Теперь я должен рассказать о некоторых последствиях и приложениях любого такого единого подхода к проблеме человеческой судьбы. Во-первых, мы должны научиться принимать единый и эволюционный способ мышления, с точки зрения общей закономерности и непрерывного процесса.
Это означает использование интуиции и воображения – целостного понимания истины и общего значения, воображения о новых возможностях и последствиях новых фактов и идей – а также аналитических процессов разума. Конечно, они должны использоваться в сочетании с аналитическим разумом и трудоемким процессом проверки реальности. Мы должны научиться относиться к интеллектуальному анализу и научной объективности не как к единственному или основному, но даже не как к отдельному методу мышления, а как к средству улучшения интуитивного понимания и оценки и их (последующего) практического применения.
Это непросто. Это новая техника, новый тип навыка, которому мы должны научиться, как математическим навыкам, или катанию на лыжах, или игре на пианино. Эта учеба требует времени и усилий и неизбежно встретит сопротивление не только со стороны корыстных интересов других способов мышления, но и со стороны нашей природной лени и наших существующих умственных привычек и устоявшихся организаций мышления. Но, как и другие навыки, это модель деятельности, будучи приобретенной, может быть применена в самых разных ситуациях, и способность, свободное проявление которой дает новые источники удовлетворения.
На протяжении всей жизни мы сталкиваемся с необходимостью систематизировать наш опыт и наше мышление. Это иллюстрируется тем, как мы организуем наше восприятие и наши концепции. Необходимость здесь состоит в том, чтобы организовать первичный хаос чувственных данных, с которыми сталкиваются наши детские умы, в первую степень порядка. Когда мы говорим, что воспринимаем объект, мы подразумеваем, что интуитивно распознали конкретный пример некоторой общей конфигурации чувственных данных, которые мы бессознательно научились связывать в наших прошлых жизнях в единую общую схему. С одной точки зрения, воспринимаемый объект, таким образом, представляет собой совокупность предположений, что можно продемонстрировать с помощью экспериментов с иллюзиями.
Но предположения также являются предсказаниями в том смысле, что они имеют всевозможное потенциальное значение для нашего будущего. Например, мы бессознательно предсказываем о тяжелом твердом предмете, что он потребует усилий для обращения и может причинить нам механические травмы; огня, чтобы он может сжечь нас; еды, что она будет приятной на вкус.
Понятия – это организация мышления, включающая в себя обобщенность. К ним мы также часто вкладываем предположения, например, предположение, что непосредственная отделимость и временная устойчивость того, что мы называем объектами или вещами, являются для них абсолютными, постоянными и существенными; и, следовательно, что абстрактные понятия, такие как добро или истина, также являются постоянными и абсолютными сущностями или качествами. Исторически сложилось так, что человек, по-видимому, обобщал свои понятия обособленности и постоянства до того, как почувствовал необходимость обобщить понятия целостности или единства в структурированных отношениях, а также понятия процесса или упорядоченного изменения в развитии.
Потребность в этом новом механизме организации нашего опыта только сейчас становится полностью очевидной. Наконец-то мы раскрыли, что реальность, с которой нам приходится иметь дело, – это иерархия структурированных процессов. Теперь мы должны научиться распознавать единичные процессы так же, как мы ранее научились распознавать единичные объекты, понимать их характеры, как мы научились понимать свойства объектов; при этом мы научимся понимать закономерности развития, которые по своей природе возможны для них, и делать правильные предположения или прогнозы относительно их последствий.
Принцип причинности и формулировка закономерностей в виде научных законов представляют, как я полагаю, высшие достижения аналитического и статического метода. Сегодня нам нужно не упразднить их, а превзойти их. Это можно сделать путем правильной формулировки принципов реляционного приспособления и порядка в терминах внутренних модусов и форм развития.
Теперь о некоторых последствиях любых таких (подобных) формулировок. Я начну с одного, относящегося к психиатрии. В недавнем прошлом наметилась тенденция преуменьшать значение разума, интерпретируя его главным образом как рационализацию, и рассматривать организацию мышления как вторичный продукт нашей инстинктивной и эмоциональной жизни. Таким образом, любое разделение (противоречие, split) мышления, которое мы можем проявлять, имеет тенденцию рассматриваться как результат, симптом базовой (глубинной) личностной диссоциации (разобщения, dissociation) или первичного конфликта в сочетании с социальной напряженностью и культурными разделениями (split). Однако это оказывается неверным: действительно, сама эта тенденция является результатом того, что наше мышление является неинтегрированным.
