Ideology and scientific knowledge. Part 1.

Лекция памяти Т.Г. Хаксли (Гексли) в 1950 году, прочитанная в Королевском антропологическом институте Великобритании и Ирландии.

Т.Г. Гексли сыграл ведущую роль в развитии антропологии. Действительно, великий Вирхов, выступая в Англии в 1898 году, сказал, что одной его работы в этой области будет достаточно, чтобы обеспечить ему научное бессмертие.
Его интерес к этнологии (как тогда обычно назывался этот предмет) вырос из интереса к общему вопросу эволюции. Еще до 1859 г. он убедился в ложности утверждения Оуэна о том, что мозг человека содержит структуры, не встречающиеся у человекообразных обезьян или каких-либо низших животных, и пришел к выводу, что физические различия между человеком и высшими обезьянами меньше по размеру, чем различия между высшими и низшими обезьянами. Но с выходом в свет «Происхождения видов» эволюция стала предметом острых и ожесточенных споров, а взаимоотношения человека и обезьян — ее жгучим фокусом.
Открытие черепа неандертальца и просьбы Лайеля об анатомической помощи в связи с его книгой «Древность человека» заставили Гексли проявить интерес к физической антропологии, и книга «Место человека в природе», опубликованная в начале 1863 года, включала в себя данные из этой области, а также из сравнительной анатомии.
Эта его первая книга стала важной вехой в истории науки: она дала неопровержимое доказательство того, что человека, с физической точки зрения, следует рассматривать лишь как одного из видов животных, млекопитающих-приматов, специализирующихся особым образом. Это был необходимый первый шаг на пути к подлинно научной антропологии, в которой все атрибуты человеческой жизни, как социальные, так и физические, психологические и материальные, рассматриваются как природные явления, подлежащие изучению с помощью научных методов. Она стала одной из первых брешь в барьере, воздвигнутом теологией и философией между человеком и остальной вселенной.
Хаксли продолжал проявлять живой интерес к физической антропологии до начала 70-х годов. В дополнение к различным подробным статьям, он заинтересовался грандиозным планом создания коллекции фотографий представителей всех народов и племен Британской империи и написал важную новаторскую работу о географическом распределении человеческих рас или, как он мудро называл их, «главных модификациях человечества».
Если Т. Г. Гексли не уделял особого внимания социальной антропологии, то отчасти из-за ее менее прогрессивного развития, а отчасти из-за его естественной склонности как сравнительного анатома к физической антропологии. Но он был очень заинтересован в этом, о чем свидетельствует его обращение к Антропологической секции Британской ассоциации в 1878 году. В этом он ссылается на работу Герберта Спенсера по социологии; к работе Макса Мюллера и Тайлора о естественной истории религий, которую он называет «одной из самых интересных глав антропологии»; и в этнографический музей Лейна Фокса, который он описывает как «один из самых необычных примеров изобретательности и, в то же время, глупости человеческой расы, которые я знаю».
Однако его величайший вклад в антропологию заключался в том, что он привнес свой замечательный ум в ее рассмотрение как отдельного предмета по отношению к другим предметам научного исследования. Он рассматривал ее не как набор отдельных специализированных проблем, а как часть науки в целом, и смог оказать материальную помощь в интеграции ее в великое научное движение середины XIX века.
Одним из выдающихся качеств Т. Г. Гексли был его энциклопедизм, как гуманистический, так и научный. Он не просто интересовался широким кругом предметов — сравнительной анатомией и немецкой литературой, эволюцией и этикой, живописью и физиологией, эмбриологией и антропологией, образованием и библейской критикой — не только был способен осветить и продвинуть каждый из них по отдельности, но и помочь связать их в более широкие конструкции мышления и преобразовать их в более мощные синтезы.
Антропологи очень хорошо знают, что никакая человеческая культура или общество не могут процветать без поддержки некоторой общей системы мышления, даже если эта мысль в значительной степени неявна, а ее синтез неполон. Соответственно, я не извиняюсь за то, что беру в качестве своей темы нашу нынешнюю потребность в объединяющем толковании и конструктивном синтезе. Сегодня эта потребность еще больше, чем во времена моего деда. Отчасти это связано с ростом специализации, отчасти с увеличением объема знаний, а отчасти с разрушением фонового единства, которым все еще обладала мысль XIX века.
Специализация привела к накоплению огромного количества новых знаний; но также и парадоксальным результатом, заключающимся в том, что большая часть этого знания отрезала себя от какого-либо центрального общего пула и от взаимно обогащающих контактов с другими течениями мысли. Некоторые отрасли науки и образования демонстрируют тенденции к изоляционизму и автаркической самодостаточности, странным образом схожие с теми, которые проявляют различные национальные государства в своих экономических и культурных делах. Это нашло свое отражение в образовании, в частности, в компарментализации предметов обучения в наших университетах. Где бы и как бы они ни проявлялись, эти тенденции действуют таким образом, что стерилизуют огромные объемы знаний и препятствуют росту общей традиции и общей основы для человеческой деятельности.
