Ideology and scientific knowledge. Part 2.

Но пришло время вернуться к моей главной теме – потребности в новой системе убеждений или идеологии. Многие люди скажут, что любая преднамеренная попытка создать систему убеждений противоестественна и обречена на провал; такие вещи не могут быть созданы искусственно, они должны иметь естественный рост. Я не думаю, что это обязательно так. В конце концов, нынешняя эпоха отличается от всех предыдущих периодов тем, что обладает гораздо более обширными и подробными знаниями о Вселенной в целом и о человеческих обществах в частности, хотя эти знания должны быть синтезированы и обработаны, прежде чем они смогут послужить основой для новой системы верований. Для этого потребуются новые методы командной работы и групповых исследований, новые формы сотрудничества между специальностями, а также новые типы учебных программ и новые методы преподавания. В той мере, в какой эффективная новая система верований должна иметь религиозный аспект, она, несомненно, должна будет дождаться появления пророка, который сможет облечь ее в убедительную форму и потрясти ею мир.
Любая новая идеология будет меняться и развиваться – действительно, если она должна быть основана на науке, она должна сохранить то сочетание гибкости и надежности, которое является одной из отличительных черт научного метода. Но это ни в коей мере не мешает целенаправленно синтезировать основные контуры её структуры, так как синтезировать можно любой аппарат, если у нас достаточно научных и технологических знаний.
При решении такой задачи мы нуждаемся в помощи науки по трем основным направлениям. Во-первых, нам необходимо исследовать психологические основы идеологий и систем верований: какие психологические потребности они удовлетворяют, какие воздействия испытывают, какой внутренний механизм формирует их и направляет их развитие, иными словами, их генетика, эмбриология и физиология развития.
Затем нам нужен обзор структуры и функций систем верований в как можно большем числе различных обществ – их сравнительной физиологии, их сравнительной анатомии: что они делают и из чего состоят. Далее мы должны дополнить это сравнительное исследование историческим и реляционным, стремясь выяснить, каким образом идеологии и системы убеждений изменяются вместе с изменениями в экономической, социальной и политической структуре, а также в знаниях, навыках и творческом выражении – их филогенез и эволюционная история. Кроме того, нам нужен обзор тех элементов нашего современного мира и наших знаний о нем, с которыми должна быть созвучна любая новая система убеждений, – социальная, интеллектуальная и фактическая среда, к которой она должна быть адаптирована. И, наконец, нам (или нашим потомкам) придется попробовать себя в деле синтеза как такового, фактического построения системы убеждений или, во всяком случае, рабочей модели системы убеждений.
Первое, что бросается в глаза постороннему человеку, столкнувшемуся с антропологическим вопросом такого рода, – это поразительное разнообразие социальных механизмов, которые в действительности выполняют некоторую объединяющую или интегративную функцию, даже если мы опустим все те, в которых идеологическая составляющая слаба или незначительна, – общепринятые методы и обычаи жизни, которые не имеют особого эмоционального или интеллектуального заряда, связанного с ними, но которые просто передаются от одного поколения и принимаются следующим. Разнообразие систем верований действительно сбивает с толку, особенно их функциональная роль. Таким образом, теистическая вера может означать веру в божественную имманентность, обладание (possession) или трансцендентность, в политеизм или монотеизм, в местных и конкретно персонифицированных божеств или в отдаленный и универсальный Абсолют. Факт смерти один народ приписывает профессиональному колдовству, другой – обычным сглазам и заговорам непрофессионалов, третьи – богу или богам, естественным причинам, духам предков, судьбе, дьяволам или демонам или человеческому греху. Далее, универсальная проблема «неправильных» мыслей и действий и облегчения их бремени представлена в различных обществах всевозможными предположениями и верованиями, многие из которых взаимно противоречат друг другу, касающихся греха, вины, стыда и совести, а также спасения, аскетизма, непривязанности, жертвоприношения, загробной жизни, мистического самопревосхождения и очищения.
Как все это может быть по-настоящему функциональным или адаптивным? И если адаптивным, то как одно из них может быть более верным, чем другое? По существу та же проблема стоит перед биологом, столкнувшимся с не менее поразительным разнообразием типов животных. Как такие различные типы организаций, как организация черепахи и осы, могут быть адаптивными и полезными для своих владельцев? И еще труднее: как мы можем сказать, что оса «выше» червя, или человек «выше» того и другого, или даже чем амеба, когда все умудряются существовать и выживать?
В другом эссе этого тома я рассматривал биологическую проблему эволюционного прогресса и его (или её?) несомненное существование, несмотря на всеобщую адаптацию. Что касается систем верований, то я хотел бы отметить следующее. Адаптация, будь то в антропологии или биологии, не является чем-то абсолютным; она просто подразумевает отношение к определенной среде, которое позволяет выжить. Окружающая среда, с которой связаны системы верований, – это не просто «природа» (которая, конечно, включает в себя собственную природу человека), но и знания человека о природе. Когда это знание примитивно и грубо, его идеи и убеждения не могут быть тесно связаны с истинными фактами, и все виды рационализаций и фантазий могут играть и играют свою роль, так же как и различные примитивные предположения (например, магия), которые последующее знание вынуждает отвергнуть.