Мы на Западе растем в системе мышления, которая навязывает свою собственную диссоциацию к единой реальности вещей. Сама организация нашего языка и все наши привычные способы мышления искусственно разделяют реальное и идеальное, объект и субъект, количество и качество, материальное и духовное, правильное и неправильное, добро и зло, «мы» своей группы и «они» чужой, индивидуум и общество, интуитивное восприятие и интеллектуальный анализ. Как мы можем ожидать, что люди вырастут целыми в мире, который предстает перед ними уже разделенным организацией мышления и когда главный инструмент, который мы даем им в образовании, – это инструмент для разделки реальности на отдельные части? Это правда, что искусство – это метод для того, чтобы снова собрать некоторые кусочки вместе, иногда даже для представления ситуаций как целое без предварительного разделения; но верно и то, что вся тенденция современного Запада заключалась в том, чтобы низвести искусство до более низкого положения по сравнению с аналитической наукой.
Конечно, я не хочу сказать, что мы должны впасть в противоположную крайность и сказать, что либо разделение личности, либо социальная напряженность являются лишь симптомом или результатом разделения мышления. Это означало бы увековечить ту же основную ошибку, просто перевернув ее с ног на голову. Нет, мы должны научиться мыслить унитарными категориями. Тогда мы будем рассматривать мышление как элемент всей совокупности человеческой жизни и социальных преобразований, неизбежно связанный с другими элементами этого процесса и реагирующий с ними, – элемент, организация которого отчасти определяется остальным, но который также помогает определить целое. Для унитарного мышления ничто не является просто причиной или только следствием, ничто не является исключительно симптомом или исключительно детерминантой; все взаимосвязано друг с другом во взаимном взаимодействии, создавая характерный паттерн развития.
Шаблонно-процессный (образцово-процессуальный, pattern-process) тип мышления неизбежно заменяет идею целостности чем-либо вроде конечной цели или статического абсолюта, а идею гармонии – идеальным совершенством.. Возможно, не будет лишним напомнить, что этимологически само слово «здоровье» означает «целостность» (word "health" means "wholeness").
Делая акцент на сознательном мышлении, я не хочу преуменьшать значение бессознательного. В самом деле, унитарный и эволюционный подход не может провести столь резкое различие между сознательным и бессознательным, как это делают теология, идеалистическая философия, или большинство психоаналитических формулировок. Для унитарного мышления сознательное мышление представляет собой лишь наиболее высокоразвитый и наиболее полно интегрированный процесс организации опыта и работы с ним. Иногда мозговой процесс поднимается над порогом сознания, иногда опускается ниже него; но до тех пор, пока функционирует весь мозг, характер процесса остается прежним. Только через диссоциацию или активное вытеснение происходит резкое разделение между психическим и бессознательным.
Как только мы учимся видеть реальность как паттерн (систему) единых процессов, свобода приобретает новый смысл(значение) – осознаваемую ощущаемую) потребность в цельном (unfrustrated) развитии, активном творчестве (для) самореализации. То же самое и с моралью. То, что мы привыкли называть «моралью», по существу поверхностно; оно имеет дело с симптомами дезадаптации или диссоциации. Мораль становится теперь более или менее синонимом правильного направления, поведения, которое способствует наиболее полному и быстрому осуществлению характерного развития.
Наш новый унитарный подход трансформирует утверждение марксистов о том, что «история на нашей стороне». Марксизм делает все возможное, чтобы отстранить мысль и разум от всякого активного участия в определении событиях; наш новый подход, возвращая их в исторический процесс в качестве действующих агентов, позволяет нам переформулировать фразу следующим образом: «Мы являемся участниками исторического приключения и можем, если будем правильно мыслить, способствовать его правильному развитию».
Это дает индивиду иную позицию по отношению к обществу. На этом новом фоне он может удовлетворить свое желание быть связанным с чем-то большим, чем он сам, многими способами. Поскольку развитие человеческой личности является одним из важнейших путей осуществления космического процесса, он может чувствовать себя единым с ним, а не эгоистично отстраненным от него, благодаря развитию своей собственной личности или полной реализации отдельных ее аспектов, например, в искусстве, науке или спорте. Он также может получать удовлетворение, сознательно действуя как винтик в великой динамической машине, вкладывая свою энергию или свое мастерство в ее служение. Если ему повезет, он сможет сделать это, помогая руководить процессом с помощью усилий творческой мысли или научного открытия; или свидетельствуя (by bearing witness), как сейчас модно говорить в литературных кругах, через литературу или искусство о значении, красоте, интересе или ценности какого-либо аспекта процесса.
Замечательный человек, Абдул Баха, писал, что «величайшая тюрьма – это тюрьма самого себя». Это правда, но это только половина правды. Это правда, что «я» может стать величайшей личной тюрьмой человека. Но для тех, кто нашел себя, открыв для себя единство со своей собственной глубинной природой, с другими и с остальной вселенной, самость может стать корнем неограниченной свободы, отправной точкой для бесконечности. Как сказал Уитмен после того, как нашел себя:

... Я, обращаясь, взываю к тебе, о душа, ты являешься Мной,
И вот! Ты нежно овладеваешь шарами,
Больше, чем звезды или солнца,
Дела твои огромны, о душа, в добрый путь...