Далее следует увеличение простого объема доступных фактических знаний. Это было просто потрясающе. Мы имеем некоторое представление о количественных изменениях в других областях. Таким образом, рост площади Большого Лондона с 1914 года примерно такой же, как и его рост в период между римскими временами и этой датой: демографы говорят нам, что чистый прирост населения мира с тех пор, как Т. Г. Гексли начал свою профессиональную карьеру, примерно такой же, как и общий прирост населения за весь период существования человека на земле до этого времени. Однако, насколько мне известно, никто не пытался сделать подобную оценку увеличения числа фактов в мире за тот же период. Если бы они это сделали, я ожидаю, что результат был бы еще более ошеломляющим. На равнинах человеческого невежества нагромождены горы фактов — фактов экономических и социальных, фактов исторических и физических, астрономических и археологических, геологических и искусствоведческих, сельскохозяйственных, химических, биологических, географических, психологических. В результате получается избыток сырья. Огромные груды фактов лежат повсюду неиспользованными или используются лишь случайно или частично.
Конечно, также наблюдается значительный рост интерпретативных теорий и принципов во всех отдельных отраслях науки и обучения. Но это не всегда поспевало за увеличением количества фактов; и, кроме того, едва ли была предпринята попытка синтеза специализированных теорий отдельных дисциплин в общей интерпретации или даже в общем синоптическом взгляде. Наши старые бутылки лопаются или уже лопнули: нам нужны новые контейнеры для новых мощных винтажей, которые сейчас варятся.
В каком-то смысле третий фактор нынешней ситуации – утрата общего мышления – является самым серьезным. Во времена моего деда еще существовало некое единство подходов. Авторитаризм потерпел сокрушительное поражение в интеллектуальной битве. Его поражение оставило поле деятельности в руках широко либеральной философии, основанной на предположении, что научный метод универсально применим и наука по своей сути благотворна, на сущностно оптимистической концепции человеческой природы, на вере в необходимую обоснованность индивидуальной свободы, какой она казалась либерализму XIX века, и на полубессознательной вере в цивилизацию и ее более или менее неизбежный прогресс.
Сегодня это единство исчезло. Мы на собственном опыте узнали, на какие искажения способны цивилизованные человеческие существа, до каких глубин может грешить наша хваленая человеческая природа. Мы стали свидетелями огромного отката назад на пути к тому прогрессу, который мог бы существовать. В некоторых кругах на науку стали смотреть как на врага. Сам научный метод иногда приводит к неопределенности и кажущейся иррациональности. Психоанализ часто неверно интерпретируется как подразумевающий обесценивание разума. Появились совершенно новые теории о человеке в обществе, такие как фашизм, нацизм и марксистский коммунизм, которые кажутся непримиримыми друг с другом и с любым видом западного либерализма. Само предположение о возможности единства находится под угрозой исчезновения.
Я бы даже сказал, что отсутствие общей системы координат, отсутствие какого-либо объединяющего набора концепций и принципов является в настоящее время если не главной болезнью в мире, то, по крайней мере, её самым серьезным симптомом. Это особенно очевидно и особенно серьезно в западном мире. Мы, жители Запада, стоим перед вполне реальной дилеммой. Мы видим фрагментацию западной мысли на ряд противоречивых и в значительной степени непримиримых течений — науку, римский католицизм, государство всеобщего благоденствия или справедливую сделку, большой бизнес, культ простого человека и другие — вместо того, чтобы синтезировать ее в гармоничную картину и сконденсировать в общую точку зрения; и мы противопоставляем это очевидной и мощной привлекательности последовательной точки зрения, которую дает коммунизм на Востоке. Но затем мы вспомним, что марксистский коммунизм — это авторитарная ортодоксальность, применение которой уже привело ко многим нежелательным результатам — социальным, политическим и интеллектуальным — и чье продолжение, вероятно, будет столь же катастрофичным для него самого, как и любой другой принудительный авторитаризм в прошлом.
Таким образом, мы оказываемся перед очевидной дилеммой, когда нам приходится выбирать между безрезультатным хаосом мысли, с одной стороны, и подавлением свободы мысли, с другой.
Но положение, каким бы тяжелым оно ни было, определенно не безнадежно. С одной стороны, цивилизация пережила столь же серьезные кризисы в прошлом, человеческий разум разрешил противоречия равной величины. С другой стороны, дилемма между хаосом и авторитаризмом очевидна. Возможно добровольное согласие, согласие путем убеждения, без какого-либо иного принуждения, кроме принуждения действительности: высшая свобода состоит в том, чтобы понимать и добровольно принимать принуждение фактов. И нынешняя ситуация является новой, в которой новые факты и новые знания доступны в новых областях в беспрецедентных масштабах и могут быть дистиллированы, чтобы дать нам истину, которая только и может освободить нас.