Таким образом, существенным отношением, подлежащим исследованию, является отношение между системами верований и прогрессом знания. Тенденция к увеличению количества и согласованности устоявшихся знаний является наиболее очевидной и, возможно, самой важной среди общих тенденций эволюции человека.
Между тем, необходима некая система верований. Каждый человек и каждое человеческое общество сталкиваются с тремя основными вопросами: Что я есть (кто я такой) или что такое человек? Что такое мир, в котором я нахожусь, или что такое окружающая среда, в которой живет человек? И каково мое отношение к этому миру, или какова судьба человека (каково предназначение человека)? Люди не могут направлять ход своей жизни, пока не выработают определенное отношение к жизни; они могут сделать это, только дав какие-то ответы на эти три великих вопроса; и их системы верований воплощают этот ответ.
Верования, по своему происхождению и на протяжении большей части своей истории, неразрывно связаны с ритуалом, поскольку, как подчеркивали многие исследователи и как обобщала Сюзанна Лангер в своей книге «Философия в новом ключе», идеи, верования, мифы, ритуалы и формы искусства являются выражениями основной способности человека к созданию символов. Ритуалы всегда в какой-то мере являются действующими верованиями, убеждения всегда в какой-то мере субъективизированными ритуалами.
Наиболее очевидными интегративными практиками или идеями являются те, функция которых состоит в том, чтобы подчеркивать своеобразие, которое почти всегда рационализируется чувством превосходства над другими группами: так, греки предполагали свое культурное превосходство над всеми другими народами и подчеркивали это употреблением слова «варвар» по отношению к негрекам. Многие табу, независимо от их происхождения, включают эту функцию в качестве более поздней функции. Гордость за своих местных или особых богов является еще одним таким механизмом. Кульминацией является перенос сакральности на саму группу. Вот что сделали древние евреи, провозгласив себя избранным народом, что сделали нацисты со своим ложным расизмом, и то, что сейчас делает СССР, настаивая на том, что они называют уникальными достижениями Социалистического Человека.
При разработке новой идеологии для Единого Мира будущего единство мира будет представлять собой реальную трудность, поскольку такие идеи имеют тенденцию подчеркивать своеобразие по сравнению с другими и легко выплескиваться во враждебность. Решение, по-видимому, заключается в подчеркивании уникальности человека, его исключительности в том, что будущее эволюции вверено его попечению.
Еще одна объединяющая функция – это празднование. Танец после удачной охоты; пушечная стрельба в честь удачного боя; празднование торжественных годовщин, таких как День перемирия, Четвертое июля в США, Четырнадцатого июля во Франции, хотя и отмечают какое-то особое событие, выполняют общую интегративную функцию. Или празднование может быть каким-то естественным рецидивом. Очевидные примеры здесь относятся к поворотным пунктам сельскохозяйственного года – весне, плодородию, летнему солнцестоянию, сбору урожая, прохождению зимних хваток и так далее. Они, конечно, изначально носили магико-религиозный характер, но они, безусловно, также выполняли самые мощные объединяющие функции – достаточно вспомнить культ Адониса в Библосе и Афке, объединивший тысячи разрозненных людей, чтобы отпраздновать их общую судьбу в качестве тех, кто сделал великое открытие в области земледелия (помимо того, что объединил их в общем сознании тайн их собственного существования); обряды Осириса в Египте; Первомайские празднования во всех их трансформациях, вплоть до их современной функции празднования солидарности лейбористов; Рождественские праздники (с их смещением акцента на празднование Нового года в таких странах, как Шотландия).
Кроме того есть празднование этапов на пути человека от чрева матери до могилы – присвоение имен, обряды перехода и посвящения, выпуск, конфирмация, бракосочетание и ритуалы смерти. Хотя многие из них на первый взгляд кажутся имеющими лишь индивидуальную или ограниченную значимость, все они на самом деле выполняют важные интегративные функции. Церемонии инициации в период полового созревания не только объединяют возрастную группу, но и впечатляют посвящаемых своим новым членством в группе молодых людей того же пола, единством участия в ее привилегиях и обязанностях. Погребальные обряды объединяют участников в ощущении общей судьбы и преемственности поколений.
Как только люди начинают заботиться о реализации новых возможностей опыта и личностного развития, а не о простом переходе от одного естественного этапа жизни к другому, требуются новые виды ритуалов или празднований. Они могут быть связаны с продвижением по служебной лестнице или со степенями обучения или ступенями постепенного посвящения в священные мистерии. Общество будущего должно будет придумать новые способы справиться с таким разнообразием ситуаций.