Я хотел бы еще раз вернуться к проблеме приспособления (адаптации) организации нашего мышления и его сознательных формулировок к действительности (реальности) и нашему знанию действительности. Очевидным примером является способ, которым человек сформулировал устойчивые закономерности в природе. Старый способ, распространенный вплоть до средних веков, состоял в том, чтобы приписывать (ascribe) такие закономерности врожденным принципам или качествам; сегодня мы описываем (describe) закономерности, которые мы открываем, но описываем их в концентрированной форме научных законов и теорий. Таким образом, старый принцип существования четырех элементов с различными свойствами был вытеснен теорией частиц материи и законами атомного строения и комбинации; старая идея противоположных качеств легкости и тяжести, присущих материи, была вытеснена законом тяготения.
Сами термины, которые мы используем, могут выражать тип организации нашего мышления. Например, описание человеческой природы в старых терминах различных гуморов в настоящее время уже давно вытеснено описанием в терминах генетики, эндокринологии, неврологии, психосоматических типов и так далее. Прогресс науки часто зависел от замены терминологии, включающей дуалистический подход, терминологией, основанной на унитарном подходе. Так, например, Ньютон не мог сформулировать законы тяготения до тех пор, пока дуализм легкости и тяжести не был вытеснен единой идеей большей или меньшей степени веса или массы.
Пример с температурой показывает, что терминология – это не просто вопрос академической семантики, а метод организации и обработки нашего опыта. В прежние времена считалось, что тепло и холод обусловлены антагонистическими принципами или свойствами тепла и холода, присущими материи. Начиная с XVII века, эта идея была вытеснена единым понятием температуры, градусами одного и того же, а не равновесием между двумя противоположными вещами. Мы все еще можем с пользой использовать термины «горячий» и «холодный», но только для обозначения определенных аспектов нашего субъективного опыта; эти термины теперь имеют значение только на фоне единой шкалы температуры.
В некотором роде аналогичным образом движение и покой были объединены в единую теорию относительности, хотя дуалистическая терминология все еще полезна в этих рамках. Старые противоположные идеи о полной материальной заполненности пространства или его полной пустоте были согласованы в законах о газах в рамках единой идеи о степенях давления, а в материальной вселенной в целом - в рамках идеи о степени концентрации материи. Это правда, что мы все еще можем использовать слово "вакуум", но только в довольно производном смысле, обозначающем чрезвычайно низкую концентрацию вещества в пространстве.
Одной из интеллектуальных насущных задач сегодняшнего дня является реорганизация мышления там, где оно все еще дуалистично, под руководством новых унитарных концепций. Во многих областях это потребует изобретения новой терминологии. Например, как мы собираемся подчинить кажущиеся противоположными качества разнообразия и единства? Возможно, под заголовком "шаблон" или "степень организованности". Двойственность причины и следствия, пожалуй, может быть сведена к одной идее о наиболее вероятных тенденциях процесса. Древняя двойственность добра и зла, пожалуй, может быть объединена в зависимости от степени неискаженного саморазвития, а противоположные идеи «друг» и «враг» – под одной рубрикой – степени участия в общем деле.
Иногда сам принцип, по которому понятие организует опыт и мышление, оказывается неверным в том смысле, что он не приспособлен к природе действительности. Если это так, то эта концепция, несомненно, обречена на исчезновение, точно так же, как некоторые виды животных были обречены на вымирание из-за того, что не были приспособлены к реальности эволюционной ситуации. На самом деле это произошло с нашими предыдущими примерами четырех элементов и жидкостей, а в цивилизованных странах также с концепцией симпатической магии.
Теперь я хотел бы рассмотреть некоторые аспекты религии, в частности концепцию Бога. Это дает один из лучших примеров влияния формулировки или способа организации знания на повседневную жизнь и практику. Это также иллюстрирует, как концепция с высокой степенью организации, которая на первый взгляд кажется исключительно объединяющей, может оказаться фундаментально дуалистической.
Слово «Бог» формулирует в одном термине и понятии различные черты человеческого опыта, такие как святость, трансцендентное значение, постоянство, предельность, личная власть (включая ее функции, такие как ответственность и любящая забота, а также справедливость и принуждение) и могущество (сила, power).
Пока все это было сформулировано в единой концепции божественного правителя, представление человека о своем предназначении приобретало определенный оттенок, и ритуалы умилостивления были неизбежны. Такая формулировка вносит раскол в мир, между человеком и Богом, между естественным и сверхъестественным. Действительно, концепция Бога возникла благодаря раздвоенному мышлению.