Панацеи от такой ситуации не существует. Но я предполагаю, что если мы посмотрим на эту позицию объективно, как на проблему прикладной антропологии, и научно в свете всех соответствующих знаний и доступных методов, мы сможем найти какой-то путь к ответу.
Обратите внимание, что я указываю "в свете всех имеющихся соответствующих знаний". Ибо, что бы ни говорили враги науки, они не могут затушевать тот факт, что она произвела неуклонно растущий объем устоявшихся знаний, которыми мы пренебрегаем на свой страх и риск. Уже невозможно обеспечить веру в априорные или мифологические предположения о природе или происхождении человека, так же как невозможно верить в природу и происхождение болезней. Человек – организм, хотя и очень своеобразный, и его история – это продолжение биологической эволюции, хотя и новыми методами. Мы можем исследовать и описывать свойства и потенциальные возможности развивающегося человека, как мы делаем это с другими природными явлениями, и можем эмпирически изучать ход эволюции, как биологической, так и человеческой, как целостный процесс.
Напрашивается вывод о том, что важнейшей, если не самой насущной задачей нашего времени является разработка нового набора интеграционных, директивных и передающих механизмов для человеческих обществ и для их преемственности из поколения в поколение. Они должны включать в себя системы, в которых общество в целом может обмениваться информацией, общей верой и верой, а также общей деятельностью. Такие общие термины имеют различное значение для разных людей, но я надеюсь, что по мере того, как я буду продолжать, выяснится, в каком смысле я их использую. Между тем, я лишь скажу, что среди второстепенных, но насущных потребностей сегодняшнего дня есть семантическая потребность в удовлетворительной и согласованной терминологии, как для научных целей, так и для общего использования, в области – я собирался сказать социологии, а затем истории, а затем социальной психологии, а затем политологии, но опять же эти термины неадекватны – во всей области человеческих отношений, включая социальную антропологию.
Прежде всего, словосочетание «интегративные (или объединяющие) механизмы» часто можно использовать и для обозначения механизмов передачи. Это не верно на биологическом уровне, где интегративные механизмы, такие как нервная и эндокринная системы, совершенно отличны от трансмиссивных механизмов генного комплекса в хромосомах. Но на человеческом уровне части интегративного механизма объединяют людей как во времени, так и в пространстве, связывая поколения воедино и обеспечивая непрерывность всего коллективного существования, которое не сосредоточено только на настоящем.
Любой такой механизм должен иметь свою общую систему идей, свой ритуал и свою мораль действия, свою эмоциональную движущую силу. Я бы использовал слово «религия» для обозначения такой системы, поскольку это единственное слово, которое включает в себя эти три коннотации, но, к сожалению, его использование стало настолько ограничено одним конкретным типом унитивной системы, что оно бесполезно в качестве общего термина. В качестве альтернативы есть слово идеология. Не говоря уже о ее уродливых ассоциациях с системами идей, которые, как мы знаем, являются навязанными и считаем ложными, оно имеет недостаток, заключающийся в том, что оно подразумевает только познавательные (когнитивные) элементы системы, в то время как интегративная система, как орган общества, всегда должна включать в себя эмоции, действия, выражение и волю, а также рациональное мышление (или в сочетании с ним). На самом деле, однако, системы, к которым обычно применяется термин «идеология» – фашизм, национал-социализм и коммунизм – содержали не когнитивные элементы, и я буду использовать его, хотя иногда более полезной будет система убеждений (belief-system), а иногда и система интерпретации (interpretative system). Но хотя терминология важна, обсуждение ее здесь было бы утомительным и бесполезным. Я должен надеяться, что мои термины определят себя как ambulando по мере того, как я буду двигаться дальше.
Позвольте мне с самого начала отметить, что вера и верование (belief and faith), хотя по своей природе они включают в себя нерациональный элемент, не обязательно должны быть ни иррациональными, ни антирациональными, ни антинаучными, ни антинаучными. Они вполне могут быть согласованы с разумом и научно установленными фактами, и любая система убеждений, которая будет иметь ценность в сегодняшнем мире, должна быть согласована с разумом и наукой, потому что рациональность и научное знание являются важной частью этого мира. А это значит, далее, что она не должна быть догматической: чтобы быть согласованной с наукой, она должна отказаться от полноты своей достоверности, а вместе с тем и от своей собственной неизменности. Большие слова с заглавными буквами, такие как Абсолют и Вечный, должны быть изгнаны из её лексикона.