Поклонение предкам обеспечивает интеграцию через преемственность, а также помогает подчеркнуть самобытность группы. Прославление национальной истории выполняет аналогичную функцию в обществах, имеющих историю, в то время как мифы о происхождении и легенды о героях-основателях играли аналогичную роль в более ранних обществах.
Существуют ритуалы, которые укрепляют социальные отношения отдельных людей или групп – обмен подарками, церемониальные пиршества, церемониальные визиты. Хорошо известна гипертрофированная роль, которую такие обмены играют в полинезийской жизни. Иногда достигается точная интеграция, как в случае с Кавирондо Банту в Восточной Африке, где Вагнер указывает, что церемониальные визиты совершаются «именно к тем лицам, к которым мужчина может обратиться за экономической поддержкой, за помощью в ссоре или споре, за долей в садовой земле или от чьей доброй воли он рассчитывает для успешного заключения брака». Визитные карточки и другие формальности светского общения в недавнем западноевропейском «обществе» играли примерно аналогичную роль.
Люди могут быть объединены через беду или несчастье. Таким образом, церемонии северных майя, когда они бросали жертвоприношения (в том числе человеческие жертвы, посвященные общиной, а также индивидуальные подношения) в скалистые воды сенота в Чичен-Ице, безусловно, давали им чувство единства перед лицом засухи, голода или войны.
Список становится слишком длинным для более чем простого перечисления. Участие в ритуальной трапезе, той широко распространенной практике, которая сублимируется в Святом Причастии; повторяющиеся акты совместного поклонения, молитвы или хвалы; священные мистерии, как в Элевсине; ритуальные драмы, наблюдаемые на пике своей зрелости в Афинах пятого века; Паломничества; племенные собрания австралийских аборигенов; спортивные фестивали вроде Греческих игр, где потенциально враждебные политические группы объединялись в общем соперничестве, – эти и многие другие выполняют ту или иную социально интегративную функцию.

Даже там, где религия является эзотерической или ограниченной, и где, как в Древнем Египте, ее основные празднования проходят внутри огромных храмов, куда обычные люди не допускаются, она все же может выполнять интегративную функцию. Люди воспринимают храм как своего рода центр власти для создания или манипулирования силами, необходимыми для безопасности общества, а короля и жрецов – как необходимых специалистов.
Это подводит нас к понятию заместительного участия, которое в той или иной форме играет важную роль во многих идеологиях, достигая кульминации в центральной христианской идее заместительной жертвы и страдания. Эта идея заместительного выполнения задач или несения бремени различными слоями общества является основной для любой развитой социальной организации, а также дает выход некоторым более глубоким элементам человеческой природы, и любая новая идеология должна будет уделять ей пристальное внимание.
Мы также не должны забывать о функции систем верований в отношении вины и греха. В первую очередь это касается индивидуумов и их отдельного «спасения» или личностного развития, но у этого есть и свои интегративные аспекты. Такие ритуалы и верования могут объединить людей в общем сознании зла и заблуждения. Все человечество обременено бременем вины, сознательной или бессознательной (Фрейд, конечно, показал путь к объяснению того, как это происходит); все человечество обладает способностями ко злу и заблуждениям, а также к добру и истине, и каждый виновен в грехах и ошибках. Соответственно, людей может объединять общая потребность освободиться от этого бремени. Только так они смогут посвятить себя более позитивной и более существенной задаче более полноценной жизни, которую должна привить любая всеобъемлющая идеология.
Грубые идеи на эту тему могут иметь самые печальные последствия для интегративных идеологий. Если люди пренебрегают основным фактом зла человеческой природы (включая интеллектуальное зло глупости и заблуждения и духовное зло самодовольства) и затем начинают приписывать очевидное зло существования исключительно социальным условиям, то в результате получается идеология, скорее всего, утопический милленаризм, в котором нынешняя реальность приносится в жертву воображаемому будущему. Это было верно для некоторых версий викторианской веры в прогресс и характеризует коммунистическую и все революционные идеологии.
Такие идеологии «журавля в небе» подводят нас к бегству и компенсаторным функциям систем убеждений. Для всех людей в какой-то момент, и для многих людей большую часть времени, мир является неприятным или даже ужасным местом, а жизнь – испытанием или даже страданием. Всех нормальных людей в какой-то момент угнетает чувство собственной неполноценности или, по крайней мере, ограниченности. Неудивительно, что многие идеологии, религиозные и иные, озабочены тем, чтобы обеспечить побег от неприятной реальности, компенсацию парализующего чувства недостаточности. Побег может произойти через воображаемое тысячелетие, или может иметь более ограниченную цель (например, идея последнего поколения о войне, чтобы положить конец войне), или может быть в Землю Обетованную, или в блаженство в следующем мире. Иногда мы ищем спасения от бремени «я», его неадекватности и его ограниченности – будь то через оргиастические ритуалы некоторых древних религий, через аскетизм, через медитацию, через чувство единения с божественным или через приятное чувство уверенности в собственной Тесноте (Tightness) или спасении.