Здесь я не могу удержаться от того, чтобы не рассказать о случае, произошедшем с моим дедом, Т. Х. Хаксли, на открытии Университета Джона Хопкинса. Его приглашение произнести инаугурационную речь вызвало бурю, отчасти потому, что он был противоречивой фигурой, а отчасти потому, что церемонии проводились без обычной вступительной молитвы. Президент Исайя Боуман из Университета Джона Хопкинса перед своей печальной смертью показал мне письмо от священника-конгрегационалиста из Нью-Йорка своему коллеге в Балтиморе по поводу сложившейся ситуации. Его слова прочно врезались в мою память: «Было дурно пригласить профессора Гексли; лучше было бы пригласить Бога; было бы невозможно пригласить обоих.» Сегодня я начинаю верить, что невозможно обратиться за помощью к концепции единого мышления, не отказавшись от нашего приглашения к Богу.
Конкретная система мышления, чувств и действий, известная как религия, всегда включала в себя наши знания, убеждения и предположения о человеческой судьбе и всегда была связана с нашими отношениями с некой силой, воспринимаемой как существующая вне или вне нашей жизни, независимо от наших индивидуальных желаний – чем-то, что не является нами самими, данным в природе реальности. Кроме того, она всегда включает в себя чувство психологической или духовной значимости и действенности в жизни, и в частности то, что Отто называл чувством священного.
По-видимому, она началась с объединения этих двух опасений – осознания власти с осознанием святости – и таким образом стала интересоваться тем, что можно назвать «священной властью». Исторически она состояла из верований, действий, ритуалов и переживаний, которые выражают и воплощают значимость и эффективность этой силы.
На протяжении истории религия претерпевала многогранные трансформации. Это неизбежно, так как ее форма и организация, способы, которыми она проявляет свою динамическую силу, обусловлены той картиной, которую люди способны сформулировать о священной силе, лежащей в основе религии, а это, в свою очередь, обусловлено имеющимися знаниями и пониманием, достигнутым на любой стадии.
Основными типами формулировок, сделанных до сих пор, являются, по-видимому, следующие.
Прежде всего, волшебный этап. Предполагается, что эта сакральная сила широко распространена в природе, но особенно сосредоточена в некоторых поразительных предметах и событиях, а также в некоторых ритуалах. Божество, или «божественность», если можно так выразиться, мыслится, таким образом, как рассеянность и еще не отличается от простой святости.
Следующая стадия – анимистическая. Предполагается, что священная сила исходит от существ, похожих на человеческие личности; но считается, что они каким-то образом все еще присутствуют в священных или магических предметах или событиях. Люди проецировали некоторые из своих собственных способностей, воли и целеустремленности, эмоций и знаний на элементы природы, которые считались священными. Необычность или другая психологическая эффективность, которые привели к приписыванию священной силы объектам, событиям или ритуалам, теперь более определенно считаются божественными и каким-то образом организованными в личностноподобные формы, хотя идеи на этот счет обычно расплывчаты и часто противоречивы, как можно увидеть, изучая ранние формы религии на заре неолитической цивилизации Ближнего Востока. Здесь "божественность", свойство быть божественным, начинает концентрироваться в большом количестве второстепенных божеств, ни одно из которых, однако, не имеет большого сходства с богами более высокоразвитых религий. Более того, "божественность" может проецироваться как на людей, так и на божеств, порождая героев, полубогов и божественно-человеческих персонажей, таких как египетские фараоны и, позднее, римские императоры, не говоря уже о причудливом современном феномене "Бога" в лице Божественного Отца. По сути, тот же процесс наделения людей сверхчеловеческими качествами был применен к современным диктаторам, хотя здесь качество святости обычно не используется в явном виде. Но практический, хотя и не семантический результат тот же – божественный человеческий персонаж. (С тех пор как это было написано, Сталин был бесцеремонно "лишен обожествления" его преемниками.)
Затем наступила теологическая стадия, на которой рассеянный принцип божественности не просто конденсируется в богах более определенно личной природы, но во все большей степени помещается за явлениями, а не в явлениях. Существует две различные подстадии этой стадии: политеистическая и монотеистическая, хотя, опять же, можно найти все переходы между ними. По-видимому, именно таким был путь развития на Западе, хотя различные религии Востока, особенно чистый буддизм, следовали несколько иным курсом.
Как только божественность становится личностной, к богам следует относиться так же, как к абсолютным правителям-людям, и поклонение, умилостивление и жертвоприношения неизбежно становятся отличительными чертами религии. Они могут появляться и иногда появляются на ранних, доанимистических стадиях, но в гораздо менее развитых формах.