Это всего лишь грубый способ сказать то, что должно быть самоочевидным, но обычно игнорируется или даже отрицается, что идеология или система убеждений обусловлена текущей реальностью; что она должна соответствовать фактам природы и установленным знаниям, а также должна быть гибкой и способной к адаптивным изменениям и развитию.
На современном этапе социальной эволюции современная реальность включает в себя научные идеи в той же мере, в какой она включает в себя политическую структуру или технологический потенциал. Идеология и система верований народов, которые могли предположить, что смерть никогда не бывает вызвана естественными причинами, которые не знали причины грома и не знали, почему солнце «восходит» и «заходит», сильно отличались (и в некоторых случаях до сих пор остаются!) от наших.
Иногда научные открытия оказывали очевидное и центральное влияние на идеологию. Факты астрономии, например, не только сделали невозможным веру в некоторые аспекты теологии, но и вызвали чувство человеческой ничтожности, которое по-разному повлияло на общий взгляд — в последнее время, после прежнего неуместного почитания естественного закона и предположения, что он был эдиктом божественного законодателя – вело либо к пессимизму, либо чувству чуждости вселенной в целом, либо, в ответ на это, к интеллектуальному и духовному изоляционизму, или к чрезмерному настаивание экзистенциалистов на индивидуальном человеческом «я».
Я полагаю, что к тому времени, когда их (научных открытий) последствия будут должным образом поняты, открытие эволюции обречено оказать более революционное воздействие на идеологию, чем любое другое научное открытие, сделанное до сих пор. Эффект также будет менее удручающим и более конструктивным, чем эффект астрономического открытия. Ибо эволюция наводит мосты (устраняет разрывы) между человеком и животным, между умственным и материальным, между органическим и неорганическим. Эволюция разрушает существовавший у человека изоляционизм и ставит человека перед фактом его связи – и очень важной связи – с космосом. Это наиболее мощная, интегрирующая концепция, насильственно и неизбежно объединяющая туманности и человеческие эмоции, жизнь и ее окружение, религию и материальную природу в единое целое. Факты эволюции, будучи ясно восприняты, указывают на то, какое положение мы, люди, должны занимать, и какую функцию мы призваны выполнять во Вселенной. «Стой там, – говорят они, – и делай то-то и то-то». Если мы пренебрегаем тем, что они приказывают, мы не только делаем это на свой страх и риск, но и виновны в пренебрежении нашим космическим долгом.

(Заметим, что в настоящее время (февраль 2025 года) к системам «идеологий» – фашизму, национал-социализму и коммунизму – вполне можно отнести и либерализм левого извода (woke, wokeism, progressive, progressist). См, например:

То, что совершили либералы – гигантский социальный эксперимент, пострашнее нацизма и коммунизма. И ведь это не просто шайка маньяков и извращенцев, педофилов и шизофреников. Это целая идеология, доведшая до абсурда свой главный принцип – доведение индивидуализма до освобождения ото всех форм коллективной идентичности.
Либерализм следует признать идеологией преступной и экстремистской. Он ответственен за террор, войны, перевороты, геноцид, спланированную ложь интернациональных СМИ, за цветные революции, убийства, и что самое чудовищное – за массовое насилие и психический надлом сотен тысяч, а то и миллионов детей, получивших неизлечимую травму – тела и сознания.
Все три западные политические идеологии Нового времени сейчас необходимо признать преступными, иначе мы снова и снова как в дурном сне будем блуждать в трех соснах, переходя от одной криминальной системы к другой. Не исключено, что Запад, отшатнувшийся от либерализма и ненавидящий коммунизм, снова соблазнится национализмом – причем в самых неприглядных его версиях. Это запустит порочный круг по новой. Важно его разомкнуть и выйти за его пределы.
Трибунал над либерализмом и либералами не должен отбросить нас снова к фашизму или коммунизму. Все три идеологии преступны, провальны и бесчеловечны. Ведь в них нет Бога, нет Христа, нет любви, нет души, нет народа как субъекта истории. Нет острого проживания аутентичного бытия. Нет Dasein. Все они атеистичны, материалистичны, отчуждены. Они так и задумывались, как то, что заменит собой религию. Сама такая идея уже порочна. Это уже извращение, преступление и начало конца.
(А.Г. Дугин (Agdchan), 08.02.2025)

Таким образом, под лозунгами свободы и рационализма, научно обоснованного устройства мира на Западе в начале 21 века расцвел левый либерализм (вокизм, wokeism). А в России под этими же лозунгами в 1917 году – коммунизм, а в начале 90-х 20 века – либерализм (обычный, не левый). Да, в старых системах были недостатки, но и новые оказались с большими изъянами. Получается по принципу "тут лечим – там калечим". Неправильное пробуждение (освобождение) приводит к плачевным результатам.)

У меня нет здесь места для подробного изложения фактов эволюции. То, что кажется относящимся к моей настоящей цели, может быть сжато в несколько предложений, но предложений, чреватых последствиями.
