The bearing of scientific knowledge on belief in a free society

(Выступление в Орегонском университете в честь Дня Устава, 1954 год)
Когда я увидел название этого выступления в печати, я понял его двусмысленность. Оно может означать либо «Влияние научного знания в свободном обществе на веру», либо «Влияние научного знания на веру в свободном обществе». Тем не менее, я очень рад, что эта двусмысленность присутствует, потому что при развитии моей темы я надеюсь, что оба смысла проявятся, и они будут в значительной степени связаны с общей темой этого Дня Хартии, а именно «Ответственность университета в традиции свободы». < бр>Прежде всего вспомним, что свобода (freedom) является одним из тех общих терминов, которые имеют довольно печальное свойство обозначать несколько различных вещей. Во-первых, он может означать как свободу от чего-либо (freedom from), так и свободу чего-либо (freedom of), и это, как вы помните, было большой головной болью для тех, кто должен был переводить «Четыре свободы» президента Рузвельта (President Roosevelt's Four Freedoms) на другие языки. Свобода от (freedom from), конечно, чрезвычайно важна. Она включает в себя свободу от ограничений, свободу от тирании, свободу от нужды, свободу от страха и от многих других нежелательных вещей. Но не менее важна и свобода (freedom of): свобода мнений, убеждений, возможностей, собраний и так далее.
Бывает в обыденном языке свобода иногда употребляется в другом смысле, означая просто отсутствие всякого стеснения, свободу действовать так, как ты хочешь, или делать то, что тебе нравится. Тем не менее, это очень неадекватное и даже неверное определение свободы: оно обозначает вседозволенность, а не свободу (not liberty), или, по отношению к свободе воли, совершенно произвольную возможность выбора. Вы обнаружите, что все великие мыслители мира согласны с тем, что все подобные определения ложны и вводят в заблуждение. Свобода от – это вовсе не свобода от всякого ограничения, а только от произвольной власти или от некоторого ограничения (которое может быть внутренним ограничением в нашем собственном уме или душе, так же как и внешним ограничением со стороны внешнего авторитета), которое препятствует или мешает свободе для полной и приносящей награду самореализации и удовольствия от нашей деятельности, улучшающей жизнь, и творческих способностей, или, одним словом, для нашего более богатого осуществления. Опять-таки, с чем согласны все великие философы, говорить о свободе выбора как о чисто произвольной по существу бессмысленно. Выбор никогда не может быть полностью произвольным. Полная свобода – это выражение внутреннего побуждения нашего существа, выбора, который мы начинаем ощущать как неизбежно необходимый. Когда поэт говорит: "мы должны любить высшее, когда видим его", это поэтическое и, возможно, несколько идеализированное выражение глубокой истины. В общем, как только нам удается "смотреть на вещи трезво и видеть их в целом", выбор за нас сделан.
После этого краткого семантического введения позвольте мне перейти к вопросу о вере. Что мы подразумеваем под свободой или верой? Если мы, жители Запада, посмотрим на этот предмет с исторической точки зрения, то обнаружим, что в первую очередь это означало свободу верить в различные версии христианской веры. Это стало политической необходимостью для того, чтобы положить конец опустошительным религиозным войнам и гонениям XVI и XVII веков. Затем это стало означать свободу для других вероисповеданий – сначала иудаизма, а затем ислама, буддизма и других азиатских религий: и наравне (pari passu ) с этим свободу или, по крайней мере, разумное отсутствие преследований для так называемых свободомыслящих, атеистов и т.п. Однако в ХХ веке произошло серьезное уменьшение этой свободы. Сначала была ссора между фашизмом и католицизмом, между Муссолини и Папой Римским из-за образования молодых итальянцев. Затем было ограничение свободы в нацистской Германии, связанное с экстраординарным утверждением о том, что существует различие между арийской наукой, которая была хорошей и здравой, и еврейской наукой, которая была неправильной и порочной. Между тем такое же течение, только в большем масштабе, развивалось и в коммунистической России. С самого начала у «уклонистов» вроде Троцкого не было свободы вероисповедания. Затем последовало очернение и запрещение всякой так называемой «буржуазной» или «капиталистическо-империалистической» мысли и науки, что привело к странной догме, ведущей к возвеличиванию «марксистской науки», которая неизбежно правильна и хороша, в противовес «буржуазной науке», которая почему-то всегда неправильна. Это достигло апогея в удивительном феномене Лысенко и расцвете мичуринства, получившем официальный статус, когда Центральный комитет Коммунистической партии изложил так называемую правду о генетике. Тот же вид контроля над мыслями применялся во многих областях литературы и искусства. Наконец, на Западе, и, возможно, особенно в Соединенных Штатах, мы наблюдаем тенденцию к навязыванию единообразия в общественном мнении, к подавлению инакомыслия и даже различия, к введению контроля над мышлением под предлогом борьбы с коммунизмом.