Каждый из этих основных этапов ясно воплощает в себе отдельную гипотезу или набор предположений. Первый делает наивное предположение, что психологическое качество находится в его объекте. Второй делает элементарный первый шаг в псевдологическом мышлении (который делается большинством детей на ранней стадии), а именно, предположение, что объекты или события, которые влияют на нас или действуют таким образом, чтобы производить эффективные результаты в нашей жизни, могут делать это потому, что они одушевлены чем-то сродни человеческой личности, наделенной волей, эмоцией и знанием. Таким образом используется психологический механизм проекции.
Третья ступень идет дальше по второму этапу, в два этапа. На первом человек вынужден примириться со своими растущими эмпирическими знаниями о материальных явлениях; он осознает, что материальные объекты, какими бы священными они ни были, не могут быть в действительности одушевлены личностью, и поэтому помещает божественные личности позади этих объектов. Второй шаг, от политеизма к монотеизму, по-видимому, делается отчасти под давлением внутренней психологической логики, из ощущаемой потребности в единстве, отчасти в результате осознания объективного факта взаимосвязи всех явлений.
В настоящее время происходит процесс достижения четвертой стадии. Критический интеллект осознает, что все эти различные способы представления о священной власти являются всего лишь гипотезами или предположениями, и почти полностью субъективны; что более ранние – мана, магия, анимизм и множественная божественность не прошли проверку и были опровергнуты; и что третьему (способу представления о священной власти), единому Богу, грозит та же участь. Теистическое предположение не может сделать положительного шага в сторону научной респектабельности, поскольку оно объективно не поддается проверке (разве что посредством так называемых чудесных событий, которые научный ум сегодняшнего дня отказывается принимать в качестве доказательства); с другой стороны, оно может оказаться несостоятельным в силу прогресса в области знаний. На этой новой стадии становления человеческие умы, критически настроенные в свете новых знаний, больше не в состоянии принять Бога в качестве рабочей гипотезы для объяснения явлений, а тем более принять христианскую или любую другую теологию в качестве научной теории человеческого предназначения. Лаплас сказал Наполеону, что Бог больше не является необходимой гипотезой в небесной механике: сегодня Бог становится ошибочной гипотезой во всех аспектах реальности, включая духовную жизнь человека.
Первый результат этого изменения в отношении и организации мышления имеет тенденцию быть негативным. Иногда ребенка выбрасывают вместе с купанием; отрицание идеи личностного Бога влечет за собой более или менее полное отвержение того, что обычно называют духовными ценностями и реалиями, как в ортодоксальном марксизме, или, по крайней мере, отрицание их действенности или значимости для практических дел, как в экономике невмешательства (laisser faire) и жестком рационализме. Часто это приводило к радикальному отделению, как в мышлении, так и на практике, материального и практического от священного и духовного, бизнеса и политики от религии и морали. Это та фаза, через которую сейчас проходят многие люди в западном мире, и которую представители устоявшихся религиозных систем характеризуют как «безбожие» или «потерю веры».
Однако с развитием вполне натуралистического мировоззрения трансформация мышления способна переходить из отрицательной фазы в положительную. Люди могут сбросить шоры дуализма. Они считают, что, в конце концов, духовные переживания, в том числе чувство священного, являются важной частью реальности. Они осознают, что это были всего лишь предположения об отношениях духовного опыта с остальной реальностью, которые они не смогли принять. Они также осознают, что после того, как была сформулирована концепция богов как личностных существ, стоящих за явлениями, и разрозненное мышление построило свой искусственный забор между Богом и природой, переход к монотеизму был не только логически, но и эмпирически обозначен как шаг к выражению реального единства и непрерывности космоса, но был незавершенным шагом. поскольку само понятие Бога включает в себя дуализм. В этом свете грехопадение человека – это не падение от добра ко злу, а распад вселенной на добро и зло, вследствие того, что человек разделил ее на Природу и Бога.
Даже находясь под влиянием господствующего дуализма, люди не желают ставить все элементы божественности по другую сторону забора, который они возводят между природой и сверхъестественным. Цари-жрецы, наделенные атрибутами бога, правители, обожествленные при жизни, от римских императоров до Иосифа Сталина, умудряются сохранять некоторые элементы божественности на естественной стороне забора: учение о воплощении является блестящим средством для того, чтобы вернуть часть Бога обратно в человека: все теории божественной имманентности и пантеизма пытаются разрушить саму ограду; и великие мистики на собственном опыте убедились, что божество можно найти в нас.
Один из способов, с помощью которого религию можно правильно описать, – это представление человека о своей судьбе. Сегодня это можно сформулировать в едином ключе, как направленность и сгущение эволюции, реализующей новые возможности для жизни. Такая единая формулировка не отнимает (в отличии от религии) священную силу у того, кому она принадлежит, а именно у конкретных отношений между конкретными людьми, конкретными объектами и событиями, и ошибочно не переносит (как религия) ее на одно сверхъестественное существо. Она (такая формулировка) может признавать плюрализм и вариативное разнообразие мира и жизни и в то же время накладывать на них единство посредством единой формулировки.