Итак, прежде всего, реальность – в смысле космоса, частью которого мы являемся, поскольку мы знаем о нем, – реальность есть процесс, и этот процесс есть эволюция. Биологическая эволюция, развитие различных форм животной и растительной жизни на этой планете, является одним из маленьких, но важных аспектов этого универсального процесса. Процесс эволюции в том виде, в котором мы его знаем сегодня, существует на трех различных уровнях – неорганическом, или космическом, биологическом, или органическом, и человеческом, или психосоциальном.
Космическая эволюция означает процесс изменения звезд и туманностей, неорганических составляющих космоса в той мере, в какой они не подвержены воздействию других фаз эволюции. Они составляют огромную массу целого; но их изменения происходят медленно, почти за пределами воображения, а достигнутая сложность организации почти бесконечно ниже той, которую создает органическая эволюция у любого знакомого животного.
То тут, то там в этой тянущейся и, по-видимому, бессмысленной драме безжизненной материи появляются пятна, в которых становятся возможными более сложные организации материи, иногда действительно способные к самокопированию и потому живые. Астрономы говорят нам, что мы можем ожидать, что по крайней мере несколько сотен таких театров жизни возникли в нашей собственной галактике, но мы знаем только об одном – о нашей собственной Земле.
Живая материя не всегда в точности копирует саму себя. Из основного факта самокопирования и вторичного факта неточного копирования или мутации автоматически вытекает естественный отбор; а естественный отбор является гораздо более быстрым средством изменения, чем что-либо доступное на неорганическом уровне. В результате своей деятельности в течение двух миллиардов лет или около того он фактически породил организации, которые мы называем высшими животными, которые, если бы они не были так знакомы, поразили бы нас почти невозможной сложностью и тонкостью своего строения. Собака была бы чудом, если бы это не был просто наш знакомый Принц или Тоби.
Еще более удивительно то, что он создал как умственную, так и физическую организацию. Изучая бактерии или амебы, медуз или зеленые растения, мы не имеем права заключить, что они обладают умственными свойствами, но в случае с обезьяной, кошкой или птицей мы не можем избежать этого заключения. Их ум, конечно, сильно отличается от нашего, но умом они, безусловно, обладают.
Наконец, можно обнаружить тенденцию в биологической эволюции, которая заслуживает того, чтобы называться прогрессом. Эволюционный прогресс можно определить как совершенствование организации жизнедеятельности, позволяющее усилить контроль над окружающей средой и независимость от изменений в окружающей среде, а также способность продолжать эволюцию дальше в том же общем прогрессивном направлении. Она также включает в себя увеличение внутренней гармонии и индивидуации – степени организации живой материи в четко выраженных и хорошо интегрированных индивидуумов, – увеличение диапазона знаний (или, точнее, эффектов окружающей среды, которые может обнаружить жизнь) и, наконец, увеличение сознания, усиление ментальных свойств организмов. Биологический прогресс имел бы место как объективный факт, даже если бы человека никогда не существовало.
В конце концов поток эволюционного прогресса миновал вторую критическую точку, и был достигнут новый уровень эволюции. У одного из миллиона или около того видов животных разум развился до такой стадии, на которой он наделил своего владельца способностью к истинной речи и концептуальному мышлению. В результате получился человек. Таким образом, был введен новый метод эволюционных изменений – кумулятивное изменение поведения и достижений социальной группы за счет ментально передаваемой традиции, а не изменение возможностей индивидов за счет физически передаваемых систем нуклеопротеинов. И это опять-таки чрезвычайно ускорило темп эволюционного процесса.
Существует полная преемственность между тремя фазами или уровнями, но все же между каждой из них и следующей есть критическая точка, после которой процесс меняет свой характер. Эволюция на человеческом уровне, хотя и функционировала в течение мельчайшей доли геологического времени, уже дала совершенно экстраординарные результаты, которые невозможно даже представить на биологическом уровне – например, «Божественную комедию» Данте, управляемые ракеты, «Гернику» Пикассо, теорию относительности Эйнштейна, ритуальный каннибализм, Парфенон, Римско-католическую церковь, фильмы Marx Brothers, современные текстильные фабрики, Бельзен (концлагерь) и мистические переживания буддийских святых. Самое необычное в принципе, это то, что она породила ценности. Никто не может доказать, что ценности играют роль в процессе биологической эволюции, но никто не может отрицать, что они играют роль в человеческих делах. В низших организмах единственным конечным критерием является выживание, но в человеке некоторые переживания и действия, некоторые объекты и идеи ценятся сами по себе.
