материалистами и ультра-психологами, изучающими поведение животных; любопытные преформистские теории Бейтсона; путаница между генетическими детерминантами и признаками; последний бой ламаркианцев и виталистов против наступающих полков менделистов и механистов.
В настоящее время эта путаница в значительной степени устранена, отчасти благодаря окончательному опровержению некоторых взглядов, отчасти благодаря примирению противоположных тезисов в высшем синтезе, отчасти благодаря объединению сепаратистских движений в совместном наступлении на едином фронте. Мы можем с полным основанием надеяться, что антропология претерпит аналогичное развитие.
Еще одна путаница возникает из-за двух радикальных различий между психосоциальной и биологической эволюцией: это, во-первых, отсутствие какого-либо резкого различия в психосоциальном секторе между сомой и зародышевой плазмой; во-вторых, наличие усиливающейся тенденции к конвергенции, наложенной на тенденцию к дивергенции. Культура в объективно определяемом смысле, который кажется биологу естественным, является одновременно и сомой, и зародышевой плазмой, и механизмом поддержания и механизмом размножения или передачи. Это утверждение нуждается в некоторых второстепенных уточнениях: например, система материального производства больше связана с поддержанием, образовательная система — с передачей.
Но производимые материальные объекты и навыки, которые их производят, также могут передаваться непосредственно (в отличие от продуктов метаболизма и деятельности животной сомы); а знания и установки, передаваемые образованием, также непосредственно связаны с поддержанием культуры и политического тела (в отличие от зародышевой плазмы, надежно спрятанной в органическом теле).
Это единство соматических и зародышевых функций в культуре является еще одним следствием нового эволюционного механизма, доступного жизни в психосоциальной фазе, — механизма культурной традиции, основанной на кумулятивном опыте. Это следует из того, что культурная традиция зависит от общения. Поскольку коммуникация происходит как экстенсивно, в пространстве, между современными членами культуры, так и постепенно, во времени, между индивидами разных поколений, традиция и возникающая из нее культура неизбежно сочетают в себе поддерживающие и передающие функции, иными словами, служат и психосоциальной сомой, и зародышевой плазмой. Кроме того, передача может происходить путем диффузии различного рода между культурами, а также внутри отдельных потоков культуры.
Новая основа и способ передачи и трансформации, доступные психосоциальной эволюции, также имеют важные последствия для ее хода, в частности, ведут к конвергенции. Человек коренным образом отличается от всех предшествующих успешных типов тем, что он не разлился на многочисленные биологически обособленные виды и линии. Зарождающаяся дивергенция, основанная, несомненно, на географической изоляции, позволила дифференцировать Homo sapiens на то, что в биологии назвали бы подвидами — расы человечества, каждая из которых физиологически приспособлена к своей географической среде обитания. Но поскольку адаптация и совершенствование человека в большинстве случаев носят культурный характер, генетическая дивергенция не пошла дальше и вскоре была вытеснена эффектами генетической конвергенции, поскольку экспансивные или миграционные побуждения человека привели к контакту с ранее изолированными популяциями. Таким образом, биологически современный человек остался одним видом, единой межскрещивающейся группой.
Тем не менее, два взаимодополняющих процесса — эволюционная дивергенция за счет увеличения разнообразия и эволюционный прогресс, отмеченный улучшением общей организации и ведущий к появлению новых успешных типов, — продолжали оказывать влияние в психосоциальном секторе, но уже в области культуры. Как и в биологической фазе, основной прогресс происходит большими шагами, каждый из которых отмечен распространением успешного нового типа организации. К числу очевидных примеров относятся открытие и распространение сельского хозяйства, городской цивилизации, алфавитной письменности, монотеизма, науки и научного метода.
Взаимодополняющий процесс дивергентной культурной эволюции всегда был яркой чертой человеческой истории и заметно усилился на более поздних стадиях, после перехода на уровень городской цивилизации. Достаточно вспомнить о масштабах и разнообразии культур древнего мира — шумерской, египетской, долины Инда, хеттской, ассирийской, финикийской и других. С другой стороны, та же уникальная тенденция к конвергенции после дивергенции, наблюдаемая в генетическом строении человека, действовала и в его культурной эволюции: главное различие состоит в том, что культурная дивергенция имела место в гораздо большей степени, чем биологическая, и что степень единства, порожденная культурной конвергенцией, все еще намного ниже той, которая была достигнута на генетическом уровне. В то время как биологическая конвергенция должна быть достигнута путем физического скрещивания различных типов, культурная конвергенция осуществляется посредством различных форм культурного контакта и диффузии.