Когда идеология бегства превращается в эскапизм (уход от реальности), это явно плохо. Именно этот компенсаторный и эскапистский аспект христианства имел в виду Маркс, когда делал необоснованное обобщение о том, что религия является опиумом для народа. Следует, однако, отметить, что бегство не обязательно является неправильной или трусливой целью. Всякое существование всегда в той или иной степени находится в той или иной тюрьме, и хорошо и правильно убежать в большую свободу. Самотрансцендентность, стремление к социальному прогрессу, практический идеализм, надежда сама по себе – все это формы бегства и могут быть хорошими и правильными, если они не убегают полностью от внешней реальности в небесные пироги и желаемые фантазии или от внутренней реальности человеческого несовершенства в самодовольство (которое само по себе является тяжкой формой греха) и невозможную уверенность (которая сама по себе является формой принятия желаемого за действительное).
Идеологии и системы верований также могут иметь в качестве одной из своих функций сохранение власти и интересов правящего класса или группы. Но утверждение, как это делает диалектический материализм, что это является единственной функцией всех систем верований (или даже главной функцией большинства), само по себе является частью идеологической догмы и явно далеко от всей истины.
Религии, конечно, относятся к числу самых мощных интегративных механизмов из известных – само это слово означает, что они связывают людей узами общих целей. Чтобы обсудить их интегративные функции, потребовалась бы целая книга. Здесь я могу затронуть лишь несколько важных моментов. Во-первых, религии могут как разделять, так и объединять, поэтому изучение того, что придает им разделяющие свойства, очень важно для понимания того, чего следует избегать при построении идеологии, которая могла бы стать интегративной для человечества в целом. Одним из наиболее мощных разделяющих факторов является притязание на полную или абсолютную истину, будь то откровение, догмат, праведность или что-либо еще. Системы, основанные на любом таком абсолюте, неизбежно сталкиваются с новыми фактами и новыми открытиями, которые противоречат их притязаниям. Единственный открытый в этом случае метод, который состоит в том, чтобы утверждать, что новые идеи также абсолютны, по-своему также абсолютно неверен; он создает разделение и закрывает дверь для синтеза и развития. Притязание на абсолютную истину может быть облечено в форму притязания на всеобщность, но в действительности оно всегда частное, а не общее и никогда не может стать подлинно всеобщим. Le mieux c'yest l'ennemi du bien (Лучшее - это враг хорошего) и мнимый абсолют является врагом истинной универсальности и реального возрастания истины.
Религии также могут вызывать разногласия, отрицая единство человеческой природы и пытаясь спроецировать зло и вину с индивидуума на кого-то или что-то еще – обычно на класс или другую нацию. Вместо того, чтобы относиться к душевному конфликту как к естественному явлению, которое может быть лишь преходящим, поскольку он способен примириться в интеграции личностного развития, конфликт стабилизируется, становится более постоянным и проецируется в виде межгруппового разделения во внешний мир, где он способен препятствовать человеческой интеграции.
Существует еще более тонкий способ, с помощью которого религии могут вызывать разногласия. Они могут разделять саму реальность. Они делают это всякий раз, когда настаивают на существовании сверхъестественного. На самых ранних стадиях, когда религия, возможно, едва ли заслуживала этого названия, поскольку она состояла в основном из магии, она была натуралистической, хотя ее натурализм был ложным или ошибочным, поскольку она основывалась на вере в то, что магия является частью природы вещей. Святость, будь то добро или зло, мана, нуминозные качества, магическая сила, доброе и плохое колдовство – они должны были быть присущи природным объектам, людям, ритуалам или формам слов, и не рассматривались как исходящие из другой сферы.
Персонификация, вероятно, менее примитивна, чем магия; во всяком случае, ее роль в определении характера человеческих систем верований, по-видимому, возросла в раннюю предысторию. Таким образом, религиозные и магические силы все чаще персонифицировались в виде духов или богов, и эта растущая тенденция к персонификации сопровождалась все более резким разделением религии на две несопоставимые области – природную и сверхъестественную. Но разделение часто было далеко не полным. Боги классической Греции, какими бы сверхъестественными они ни были в некоторых отношениях, имели отчасти материальную природу и жили в основном в природном мире. В то время божество не рассматривалось как атрибут только сверхъестественных существ, как это часто бывает сейчас. Для древних римлян было вполне естественно обожествлять своих императоров и называть их Divus, ибо их божественность означала лишь то, что некоторая святость, присущая естественному порядку вещей, была как бы выделена и сосредоточена в их лицах, как носителях их священного поста. В этом римляне продолжили традицию царя-жреца, которая достигла кульминации в Египетской империи и в отношении которой «божество, ограждающее короля» Шекспира является более поздним добавлением. Идея о том, что божественность может принадлежать человеку как сыну или потомку бога, также была распространена в древнем мире, о чем свидетельствуют все легенды о полубогах. На надгробиях из Малой Азии в начале христианской эры мужчины различных религий часто описываются как «Сын Божий, Спаситель». И, конечно, христианское богословие соединяет эту концепцию божественности через сыновство с концепцией божественности через воплощение: божественное, изгнанное в сверхъестественное царство в результате процесса персонификации, доведенного до слишком логического завершения, возвращается, чтобы обитать в естественном человеческом теле. Все представления о божественной имманентности, обладании и воплощении являются попытками преодолеть это противоестественное разделение между естественным и сверхъестественным.