Идеологически наиболее важным фактом эволюции является то, что человеческий вид в настоящее время является острием эволюционного процесса на Земле, единственной частью материала, из которого состоит наша планета, способной к дальнейшему прогрессу. Люди являются единственными доверенными лицами, агентами, представителями, воплощениями или инструментами – каждое слово имеет свои достоинства и недостатки – в единственном процессе прогрессивной эволюции, с которым мы имеем непосредственное дело.
Человек, по сути, является микрокосмом, но в несколько ином смысле, чем в прежние века. Он, так сказать, является квинтэссенцией Вселенной в целом, макрокосма. Картина, которую он конструирует о Вселенной, включая, конечно, и самого себя, как бы искажена и полна пробелов она ни была, является единственным существующим на Земле представлением макрокосма как единого целого. И те новшества, которые он создает в истории, какими бы грубыми и неверно направленными ни были некоторые из них, представляют собой единственное крупномасштабное достижение эволюционного процесса, все еще действующего на нашей планете. Таким образом, существует новый категорический императив, который обрел форму и голос из фактов постдарвинистской науки и гуманитарных исследований, а именно, что судьба человека, его долг и привилегия в едином лице состоит в том, чтобы продолжать в его собственной личности продвижение космического процесса эволюции.
В этом есть тайна: кто может предсказать возможности будущих достижений человека, когда мы только сейчас начинаем понимать его нынешние свойства и свойства его природной среды? Есть мораль: если высшее благо не количественное, а качественное, то рост населения в какой-то момент становится угрозой, и всякое принципиальное противодействие контролю над рождаемостью становится аморальным; Если совокупное знание является необходимой основой для успеха в решении жизненных проблем и ее улучшении, то догма представляет собой угрозу, и всякое притязание на исключительное владение истиной или на подавление свободного исследования аморально; если наша судьба состоит в том, чтобы продолжать эту таинственную игру космических изменений на протяжении тысячелетий, то недальновидная эксплуатация ресурсов аморальна; и так далее.
Есть вера и надежда – да, разумная вера и умеренная надежда, но от этого они не менее ценны. Есть любовь, потому что без любви того или иного рода — любви к красоте, любви к святости, любви к жизни и ее возможностям, любви к другим людям, любви к знанию – мы никогда не достигаем ничего созидательного. И прежде всего, есть участие – чувство, что мы являемся участниками вместе со всем космосом в его и нашем невероятном приключении, гораздо более странном, чем всё, что мы могли бы представить себе в своей голове.

Некоторые из вас, возможно, подумали, что вместо того, чтобы выступить с научным докладом, я предался полету фантазии. Это полет, но не просто фантазия. Это моя маленькая личная попытка принять участие в полете ума в новые сферы нашей космической среды. Мы развили крылья для таких полетов в форме дисциплинированного научного воображения. Поддержка этих крыльев обеспечивается знаниями, созданными человеческой наукой и обучением: насколько простирается эта поддерживающая атмосфера, настолько далеко наши крылья могут завести нас в наших исследованиях.
Тем не менее, настало время вернуться поближе к дому, чтобы спросить, какую роль на самом деле играли идеологии и интегративные системы убеждений в различных типах человеческого общества, и какую роль сыграли наука и новое знание в создании и изменении самих идеологий и интегративных систем. Только так мы сможем начать рассматривать проблему использования наших новых знаний об эволюции, о том, как одомашнить их, так сказать, и заставить их выполнять социальную функцию.
Таким образом, прежде всего, биолог, естественно, видит ход человеческой эволюции как дифференциацию и развитие частей мирового вещества, организованных в группы – не в форме скрещивающихся единиц или видов до-человеческой эволюции, а в психосоциальные группы – «интер-мыслящие единицы» (inter-thinking units), по захватывающему выражению Г. Г. Симпсона, американского палеонтолога, или в «человеческие коллективы», как их часто называют марксисты. Подобно тому, как основным методом биологической эволюции является приспособление посредством естественного отбора механизма биологической наследственности, способного воспроизводить себя и любые жизнеспособные изменения, которые могут в нем происходить, так и основным методом эволюции человека является приспособление посредством психосоциального отбора к механизму культурной наследственности. включающему в себя совокупную передачу традиции.
Механизм биологической наследственности может быть проанализирован в чисто материальных терминах; То же самое можно сказать и о большинстве механизмов естественного отбора, хотя у высших животных могут участвовать нематериальные (психологические) свойства, как в эволюции цветов и узоров, обладающих приспособительной функцией. Но механизм социальной и культурной наследственности не может быть так проанализирован. То, что передается, всегда имеет умственную и психологическую составляющую, актуальную или потенциальную. Даже там, где то, что передается обществом, на первый взгляд кажется чисто материальным, есть и психологическая составляющая. В случае с деньгами, например, должно быть понимание использования токенов для обмена, должно быть соглашение об использовании той или иной валюты: иначе мы не сможем ее передать.