Человек неизбежно обнаруживает, что существование включает в себя тайну. Возможно, последним открытием внутренней тайны является открытие наукой неожиданного единства всей природы. Все реальности, которые были взяты из природы и объединены в сверхъестественное представление о Боге, теперь могут быть возвращены в естественный (природный) процесс. И там, если правильно понять их отношение ко всему процессу, они смогут проявить по меньшей мере такую же, а возможно, и большую силу и динамику (в осознании и развитии), чем при старом устроении. (То есть без религии, хочет сказать Джулиан Хаксли, нам проще правильно понимать реальности и с ними продуктивно взаимодействовать. Ничем не доказанный тезис. Ну отказывался человек постепенно от религии в течении последних 200-300 лет, и что, достиг большей гармонии с собой и с миром? Что-то незаметно. И так же голословно утверждение о том, что наука опровергла креационизм. Тезис теории эволюции о само-возникновении жизни из неживой материи ничем не доказан, не подтвержден ни одним экспериментом, не имеет главного критерия науки – воспроизводимости и повторяемости. Если уж на то пошло, креационизм теперь становится понятней (не доказательно, но хотя бы образно) тем, кто имел дело с ИИ (AI, искусственным интеллектом), машинным обучением и все более «реальными» виртуальными мирами (а с этим так или иначе все имели и имеют какое-то дело), а само-возникновению жизни из неживого так и нет никаких подтверждений. То, что огромный мир с разнообразными локациями и вполне разумными существами может быть создан творцом, легко представимо для любого геймера, а вот оживший камень или любое живое из неживого никому никакого воображения представить не хватит.)

Теперь я должен перейти к некоторым выводам, вытекающим из такого взгляда на науку. Мне кажется, мы рискуем внести новый раскол в мышление, рассматривая науку как в каком-либо смысле неизменную сущность, отдельную от остальной реальности и обладающую иной степенью достоверности и уверенности, чем другие способы организации опыта.
Мы говорим о научной достоверности; с другой стороны, рост науки, несомненно, привел в настоящее время к росту неопределенности. Отчасти это объясняется быстротой новых открытий и их использованием в погоне за сенсациями. Сам факт осознания того, сколько удивительных и обескураживающих (приводящих в замешательство) открытий сделала наука за последние пятьдесят лет, и в то же время того, что очень многого мы до сих пор не знаем, также вызывает тревогу. Наконец, существует неопределенность, вызванная конфликтом между научным знанием и традиционными верованиями, а также противоречием между научным методом и методами мышления, которые кажутся естественными для большей части общества. Под этим последним заголовком (разделом) я подразумеваю не только наивные взгляды малообразованных масс, но и мышление тех, кто воспитан в гуманистической или религиозной традиции. Этот последний конфликт будет продолжаться до тех пор, пока люди не поймут, что наука – это ограниченная деятельность, хотя и с неограниченной областью применения, чрезвычайно успешная в этой области и в конечном итоге влияющая на другие области, но не применимая непосредственно к эстетическому творчеству или оценке, интуитивному постижению или духовному опыту.
Этот тревожный эффект науки можно преодолеть, если мы подчеркнем её другой эффект, заключающийся в создании все большего объема все более точных знаний. Это то, о чем часто забывают критики науки. Это результат принципа ограниченной, но растущей уверенности. Это основополагающий стратегический принцип, на основе которого работает научный метод. Тактически наука исходит из рабочих гипотез, которые затем проверяются путем сопоставления с фактическими наблюдениями. Затем в походе за достоверностью мы переходим к организации прогнозирования путем формулирования наблюдаемых закономерностей в форме научных законов и к организации понимания путем формулирования наших идей в форме научных теорий.
Научные законы, напомним себе, никогда не являются более чем приближением к истине, хотя это приближение может быть чрезвычайно близким; а научные теории никогда не обладают чем-то большим, чем ограниченная всесторонность. Но научный метод является на сегодняшний день лучшим из открытых для приобретения и организации естественного знания.
Его эффективность можно сразу же продемонстрировать, напомнив себе о некоторых идеологических и моральных последствиях прогресса научного знания. В качестве примера можно привести осознание того, что землетрясения, засухи и другие физические катастрофы являются природными явлениями, а не божественным вмешательством или сверхъестественными силами; или осознание того, что болезнь и смерть вызваны инфекционными агентами, а не божественным наказанием или колдовством. Стоит только прочитать «Декамерон» Боккаччо, чтобы понять, какой ужас и страх вызывала в цивилизованной Европе всего несколько столетий назад эта непостижимая тайна эпидемической болезни. Стоит только сесть на самолет в Африку, чтобы понять, что африканское племя и сегодня все еще твердо верит, что смерть никогда не бывает естественной, но всегда должна быть вызвана колдовством.