После этого предварительного прояснения ситуации мы теперь можем более подробно проанализировать культурную эволюцию. Сначала я должен обосновать точку зрения о том, что то, что эволюционирует на психосоциальной стадии, – это прежде всего не генетическая природа человека, или индивидуумов, или общества, или разумов в обществе, а новая надорганизменная сущность (supra-organismic entity), требующая собственного названия. Культура — это термин, которым антропологи обозначают этот центральный предмет своей науки.
Культура, если я правильно ее понимаю, — это общая или разделяемая совокупность материальных, умственных и социальных конструкций («артефактов, ментифактов и социофактов»), созданных человеческими индивидами, живущими в обществе, но с характеристиками, которые не могут быть просто объяснимы или непосредственно выведены из знания психологических или физиологических свойств человеческих индивидуумов, так же как характеристики жизни не могут быть просто объяснены или непосредственно выведены из знания химического и физического свойства неорганической материи, или свойства разума — от знания свойств нейронов. Культура имеет материальную основу в виде ресурсов пищи, сырья и энергии; но хотя количество и качество имеющихся материальных ресурсов влияют на характер и развитие культуры или обуславливают их, они не определяют его в деталях, так что различия между культурами не в большей степени объясняются или выводимы из знания их материальной основы, чем из знания их психологической основы в сознании индивидов.
Таким образом, при описании и анализе культуры нам необходимо различать ряд различных компонентов. Во-первых, материальная или ресурсная основа: во-вторых, основа общения или языке в-третьих, навыки и технологии, включая инструменты и машины, одежду и украшения, здания и транспортные средства, а также произведения искусства; затем системы социальной организации, включая системы родства и брака, правовые, политические, экономические и административные системы, а также статусные системы, такие как классовая и кастовая; затем системы знаний, включая образование, науку и высшее образование; и, наконец, системы отношений, начиная от манер и заканчивая религиями, включая личную и общественную этику, табу и ритуалы.
Но массового перечисления культурных компонентов явно недостаточно. Мы должны также заняться анализом культуры как самодействующей и самовоспроизводящейся системы. Я полагаю, что лучшим методом подхода, по-видимому, является функциональный, аналогичный широко физиологическому подходу в биологии. Как работает культура? Какие операции и функции она должна выполнять, как и какими органами она это делает? Главной альтернативой функциональному подходу является структурный или морфологический подход, аналогичный методу сравнительной анатомии в зоологии. Очевидно, что он полезен в качестве первого шага, но может и должен быть включен в широкий функциональный анализ. Структурный или морфологический подход опасен, когда используется в ущерб функциональному или в качестве доминанта по отношению к нему.
Об опасности чрезмерного акцента на структурном подходе свидетельствует история зоологии. Как писал Ради в своей «Истории биологических теорий» (1930), многие зоологи в конце XIX века были настолько заняты сравнением одной структуры с другой, что забывали спросить, что это были за структуры или что они делали. Первым результатом был рост целого леса в основном гипотетических (и, мы можем добавить, в основном бесплодных) генеалогических древ; вторым –компенсаторная чрезмерная реакция в пользу физиологии и экспериментального анализа. Следующим шагом была попытка примирить чисто структурную анатомию с чисто экспериментальной физиологией в концепции организма как рабочего или функционального целого; и конечным результатом «стало развитие всестороннего подхода (о чем свидетельствует, например, недавняя книга Дж.З. Янга «Жизнь позвоночных» (The Life of Vertebrates )), в котором сравнительная анатомия, хотя и остается базовой, рассматривается функционально, физиология стала широко сравнительной, и обе они (анатомия и физиология) были объединены в эколого-эволюционном подходе.
Я уверен, что подобный синтез или согласование произойдет и в антропологии, хотя детали процесса будут иными — например, сравнительную анатомию структурных закономерностей гораздо легче изучать в зоологии, чем в антропологии, в то время как при анализе функций часто бывает наоборот.
Позвольте мне теперь вернуться к проблеме культуры и ее исследованию. Культура в широком объективном смысле предстает с точки зрения эволюции как самоподдерживающаяся система или организация взаимодействующих людей и их продуктов, или, если быть немного точнее, результатов взаимодействия умов человеческих индивидов в обществе.