Современный натуралистический подход признает существование качества святости или святости среди других реальностей, признает возможность того, что люди могут достичь трансцендентных высот личности или опыта, и напоминает нам, что идеалы и абстракции являются фактами природы, такими же продуктами космического процесса, как деревья, камни или человеческие существа; и тем самым позволяет исправить раскол в действительности и создать подлинно единую и объединяющую идеологию.
Связь между такими вещами, как ритуал и идеология, может быть неясной и неявной, как у многих первобытных народов, или очевидной и явной, как в христианстве с его развитой теологией, но идеологическая основа всегда имеет важную роль в определении всего остального. На самом деле, как только человек научится мыслить осознанно, ядром любого социально интегративного механизма обязательно станет идеология, сосредоточенная вокруг представления человека о космосе и его собственной судьбе (destiny). Именно это придаст таким механизмам их установки (настройки) и эффективность, а также определит связанные с ними ритуалы, доктринальные формулировки и все остальное.

Слово "судьба ("предназначение", "destiny") ещё 15 раз употребится в этой главе. То есть речь в ней практически идет именно о судьбе и предназначении человека. В связи с важностью этой темы не лишним будет процитировать Фритьофа Шуона:

Пороком является отсутствие гармонии между двумя измерениями: между нашей склонностью к тому, что нас окружает, и нашей склонностью к «Царству Божию, которое внутри нас». Необходимо осознать духовную укорененность, которая удаляет из внешнего окружения (outwardness) его тиранию, одновременно рассеивая и сжимая, и которая так позволяет нам «видеть Бога повсюду» (как бы «проявляет» Бога); то есть воспринимать символы, архетипы и сущности в чувственных вещах, ибо красоты, воспринимаемые интериоризированной душой, становятся факторами интериоризации. Точно так же и в отношении материи: необходимо не отрицать ее – если бы это было возможно – а вырываться из ее соблазнительной и порабощающей хватки; отличать в ней то, что является архетипическим и квази-небесным, от того, что является случайным и даже слишком земным; следовательно, относиться к ней с благородством и трезвостью.
Иными словами, внешнее – это право, а внутреннее – это обязанность; мы имеем право на внешнее, потому что мы принадлежим к этому пространственному, временному и материальному миру, и мы должны реализовать внутреннее, потому что наша духовная природа не от мира сего, и, следовательно, мир – это не наша судьба (предназначение, destiny). Бог щедр: когда мы удаляемся к внутреннему, оно в качестве компенсации проявится для нас во внешнем; благородство души состоит в том, чтобы ощущать божественные намерения, следовательно, архетипы и сущности, которые легко открываются благородной и созерцательной душе. И наоборот, когда мы удаляемся к сердцу, мы находим в нем все красоты, воспринимаемые вовне; не как формы, а в их квинтэссенции возможностей (в их наиболее существенных проявлениях). Обращаясь к Богу, человек никогда ничего не потеряет. (Фритьоф Шуон, "Корни человеческого существования")

Взгляд человека на свою судьбу неизбежно меняется вместе с прогрессирующим озарением, раскрываемым новым знанием. Последнее открытие, о котором в прежние времена вряд ли можно было мечтать и которое никогда не было подтверждено, – это открытие эволюционной науки. В его свете, как я уже говорил ранее, человек имеет возможность и даже вынужден рассматривать свою судьбу как доверенное лицо, острие копья или эффективный агент любого дальнейшего эволюционного прогресса на этой планете. Такова судьба, которой он не может избежать. Он может попытаться уклониться от этого или закрыть на это глаза, но он все равно будет это делать, хотя, возможно, неэффективно или даже плохо. Если он принимает это новое озарение и взгляд на свою судьбу, который оно подразумевает, то тем самым сразу же определяется основа новой идеологии. То же самое можно сказать и об определенном общем отношении к действительности. Это должно быть натуралистическим подходом, поскольку эволюция проявляет единство человека, включая все его духовные свойства и достижения, с остальной Вселенной. Человеческие интеллектуальные и духовные сооружения, наряду с машинами и обществами, птицами и растениями, минералами, солнцами и туманностями, являются частями единого космического процесса: ни одна часть не является менее естественной, чем любая другая.