Существует осознание того, что все объекты, органические или неорганические, состоят из одной и той же материи и действуют под действием одной и той же энергии, так что ни жизнь, ни человек не отделены от остального мира в этих двух основных отношениях; того факта, что разум не является неисчислимым сверхъестественным существом, но развивается и функционирует в соответствии с установленными законами или правилами, и что его работу можно наиболее плодотворно рассматривать как один из аспектов единого организма; и того, что человек не был создан беспомощным (существом) или рабом какой-либо внешней власти, но является самой творческой частью всего творческого процесса.
Таким образом, настоятельно необходимо, чтобы мы взяли этот основной научный принцип ограниченной, но возрастающей уверенности, постоянно сверяющийся с фактами природы, и адаптировали и перенесли его для использования в других областях – ограниченной, но возрастающей правоты в области морали, вместо абсолютной правоты в противовес абсолютной неправильности; ограниченного, но возрастающего значения в области искусства, вместо правильного или хорошего искусства в противовес неправильному или плохому искусству; ограниченного, но растущего понимания в области религии, вместо ложных абсолютов авторитарной догмы, в которой абсолютная «истина» противопоставляется абсолютной «ошибке»; и в область ограниченной, но растущей уверенности и убежденности, проверенных и подтвержденных опытом, вместо ложной уверенности чисто субъективного чувства.
Наконец, давайте помнить, что наука не является неизменной сущностью: она развивается и меняет свой характер, как и все остальное. Действительно, становится очевидным, что наука сама по себе нуждается в существенной перестройке и трансформации. Как указывалось ранее, ей необходимо разработать методы работы с шаблоном, процессом и качеством, а также с изолированными элементами, статическими или обратимыми событиями и количеством. И при этом она должна отказаться от своего изоляционизма, от претензии на суверенную обособленность и от притворства морально нейтральной, поскольку она обнаружит, что действует как часть всего человеческого процесса, подчиняясь общим эмоциям, ценностям и целям.
Таким образом, можно было бы попытаться применить унитарное мировоззрение к политической науке. Главное заключается в том, что в свете наших нынешних знаний единственный способ представить себе государство или общество (оправдать существование государства) – только как организацию, способствующую развитию своих членов и наиболее полной реализации их индивидуальных возможностей. Это, как сразу становится очевидным, выбивает дно фашизма и сталинистского коммунизма и любого другого вида тоталитаризма или поклонения государству. Более того, это ставит политический национализм на его надлежащее место и в его перспективу как временное средство, средство, которое иногда может быть использовано для достижения определенных целей.
Кроме того, есть растущее убеждение, основанное на осознании того, что наука уже сделала, и вытекающем из этого мифе о научном всемогуществе, в том, что наука может обеспечить минимальные стандарты питания, здоровья и материального комфорта для всех; и растущий спрос со стороны подавляющего непривилегированного большинства на повышение стандартов их жизни.
Эти факты имеют непосредственное значение для великих держав, и особенно для Соединенных Штатов как величайшей державы в современном мире, но выводы должны быть сделаны в свете унитарного подхода. Соединенные Штаты могут взять на себя решающее лидерство в нынешнем кризисе только в том случае, если они смогут рассматривать себя в связи с процессом трансформации в целом. Они могли бы обеспечить необходимое лидерство в содействии преобразованию мира к более высоким минимальным стандартам материальной жизни для обездоленных и большей свободе для эксплуатируемых и отсталых: они неизбежно сделают это, если научатся думать о них и о себе как о совместных участниках глобального приключения человека. Великие державы должны научиться видеть себя в роли активного партнера в этом совместном предприятии. Их руководство будет состоять отчасти в том, чтобы привить отсталым, поднимающимся массам мысль о том, что материальные стандарты являются лишь основой для более полного развития, необходимой основой, на которой могут быть реализованы дальнейшие возможности познания и наслаждения (enjoyment); дело в том, что концентрация только на материальных стандартах неизбежно выродилась бы в борьбу за материальные блага, если бы она не была преодолена более всеобъемлющим мотивом реализации всех человеческих возможностей.
Нация победит не за счет использования экономических концессий, не за счет создания баз или чисто военных побед. В самом деле, «победа» – это неправильное (неподходящее) слово: мировые дела – это не игра в футбол, и простая победа, что бы ни говорил генерал Макартур, не является конечной целью войны. Соединенные Штаты и другие великие державы должны стремиться к успеху – в обеспечении лидерства и содействия правильному развитию для мира в целом; и это они могут сделать, если будут успешно демонстрировать добрую волю и предоставлять экспертную помощь, материальную и психологическую помощь мировому развитию.