Хотя культура, таким образом, зависит от отдельных людей и их психологической деятельности, ее характеристики, как я уже подчеркивал, не могут быть выведены из их особенностей. Внутренние (генетические) психофизические свойства человеческой популяции общества, а также внутренние особенности отдельных индивидов в нем могут обусловливать и обусловливают в некоторой степени форму и развитие культуры, но не определяют ее. На самом деле наоборот, или, по крайней мере, акцент делается на обратном: эффективные (или, выражаясь биологическим языком фенотипические) признаки (характеристики) и достижения человеческих существ в обществе в очень большой степени являются результатом модели культуры, в которой живут человеческие индивидуумы, и культурных сил, которые на них воздействуют.
Исследования Кребера о гениальности показали, что гении появляются — другими словами, что исключительно одаренные личности способны эффективно реализовывать свои таланты — не с постоянной или даже приблизительно постоянной скоростью во времени и не с равномерным распространением в разных областях, а всплесками; и что эти всплески связаны с стадия развития культуры, в которой рождаются потенциальные гении.
Огберн и Томас показали, что прогресс научных открытий обнаруживает несколько сходное явление: выдающиеся открытия и изобретения часто и, возможно, обычно совершаются независимо друг от друга более чем одним человеком примерно в одно и то же время. Здесь опять-таки определяющим фактором является стадия и тип культурного развития.
Этот факт множественных независимых открытий, конечно, является лишь особенной, хотя и выдающейся, чертой того, что отмечали многие мыслители — внутреннего импульса науки. Как только наука достигает стадии наличия последовательной теоретической основы, она неизбежно приступает (при условии, что власти не препятствуют ей) к дальнейшим открытиям и дальнейшему расширению своей теории. Она становится, по сути, квазиавтономным культурным образованием, организацией фактов, идей и практик, которая обречена на прогресс до тех пор, пока не исчерпает свои возможности, иными словами, не осознает последствия своей теоретической базы.
Аналогичные явления обнаруживаются и в других областях культуры; например, локализованные всплески шедевров и детерминистские тенденции стиля в искусстве, как в древнегреческой скульптуре, или и в европейской живописи времен эпохи Возрождения; развитие христианской теологии в первом тысячелетии нашей эры и схоластической философии во втором.
В самом деле, этот самостоятельный (самодвижущий) внутренний импульс, по-видимому, является общим свойством всех культурных органов, включающих творческую мысль или деятельность. Он задает тенденции (тренды) культурной эволюции. Они интересным образом напоминают тенденции к улучшению, наблюдаемые в биологической эволюции: оба типа тенденций продолжаются в одном и том же общем направлении в течение значительного периода времени, пока не достигают определенного предела, когда они стабилизируются (и часто ослабляются, уменьшаются или гаснут).
Предел, когда биологическая или культурная система "исчерпывает свои возможности для развития", "полностью реализует свои возможности", или как бы еще мы это ни описывали, может быть определен либо внутренне, самой природой развивающейся системы или способности, либо внешне, через вмешательство какой-либо другой системы, или в результате действия внешних сил. В биологии у нас есть примеры таких различных типов ограничений: острота зрения ограничивается минимальным размером зрительных клеток; размер и интеллект насекомых определяются их трахеальной системой; и точность регулирования температуры у млекопитающих за счет действием сил естественного отбора. Я предоставляю моим коллегам-антропологам найти сопоставимые примеры в культурной эволюции.
Я должен добавить важную оговорку. Некоторые «культурологи» и некоторые сторонники экономической или социальной детерминации утверждают, что индивидуумы как таковые не играют никакой роли в формировании человеческой истории, но всецело движимы сверхорганическими социальными и культурными силами. Однако, хотя ясно, что теории о «великом человеке», согласно которым отдельные индивидуумы ответственны за все или за большинство решающих достижений и регрессов, поворотов и изгибов истории, не могут быть поддержаны, то же относится и к совершенно противоположной точке зрения.
Даже Плеханов («Роль личности в истории», International Publishers, Нью-Йорк, 1946), отстаивая культурный детерминизм в целом («Для великого человека общий характер его эпохи является «эмпирически данной необходимостью»), признает важность исключительной личности.