Иногда психологическая функция, которую выполняет передача объекта или события, совершенно отличается от той, которую они имели изначально. Ценность для нас записи, скажем, о том, как мальчик ходил в школу в Шумере 4000 лет назад, в значительной степени заключается в том, что она дает нам ощущение непрерывности человеческой истории и постоянного сходства человеческой природы – «humani nihil a me alienum puto» (ничто человеческое мне не чуждо), напоминает нам такой документ. Ритуальный предмет, такой как бычий ревун (древний ритуальный музыкальный инструмент), может не иметь эстетической ценности и, возможно, полностью утратил действующее магическое значение, которому он обязан своей первоначальной функцией, но он может выполнять психологическую функцию, помогая нам в понимании нашего человеческого прошлого.
Однако часто то, что передается, предполагается продолжает выполнять ту же психологическую функцию – флаг, например, или теологическая система, социальный ритуал, идея. Я говорю «предполагается», потому что ритуал может окаменеть, идея может стать неактуальной в новых условиях, теологическая система может быть искажена.
Но ментальные компоненты всегда присутствуют. Более того, они не могут быть отделены от материальных компонентов. Человек – это не ум плюс тело, а единый сознательный организм, ум-тело (mind-body). Таким образом, органическая связность и непрерывность общества или коллектива обеспечивается существованием чего-то, что передается, и это нечто всегда включает в себя как разум, так и материю. Иногда, как и в случае с идеей, умственный аспект является доминирующим; но даже там он не может быть передан иначе, как с помощью материальных звуковых волн или видимых отметок на бумаге. В других случаях то, что передается, определяется разумом, или формируется им, или, по крайней мере, обусловлено им. Только благодаря психологическому участию того или иного рода отдельные человеческие жизни связаны друг с другом через пространство и время. Разум строит лодку, в которой социальная единица плывет во времени, и только используя психологические компоненты передачи, социальная единица может обрести какое-либо органическое единство.
Нельзя также сказать, что один из компонентов социальной реальности является подчиненным или второстепенным по отношению к другому. Идеалист и теолог утверждают, что дух имеет первенство. Это приводило в прошлом к различным ошибкам и печальным результатам. Однако сегодня, в наш век физической науки и диалектического материализма, опасен противоположный взгляд. Конечным результатом марксизма, например, какими бы изворотливыми ни были его философы, является создание представления о том, что всё, что действительно имеет значение, — это материальные условия и социальные механизмы, и что эмоции и идеологии, науки и искусства, как бы они ни были необходимы обществу, являются автоматическими или эпифеноменальными вторичными продуктами.
Современные триумфы физической науки привели к тому, что науке вообще придается слишком большое значение по сравнению с другими видами человеческой деятельности. Кроме того, наука имеет тенденцию отождествляться с физикой и химией, экспериментом и количественным измерением, так что качеством и ценностью, не поддающимися такому подходу, стали пренебрегать; наше мышление разделено на так называемое научное, или количественное, и ненаучное, или качественное. Сама психология пыталась достичь научной респектабельности путем количественной оценки, в результате чего большая часть ума ускользает от ее внимания.
Хотя очевидно, что многие идеи являются лишь рационализациями, что многие убеждения вторичны по отношению к материальным и социальным условиям и были порождены ими, все же иногда невозможно отдать предпочтение ни одному из этих аспектов; а в других случаях существование убеждений, какими бы порожденными они ни были, оказывает решающее влияние на материальные и социальные условия – на психические состояния (mental conditions) или даже определяет форму материала.
Очевидным примером является вера ацтеков в то, что человеческие жертвоприношения были необходимы, чтобы умиротворить бога солнца и гарантировать то, что солнце продолжает восходить каждый день. Это привело к церемониальному убийству сотен тысяч человеческих существ, что сделало необходимым постоянное ведение войны для того, чтобы обеспечить жертвы; и таким образом, отчуждение соседних народов, стало одной из главных причин поражения ацтеков от испанцев.
Или же вера египтян в то, что продолжение существования в загробной жизни возможно только при регулярном снабжении пищей и другими подношениями, к созданию и наделению полномочиями жрецов-погребальщиков, что в конечном итоге привело к тому, что очень большая территория земли и ресурсов страны попала в руки жрецов и лишилась более эффективных методов эксплуатации, принятых царями. Плата за мессы за души умерших имела такой же эффект в средневековом христианском мире, и каждый школьник знает, каковы были материальные результаты человеческих представлений об индульгенциях.
Другой пример экономического результата веры можно увидеть в Индии, где вера в святость коров оказала плачевное воздействие на всю сельскохозяйственную экономику.
Вера в духовную действенность паломничества к священным местам и святым местам привела к очень обширным материальным эффектам. На ум приходят Кентербери и Компостелла, Мекка и Иерусалим, Бенарес (Индия), столп Симеона Столпника; и любой, кто посещал Италию в Святой год (событие в католической традиции, проводимое раз в 25 лет), может засвидетельствовать скопление народа.