Таким образом, сущность человеческой судьбы состоит в том, чтобы привнести эволюционирующую жизнь; в лице человека, к более полной реализации и новым возможностям. Для этого нам нужно составить карту потенциальных возможностей природы, особенно человеческой. Среди этих новых возможностей, едва ли или совсем недоступных дочеловеческой жизни, есть возможности понимания, красоты, любви, удивления, значимости, созидания, нравственности, святости и сознательного наслаждения; и все это может существовать либо как субъективный опыт, либо как конкретно выраженный в материи или через действие. Более того, благодаря той способности к слиянию или взаимопроникновению, которая является выдающейся характеристикой ума, они (эти возможности) могут смешиваться и создаваться самыми разными способами. Эффективная мораль требует понимания; творение может быть созданием красоты или значимости, или и того, и другого, и должно включать в себя элементы любви и понимания.
По общему мнению, эти возможности различаются по ценности. Их различия бывают двух видов. Они могут различаться просто в отношении своей правоты или неправоты. Знание, на котором зиждется понимание, может быть ложным или неверным; продукты материального творчества – мосты, машины, обменные системы – могут не работать или работать плохо; продукты эстетического творчества – стихи, картины, симфонии – могут быть плохими в том смысле, что они не выражают или не передают должным образом эмоции или понимание: моральный кодекс может быть ложным или плохим в том смысле, что он приводит скорее к злым, чем к хорошим результатам.
Но они могут различаться и по уровню – быть выше или ниже, воплощать больше, или более полные, или более высокие ценности. Понимание может различаться по протяженности, глубине или полноте; произведения искусства могут отличаться по качеству и величию; мораль в благородстве и работоспособности. Наконец, есть то, что я называю высочайшими переживаниями, подобными переживаниям великих мистиков или великих первооткрывателей, те, которые могут возникнуть при звуке музыкального шедевра, а не просто хорошей мелодии, или при виде великой картины, в противоположность хорошему произведению картины, те, которые связаны с подлинной преданностью или жертвенностью и любовью во всей ее наивысшей или полной мере. в отличие от привязанности и обычного порядочного поведения; тогда они не только количественно различны, но и качественно разного уровня по самой своей природе, и тем не менее существуют все степени, и низшие уровни могут быть хороши сами по себе.
Таким образом, человеческая судьба состоит в том, чтобы быть необходимым агентом космоса в понимании самого себя, в свидетельстве о его чудесах, красоте и интересе, в создании новых вспомогательных средств и механизмов для существования, в переживании самого себя и таким образом знакомить космос с новыми и более ценными переживаниями.
Следует отметить, что эти возможности всегда возникают из контакта индивидуальных умов с другими элементами космоса или, по крайней мере, из их совместного участия. Простое восприятие листа, например, предполагает существование листа, некоторых чрезвычайно сложных анатомических структур и физиологических процессов, а также врожденные способности нашего ума воспринимать цвет, размер и форму, не говоря уже о бессознательной адаптации восприятия к прошлому опыту.
Ни красота, ни научные законы не существуют сами по себе, в объектах: их создание требует участия человеческого разума и его взаимодействия с объектами. Даже произведения творческого воображения могут быть реализованы только с помощью или на основе прошлого опыта взаимодействия с внешней реальностью. (В принципе, я склонен сказать то же самое о невыразимых переживаниях мистиков, достигаемых путем абстрагирования ума от внешнего мира, но здесь ситуация еще не была должным образом исследована или проанализирована.) Внешним элементом в этом совместном участии могут быть преимущественно человеческие дела и другие человеческие существа, включая их ум; но это ни в коей мере не опровергает общего положения.
Таким образом, чтобы человек мог исполнить свое предназначение, он должен думать о себе как о партнере с космосом. Точно так же, как он не может адекватно существовать, если он истощает или чрезмерно расходует материальные ресурсы земли, точно так же он не может реализовать многие возможности красоты или удивления, если он слишком сильно разрушает или укрощает красоту, необычность и разнообразие природы – например, возводя плотины, пилоны и бунгало по всей Сноудонии или на морском побережье или убивая крупную дичь или осушая все пригодные для стока водоемы или озера. Таким образом, эволюция настаивает на единстве человека с природой не только в отношении биологического происхождения и химического состава, но и потому, что природа является неотъемлемым основанием его материального существования, а также незаменимым партнером в его умственных и духовных достижениях.