Одна из уникальных черт человека заключается в том, что в нем широкая тенденция к индивидуализации и возрастающая важность индивидуального организма и индивидуального события, которые характеризуют эволюцию в целом, достигли критической точки и перешли ее. В неорганической фазе различия между отдельными атомами и молекулами сводятся к статистическому поведению совокупностей. В биологии индивидуальные события, такие как мутации, приводят к различиям между отдельными генами, которые обеспечивают основу для эволюционного совершенствования; а у высших животных, особенно у птиц и млекопитающих, отбор в значительной степени зависит от различий между высокоиндивидуализированными отдельными организмами внутри вида, хотя этот процесс все еще осуществляется на статистической основе. Но у человека индивидуальные различия больше не сводятся полностью к статистическим процессам, и поведение отдельных индивидов может влиять на ход психосоциальной эволюции. Таким образом, хотя монголы, несомненно, стали бы важной организованной силой в средние века, масштабы этой власти, несомненно, были бы меньше, а ее форма – иной, если бы не Чингиз-хан; и аналогичные соображения применимы к влиянию Наполеона на развитие послереволюционной Франции.
Важность индивидуумов, пожалуй, наиболее ясно проявляется в искусстве, так как сущность великого произведения искусства заключается в том, чтобы оно было индивидуально уникальным. В итальянской живописи, например, в то время как неизбежные культурные силы влияли на большой процент талантливых людей, чтобы они стали художниками, и создавали общие тенденции стиля, именно шедевры отдельных людей имели решающее значение для человека и его культурной эволюции. Хотя в другой культуре, например, в современной Америке или России, Джотто и Тициан, Микеланджело и Леонардо, скорее всего, не стали бы художниками и, безусловно, написали бы совершенно другие картины, факт остается фактом: если бы эти люди не существовали, мир не только был бы беднее, но и история искусства была бы иной.
Поскольку научное открытие является кумулятивным процессом и касается объективных фактов, то особая роль индивидуумов не так заметна в науках, как в искусстве, и одновременные открытия не редкость. Тем не менее, невозможно поверить, что прогресс науки был бы таким же быстрым или даже почти таким же без таких индивидуумов, как Ньютон или Эйнштейн. Даже в тех случаях, когда произошло независимое или одновременное открытие, действительный вклад или влияние одного индивидуума может быть намного больше, чем вклад или влияние других. Таким образом, Уоллес пришел к теории эволюции посредством естественного отбора независимо от Дарвина; тем не менее, мы можем быть уверены, что продвижение биологии в ее эволюционную стадию было бы более медленным и иным, если бы Дарвина не существовало.
Примером, иллюстрирующим оба аспекта взаимосвязи между личностью и культурой, является наследование по частицам. Как хорошо известно, Мендель открыл и опубликовал основные факты в этой области и установил ее элементарные законы. Но развитие науки как культурного процесса, по-видимому, не созрело для их признания, и его открытие оставалось незамеченным до тех пор, пока тридцать четыре года спустя трое ученых независимо друг от друга не повторили его. Только после этого Мендель был признан основателем науки генетики.
Здесь я должен сделать краткое методологическое отступление. Метод подхода к любой научной проблеме, несомненно, чрезвычайно важен и в значительной степени определяет тип сделанного открытия. Иными словами, метод подхода сам по себе в значительной степени диктуется типом ответа, который вы хотите получить: это, по сути, род вопроса. Более того, постановка вопроса будет меняться со временем и по мере развития научных открытий: когда один метод дает основной набор ответов, которые от него можно было ожидать, наступает время задать вопрос другого рода, используя новый метод. Биолог не может предложить методы, которые антропология использовала бы на практике. Однако что он может сделать, так это обобщить различные методы подхода, принятые в биологии, в надежде, что антропологи смогут обнаружить следствия, полезные для их собственной науки.
Первоначальный подход неизбежно был описательным: биологи стремились как можно полнее и точнее описать разнообразие организмов и явлений, которые они проявляют. Этот подход призван ответить на основной вопрос: каковы факты?
Описательный подход вскоре был дополнен сравнительным. Сначала речь шла о группировке или классификации. Какой паттерн или система признаков имеет общее у совокупности организмов; и какие существуют различные типы на разных уровнях характеризации? Это привело к классификации организмов в иерархическую систему групп — виды сгруппированы в роды, роды — в семейства, семейства — в отряды, отряды — в классы и т. д.