Я закончу тем, с чего начал, – идеей человеческой судьбы. Мы уже не можем представлять себе человеческую судьбу в таких терминах, как воля Божья, противопоставленную греховной воле человека, или как замысел божественного творца, разочарованного несовершенством и своеволием своего творения. Человеческая судьба состоит в том, чтобы участвовать в творческом процессе развития, посредством которого вселенная в целом может реализовать больше своих возможностей в более богатых и значимых воплощениях.
Для того чтобы человек мог верно и эффективно исполнить свое предназначение, первым шагом должно быть открытие. Он должен научиться распознавать и отождествлять системы преобразования (трансформации), действующие в реальности, природу процесса самотворчества как динамической организации (структуры), его форму и способы преобразования этой формы в новые и более богатые формы; и, в частности, конкретные преобразования, которые сейчас происходят.
Как только природа и характер процесса постигнуты истинно и эффективно, предсказание в смысле обоснованных предположений, на которых основываются целенаправленные действия, сразу же становится возможным, поскольку законы, управляющие развитием такой системы, имплицитно заложены в ее природе и форме. В подлинно едином мышлении, эффективно приспособленном к тому, чтобы иметь дело с едиными процессами природы, распознавать – значит быть способным постигать, а понимать – значит уметь действовать. Любая такая новая формулировка мышления потребует времени и усилий для ее осуществления, но в ней, однажды достигнутой, мысль будет связана с действием, и наука приобретет нравственность, помогая человеку осознать свое предназначение.

(Вот чем хорош Джулиан Хаксли – так это нацеленностью на развитие человека, максимальное воплощение его возможностей.

Главное заключается в том, что в свете наших нынешних знаний единственный способ представить себе государство или общество (оправдать существование государства) – только как организацию, способствующую развитию своих членов и наиболее полной реализации их индивидуальных возможностей. (Д. Хаксли, "Знание, мораль и судьба. Часть 2.")

(Пост об этом Чем занять человека)

И отсюда вытекает только прикладное значение материальных благ. Их важность и нужность состоит главным образом в том, чтобы обеспечивать решение главной задачи – раскрытие возможностей человека.

Как только он осознает, что он является частью, и действующей частью, непрерывного процесса, ему не нужно продолжать компенсировать свою изоляцию только личными амбициями или лихорадочным стремлением к более высокому статусу или высшему (социальному) положению. (Д. Хаксли, "Знание, мораль и судьба. Часть 1.")

(Пост об этом Перспективы Британии). "У нас уделяется внимание телу-почве (см, напр., Заседание Президиума Госсовета по вопросу развития инфраструктуры для жизни, 15 апреля 2025) и слава Богу. Но душе-воде нужно, как минимум, не меньше внимания. Иначе будет "русло реки, твердое от сомов, ожидающих поступления стоков, которые придадут им сил ждать еще больше стоков" (Гай Итон, там же)." (Цитата из поста "Перспективы Британии")

Но откровенно слабое место у Джулиана Хаксли – это его гипертрофированное богоборчество, совершенно в духе советских журналов 20-х годов, типа «Безбожник у станка». В этом пункте сциентисты Запада и коммунисты СССР – близнецы-братья. И те, и другие провалились именно на этом месте. (Пост про коммунистов: Где ошибка.) У коммунистов развалился СССР, а сциентисты породили чудище позднего либерализма с гендерной повесткой и Гретой Тунберг (Подробней о новых либералах: По следам интервью А. Дугина Т. Карлсону.)
Сейчас (2025 год) совершенно очевидно, что человек еще очень многого не понимает в самом себе и обществе. Поэтому начинать создавать "научными методами" правильную "Ноосистему" (В этом курсе, Тема 3, "Место и роль человека в природе") с замены традиционных религий на некий созданный в лабораториях современный образец, выполняющий аналогичные функции – занятие не просто бесполезное, но вредное и опасное. Ещё Огюст Конт за сто лет до Джулиана Хаксли делал попытку создать Позитивную (Универсальную) Религию и Позитивное Духовенство (Священство). Позитивисты (в число которых в данном случае можно включить и Джулиана Хаксли) представляют эту замену чем-то вроде перехода от телеги к автомобилю. Правильнее было бы относиться к религии как предмету высокоразвитой цивилизации, попавшему в руки дикарей. Они могут чистить его и использовать его в меру понимания, но не более.
При этом выдвинутая Джулианом Хаксли идея ноосистемы как комплекса разделяемых и передаваемых видов деятельности и продуктов человеческого разума верна и плодотворна. Общественное устройство требует именно комплексного, системного подхода. Например, моральные установки поддаются изменению только с изменением экономических отношений. Подробнее об этом: Продолжение про ноокомплексы)