Единственно возможные выводы из фактов эволюции состоят в том, что психические и психологические события также являются материальными событиями, но переживаются изнутри, а не изучаются извне; что умственные свойства (mental properties) жизни – знание, чувство, желание – в общем и целом способствуют биологическому успеху, поскольку они усилились в ходе эволюции; и что у высших животных и особенно у человека были разработаны методы расширения диапазона и действенной ценности ума за пределы индивидуума путем установления причинных цепочек от ума к уму, от ментального (умственного) события к ментальному событию посредством различных материальных выражений или символов. Жесты, позывные и крики, мимика являются примитивными средствами умственного общения, но в человеческом обществе, благодаря новым свойствам нашего сознания, символы, как произвольные (случайные), так и иные (то есть разной степени условности), и, наконец, язык и произведения искусства, могут служить проводником между умом и умом, так что формы духа, так же как и формы материи, становятся способными воспроизводить и передавать себя.
Теоретически мы можем представить себе существование мозга как автомата, столь же эффективного и лишенного умственного опыта, как современная вычислительная машина. Однако по причинам, находящимся за пределами нашего понимания, биологическая полезность мозга высокого порядка, по-видимому, зависит от того, обладает ли он как умственными, так и материальными свойствами – например, способностью к восприятию, а также к физической передаче и регистрации сенсорных символов, к эмоциям, а также к приведению в действие нашего органического механизма при подготовке к тому или иному типу действий. Если бы это было не так, мы можем быть уверены, что психические функции не развились бы, так как естественный отбор является единственным или главным фактором биологической эволюции и он не способен производить ничего, кроме как на основе своей биологической полезности.
Однако, как только новая часть биологического механизма была разработана, она часто оказывается имеющей различные вторичные последствия или возможности, которые не имеют ничего общего с ее первичной биологической полезностью – корреляты или следствия, в отличие от первичных (и возникающих) свойств. Это особенно верно в отношении ума. Как только развилась способность к концептуальному мышлению и, следовательно, к абстракции, логика, математика и естественные науки появились потенциально (in potential), однако для каждого шага к их актуализации требовалось много усилий; и как только было развито то, что я могу назвать синоптической способностью, объединяющей способностью, с помощью которой текущие ощущения, восприятия, эмоции, воспоминания, образы, умозаключения, ментальные конструкции и многое другое могут быть сведены воедино в едином ментальном опыте или акте сознания, открылись почти бесконечные творческие возможности – в понимании, искусстве, воображении и морали.
С этим для нас становятся очевидными новые и проясняющие картины (pictures) мирового процесса. Заметьте, что я говорю «картины»: не интерпретации и тем более не объяснения, а картины, которые в мгновение ока раскрывают то, что ранее не было заметно. Биологическая эволюция рассматривается как проявление почти бесконечно невероятных и разнообразных возможностей самовоспроизводящегося мирового материала. Эволюция человека, включая человеческую историю, рассматривается как проявление потенциальных возможностей ума, когда он также стал самовоспроизводящимся посредством кумулятивной традиции. Мы не имеем права утверждать, как некоторые философы и многие теологи, что человеческая история порождается или направляется каким-то внешним разумом или абсолютным духом, но мы не можем не сказать, что в одном очень важном аспекте она есть ум или дух. Это означает не идеалистическую позицию, а подлинно монистическую, унитарный натурализм. Ум и материя в человеческих делах, как и в человеческих телах, всегда объединены как два аспекта или грани единой реальности.
В сфере человеческого ума, как и в сфере тела животного, большая часть разнообразия невероятна и фантастична до крайности; и опять же, среди этого разнообразия выделяется тот важный факт, что с течением времени открываются новые уровни достижений, реализуются новые и более высокие потенциальные возможности. Но это только одна сторона картины. Реализация возможностей ума происходит только вопреки огромному сопротивлению. Следует учитывать инерцию и упрямство неживой материи, поскольку только в материи и через нее ум может реализовать себя. Существует неосознанная, но эффективная враждебность со стороны других живых организмов, особенно вредителей и возбудителей болезней. Существует биологическая основа ума, самовоспроизводящаяся материя наших тел, со своим собственным импульсом спроса на пищу и перепроизводства населения до тех пор, пока количество не начнет тормозить качество. Существует инерция социальных институтов, которые развивались в соответствии с одной фазой развития человечества, но закрепились и кристаллизовались таким образом, чтобы противостоять следующему импульсу движения вперед. И еще есть разочарование и пустая трата времени, порождаемые конфликтом – конфликтом не только между отдельными людьми и группами, но и внутри самого ума, как внутри индивидуальных умов, так и внутри общего фонда ума и его продуктов, принадлежащих находящемуся в развитии обществу.