В такой системе неявно присутствовала идея физического родства. С принятием факта эволюции этот неявный постулат стал явным, и вопрос, поставленный сравнительным методом, соответственно изменился; за общими закономерностями люди стали искать общие истоки. Результатом стала филогенетическая классификация, предназначенная для выражения эволюционного происхождения и взаимосвязей, а не просто для удобной систематизации. Например, предполагалось, что все животные, отнесенные к отряду Carnivora, произошли от одного общего предка-хищника, а для них и всех остальных отрядов, отнесенных к классу Mammalia, был постулирован общий предок-млекопитающее.
Однако, в то время как общее происхождение объясняет общее сходство группы, проблема различий, проявляемых ее членами, остается актуальной. Для этого понадобился новый метод подхода, который мы можем назвать методом дифференциального анализа. В нем задавался вопрос: «В чем причина различий между членами родственной группы?» Этот метод был наиболее успешно (потому что наиболее легче) использован для анализа видимых различий между незначительными разновидностями одной скрещивающейся популяции и демонстрации того, что те из них, которые являются наследственными, зависят от различий в наследственных единичных факторах, позже названных генами. Современная наука генетика построена на этом, менделевском методе анализа после скрещивания.
Когда различные формы представляют собой популяции, населяющие географически разные районы, такие как две географические расы или подвиды одного вида, необходимо также учитывать внешние факторы. В таких случаях обнаруживается, что их различия, хотя и обусловлены генетически различиями в их внутренней генетической структуре, также имеют историческую составляющую, которая коррелирует с географическими или экологическими различиями в местах их обитания, а также со степенью и продолжительностью биологической изоляции между ними. Таким образом, различия являются результатом эволюционного процесса дивергенции, требующего времени.
Наконец, когда различные формы не могут быть скрещены для получения фертильного потомства, как это происходит между различными видами или более высокими таксономическими категориями, генетические факторы, участвующие в возникновении различия, не могут быть обнаружены экспериментально и могут быть лишь частично выведены с помощью аналогий и других сравнительных процедур. В таких случаях, когда экспериментальное скрещивание невозможно и число причинных факторов-различий (causative factor-differences) велико, для получения удовлетворительных результатов могут потребоваться специальные методы многомерного анализа. (См., например, C. P. Stroud, 1953, Систематическая зоология (Вашингтон), а, стр. 76.)
Тем не менее, существуют пределы полезности таких методов дифференциального анализа. Менделевский анализ, например, говорит нам, что различие, скажем, в цвете цветка между двумя сортами растений, обусловлено различием между двумя генетическими факторами или генами. (Строго говоря, двумя аллелями, или формами одного вида генов.) Но он ничего не говорит нам –или, по крайней мере, ничего стоящего того, чтобы знать, – что такое гены или как они работают. Чтобы получить ответы на эти вопросы, мы должны использовать другие методы подхода — конститутивный и дифференциальный, интегративный и аналитический. Под конститутивным я подразумеваю подход, включающий вопросы о составе или характере того, что исследуется; и под интегративным я подразумеваю тот, который пытается постичь взаимосвязи и общую структуру системы аналитически обнаруживаемых компонентов.
Что касается генов, то конститутивное исследование уже показало, что они являются частями хромосом, что они состоят из определенного вида нуклеиновой кислоты, связанной с белками, и обладают молекулярной структурой, позволяющей бинарное размножение путем самокопирования. А интегративный подход привел к концепции генокомплекса, системы сложносвязанных взаимодействующих единиц. Для решения задач сложных, но единых паттернов требуется гештальт (Gestalt) и другие подобные подходы, а также предпринимаются попытки неколичественного математического формулирования структурированных систем.
Конститутивный подход вскоре потребует векторного диахронического расширения путем добавления направленного временного измерения. Затем мы задаемся вопросами о процессах — как данное начальное состояние вещей преобразуется во времени в другое состояние? В генетике, например, мы пытаемся соединить ген и признак, рассматривая их как конечные точки единого химического и физиологического процесса или цепи процессов, и в микроорганизмах такой подход уже добивается значительных успехов.