Такая идеология может рассказать нам нечто важное о фундаментальных единицах человечества – индивидууме и обществе. Непосредственная и действительная реализация тех возможностей, которые суждено человеку осуществить, всегда осуществляется в индивидах и самими индивидами. Государство или общество не могут испытывать (ощущать, experience) значимость или святость. Если общество становится значимым, то это происходит в умах его граждан; если оно достигает святости, как это имеет место во всех обожествлениях государства или его правителей, то святость навязывается ему индивидуальным умом. Таким образом, эволюционная идеология является ценным напоминанием о том подлинном первенстве личности, которое все тоталитарные идеологии пытаются отрицать или уничтожить. Общество вместе со своими органами, в том числе и государством, обеспечивает основу для индивидуальной жизни и является носителем непрерывности и изменений, необходимых для дальнейшей эволюции: само по себе оно не может реализовать никаких новых возможностей для жизни, а лишь некоторые средства для достижения этой цели.
Индивидуум имеет первенство и в другом отношении. Человеческие индивидуумы не только биологически и внутренне выше общества или государства, но и включают в себя высшие продукты космического процесса, о которых мы знаем. Но в то время как биологическая индивидуальность человека полностью определяется для него автоматическими процессами дифференциации и роста, он должен развивать свою умственную индивидуальность, или личность, после рождения, и это развитие может достигать самых различных уровней полноты и богатства, эффективности и достижений. Таким образом, одна из главных возможностей, которую судьба человека должна реализовать, состоит в том, чтобы создать более полно развитую индивидуальную личность.
Наша эволюционная идеология должна обратить внимание людей на возможности, открытые для человека, и на методы, с помощью которых они могут быть реализованы, – на возможности эстетического и интеллектуального опыта, на более острое восприятие и осознание, на здоровье, на физический и умственный контроль, на память, на быстрое и эффективное образование, на интеграцию, как на духовную, так и на физическую подготовку, на гипноз и бессознательное, а также малоизученные области, такие как мистический опыт и так называемые паранормальные явления. Если это так, то обычному человеку будущего будет стыдно, если он не достигнет гораздо более высокого уровня опыта и личности, чем нынешний жалкий средний уровень, а о государствах и обществах будут судить по возможностям, которые они предоставляют для такого достижения.
Но человеческое сообщество столь же необходимо, как и человеческий индивидуум. В самом деле, невозможно представить себе человеческого индивидуума в отрыве от какой-либо человеческой группы; они вместе играют незаменимую и взаимодополняющую роль в ситуации, в которой сейчас находится космический процесс, так же как наследственность и среда в развитии организма. Соответственно, и настоящее, и будущее общества должны входить в нашу идеологию. В настоящем есть обычный гражданский долг со стороны индивида, а взамен он получает удовлетворение от чувства полезности. Сообщество обеспечивает механизм для всего, что является сугубо человеческим; в то время как его структура может в значительной степени направлять человеческие импульсы в цивилизованное русло, прочь от ужасных выходов примитивной жестокости и насилия. Общество обеспечивает преемственность традиций и идей, в которых живут люди. Кроме того, сообщество является необходимым средством и механизмом для желаемых долгосрочных изменений, а также для преемственности.
Далее, любая современная идеология должна иметь дело с сообществом людей во всей его полноте, с потенциальным Единым Миром всех рас, наций, классов и индивидуумов, прошлых, настоящих и грядущих, которые составляют человеческий род; и соответственно должны думать о более узком (если теперь, то лучше организованном) сообществе нации по отношению к этому более обширному и долговечному целому.
Таким образом, идея общества и его будущего входит в нашу идеологию, чтобы удовлетворить желание человека работать ради чего-то большего, чем он сам, и более долговечного, чем его собственная группа или сообщество, а также его потребность компенсировать несовершенства и страдания настоящего.
Грубый индивидуализм ведет к грубому гедонизму, а также к эгоизму и безжалостности; и чрезмерный акцент на индивидуальном развитии в сторону замаскированного гедонизма, бесплодного аскетизма или эгоистичного индивидуального спасения. Грубый коммунизм, если можно так выразиться, в довольно необычном смысле, как система, поддерживающая главенство общества, ведет прямо к тоталитаризму, принципу фюрера и поклонению государству, в то время как чрезмерный акцент на будущей эволюции общества возведет на трон тысячелетние иллюзии как верховное (божество). В таких обстоятельствах люди забывают, что, как хорошо было сказано, «вечность наступила» и что их судьба и их долг могут быть по-настоящему выполнены только в настоящем осознании и достижениях, не менее, чем (настолько же, насколько) в заботе и жертве ради отдаленного будущего, каким бы радужным оно ни было.
Теперь я должен вернуться к отдельной личности и ее развитию. Много было написано о психологических и духовных потребностях человека, часто исходя из предположения, что потребности могут быть приравнены к влечениям или желаниям и что любая такая потребность должна быть каким-то образом удовлетворена. Это столь же неверно, как было бы неверно утверждать, что желания человека кушать должны быть приравнены к его потребностям в пище и что его жадность должна каким-то образом удовлетворяться так же, как и его голод. Мы должны взглянуть на этот вопрос с совершенно иной точки зрения: как работает личность, как она развивается, как можно улучшить ее работу и способ ее развития?