Точно так же, как только мы ввели исторический компонент в наше исследование различий между таксономическими группами (подвидами, видами и высшими категориями) и пришли к выводу о том, что здесь действует эволюционная дивергенция, мы неизбежно вынуждены задаться вопросом, о каких тенденциях идет речь, какова их форма и направление, как они действуют и как они приводят к наблюдаемым результатам. Этот подход, в руках таких людей, как Симпсон и Форд, Майр и Добжанский, уже дает нам интересные ответы в терминах эффектов естественного отбора в различных обстоятельствах — адаптивное улучшение, незначительная неадаптивная диверсификация, тенденции специализации, параллельная эволюция, пределы улучшения, стабилизация и так далее, так что мы начинаем разрабатывать науку об эволюционных процессах.
Биологу-эволюционисту, которому повезло оказаться на более зрелой стадии развития, которой достигла его наука, возможно, будет позволено предложить антропологу некоторые направления исследований. Прежде всего, эволюционный подход представляется мне необходимым. Мы никогда полностью не поймем человеческую культуру, если не будем рассматривать ее как часть эволюционного процесса — как продукт прошлой эволюции и основу для возможной эволюции в будущем.
Эволюционный подход в антропологии был омрачен фальстартами и ложными предпосылками, в частности, ошибочной идеей о том, что биологическая эволюция может быть представлена одной прямой линией неизбежного прогресса, и контовским (сделанное Огюстом Контом) превращением этого в эволюционную смирительную рубашку для культуры.
(Огюст Конт (1798–1857) – французский социальный философ, создатель философии позитивизма, основоположник социологии как самостоятельной науки.)
Когда антропологи осознают тот факт, что эволюция всегда включает в себя как дивергенцию, так и прогресс, стабилизацию и улучшение, и когда они достигнут более полного понимания механизмов поддержания, передачи и трансформации культуры, мы можем с полным основанием предсказать в целом сходный курс антропологии, включая перспективу возможного триумфального синтеза.
Если антропология является наукой, то для антропологов культура должна быть определена не философски или метафизически, не как абстракция и не в чисто субъективных терминах, а как нечто, что может быть исследовано методами научного исследования, как феноменальный процесс, происходящий в пространстве и времени. Этот процесс имеет как умственную (субъективную), так и материальную (объективную) составляющие, но обе они могут быть изучены натуралистически. Как натуралистическое и действующее целое, культура данного общества не может быть понята просто как сумма поведения и продуктов (результатов деятельности) индивидов, входящих в это общество. Она состоит из сверхиндивидуальных структурированных (шаблонных, patterned) систем деятельности, как потенциальных, так и действительных (актуальных), которые в определенной степени интегрированы в общую схему целого.
В любой научной попытке изучить и понять культуры важны и значимы именно структурированные системы, а не отдельные виды деятельности, в которых они проявляются. Таким образом, в человеческом общении Кассирер ссылается на различие де Соссюра между la langue (язык) — сверхиндивидуальной системой грамматики и синтаксиса — и la parole (речь) — фактическими словами или манерой говорить, используемыми конкретными индивидами. Мы находим одно и то же различие в каждой культурной деятельности — в праве, между правовой системой правил и прецедентов и ее конкретным применением в конкретных случаях; в искусстве — между стилем и отдельными произведениями искусства; в социальной структуре, скажем, между системой местного самоуправления и реальной работой местных органов; в науке — между всеобъемлющей теорией и массой явлений, которые она связывает воедино; в родственных отношениях, между теоретической системой и тем, как она работает — или не работает — в повседневной жизни; В морали — между системами табу, или этических предписаний, и индивидуальными моральными действиями.
Далее, мы видим, что система культурных образцов может быть либо латентной, либо явной, либо нуждающейся в выводе из этих индивидуальных феноменов, либо уже сознательно сформулированной культурой. Как и следовало ожидать априори, сознательное формулирование является более поздним развитием. Таким образом, все языки представляют собой очень сложные системы, но только на поздних этапах человеческого развития эта система сознательно формулируется в правилах грамматики и синтаксиса; а теории эстетики появляются только по прошествии тысячелетий практики искусства. Даже там, где существует некоторая сознательная интеллектуальная формулировка ab initio (изначальная), ее масштаб и точность в целом со временем будут возрастать. Таким образом, в религии происходит развитие от нерационального мифа к точному и в высшей степени рационализированному богословию; в то время как наука вырастает из простого признания эмпирических закономерностей в сложную систему теорий и законов, способных делать все более точные математические формулировки.