Приведу пару примеров. Мы обязаны Фрейду и его последователям открытием, что все нормальные младенцы обременены бременем вины, сознательной или бессознательной, в результате необходимости подавлять импульсы агрессии в первобытном инфантильном конфликте ненависти и любви к родителям. У нас есть «потребность» в избавлении от этого бремени, в разрешении конфликта, в моральной или духовной уверенности. Один из способов сделать это – проецировать свою вину вовне на других и таким образом выставлять их законными врагами, против которых наши импульсы ненависти и агрессии могут найти выход. Но существование этой потребности и чувства ее удовлетворения не гарантирует ее Тесноты (Крепости, Tightness). Напротив, история снова и снова показывает, что она часто служила не только для оправдания войны, но и для того, чтобы сделать войны более кровавыми и жестокими.
Чувство вины может быть справедливо преодолено только путем признания факта собственного комплекса вины, а также путем столкновения с внутренним конфликтом и примирения двух его сторон в высшем синтезе целостной личности. Абсолютная уверенность в полной моральной Крепости никогда не может быть достигнута, ибо все люди неизбежно подвержены моральным ошибкам; и ощущение того, что вы обрели такую уверенность, всегда является ложной иллюзией и неизбежно приведет к плохим результатам.
Так называемая потребность в интеллектуальной уверенности в значительной степени проистекает из реальной потребности в действиях в мире, слишком сложном для понимания нашим невежеством. На это часто отвечают догмы, абсолютная истинность которых подкрепляется авторитетом или гарантируется откровением. Это временно приносит удовлетворение, но в долгосрочной перспективе всегда разрушается перед лицом накопления новых фактов и новых знаний. Абсолютная интеллектуальная уверенность, в самом деле, так же невозможна, как и абсолютная моральная уверенность. В этой области человек изобрел лучший метод решения проблемы – метод науки. Отрицая возможность абсолютного или полного знания и настаивая на ценности сомнения, это позволило человеку за короткий промежуток времени в три столетия накопить больший объем установившегося и правильно организованного знания, чем это было возможно за всю предшествующую историю.
В этом содержится урок для всех остальных аспектов бытия. Научный метод рабочей гипотезы, как единственный путь к возведению всеобъемлющих теорий, законов и принципов, к установлению более прочного знания и к обеспечению более успешной практики и лучшего контроля над природой, может и должен быть использован в других областях – в морали, в политике, в общественных делах, в религии.
Иными словами, любая новая идеология не должна быть догматической и должна воздерживаться от любых претензий на абсолютность или полноту; она должна использовать научный метод, чтобы быть экспансивной, гибкой и объединяющей, а не жесткой и, в конечном счете, ограничивающей или разделяющей. Терпимость, уважение к культурному и индивидуальному разнообразию, принятие различий – вот некоторые из аналогов научного метода в других областях. Однако сами они не должны применяться строго или в каком-либо абсолютном смысле, а в том же смысле, в каком принцип рабочей гипотезы применяется в естественных науках.
Конечно, остается открытым вопрос, каким образом такой чисто интеллектуальный анализ может стать социальной силой, как набор идей может развиться в идеологию, как эволюционная концепция судьбы человека может повлиять на эту судьбу.
Какие празднования будут придуманы в честь человеческих достижений и человеческих возможностей, какие паломничества и встречи, какие церемонии участия, какие торжества по случаю этапов в индивидуальной жизни и личных отношениях? Какие ритуалы и техники «спасения», саморазвития и самопревосхождения будут разработаны, какие новые стимулы и новые способы воспитания, какие методы очищения и достижения свободы от бремени вины и страха без причинения вреда себе или другим, какие новые формулировки знания и вытекающие из этого убеждения? Какие способы мы найдем в будущем, чтобы воплотить свои представления о своей судьбе в убедительное выражение в драме или архитектуре, живописи или рассказе, или, возможно, в совершенно новых формах искусства?
На такие вопросы я не берусь пытаться дать ответы, а лишь укажу на то, что они возникают сами собой и должны когда-нибудь и где-то получить ответ. В чем я уверен, так это в том, что некоторый натуралистический и эволюционный синтез, о котором я указал, неизбежен и что результирующий взгляд на человеческую судьбу по существу верен, в какой бы степени дальнейший анализ ни изменил или ни развил его. И если это по существу верно, то оно восторжествует. Она восторжествует благодаря усилиям тех, кого ее истина побуждает к вере, а их веру к действию. Как это всегда бывает с новыми истинами и верованиями, эти верующие с самого начала будут лишь ничтожным меньшинством, но такое меньшинство способно заквашивать всё тесто.