Это происходит из-за того, что религиозные убеждения снова переплетаются с политикой власти и вопросами национальной безопасности, как это было во время религиозных войн XVII века. С другой стороны, сторонники авторитаризма укрепились в своем сопротивлении полной свободе идей демонстрацией антропологами релятивизма верований и систем морали.
Однако, хотя в каком-то смысле люди в любом подлинно либеральном обществе вольны верить во что угодно, как бы абсурдно это ни звучало – что Луна сделана из зеленого сыра, или в астрологическую чепуху, или в то, что измерения Великой пирамиды могут рассказать нам что-то о будущем, – тем не менее, должны быть практические пределы такой свободы. Ибо, в конце концов, убеждения имеют практические последствия. Очевидный пример касается убеждений о здоровье. Теперь, когда научное и медицинское открытие дало нам знание об истинной причинности инфекционных заболеваний, мы больше не можем позволить себе терпеть веру в то, что болезнь возникает не из-за микробов, а из-за божественного посещения, или наказания за грех, или по какой-то другой сверхъестественной или моральной причине. Точнее говоря, хотя мы можем терпеть убеждения, мы не можем терпеть действия, которые из них вытекают, такие как разрешение людям, страдающим от инфекционных заболеваний, свободно распространять их. Точно так же ни в одном обществе невозможно предоставить свободу верованиям тех, кого мы причисляем к сумасшедшим. Убеждения безумцев ставят под угрозу их самих и часто угрожают другим. Это особенно верно, если они верят в то, что они являются реинкарнациями Наполеона или имеют божественную миссию бичевать вселенную, но это все еще верно, если они слишком отличаются от других людей в своем сообществе, чтобы в достаточной мере учитывать факты реальности или делать достаточно рациональные выводы из фактов. Когда в основе своей безумные люди, такие как Гитлер, достигают политической и военной власти, мы должны уничтожить их или их власть.
Мы, люди, не можем по-настоящему свободно верить в чепуху, даже когда бессмысленные убеждения не влекут за собой непосредственных или очевидных практических последствий. В конце концов, вера, хотя в каком-то смысле она представляет собой кристаллизацию или слияние эмоций, чувств и знаний в систему идей, всегда в некоторой степени оперативна или эффективна; она всегда имеет динамический аспект, всегда имеет тенденцию к действию того или иного рода.
Убеждения могут оказывать непосредственное практическое воздействие на действие. Например, вера ранних магометан в то, что они попадут прямо в рай, если погибнут в битве за исламскую веру, оказала огромное влияние на человеческую историю. Опять же, вера нацистов в арийское превосходство и еврейскую неполноценность привела к очень практическому и весьма ужасающему эффекту, а именно к газовым камерам для более чем миллиона евреев.
Убеждение также может иметь менее непосредственные, но в конечном счете не менее серьезные последствия, потому что убеждение часто включает в себя совокупность ума и всей личности и определяет общее отношение или подход человека к жизни. Убеждения всегда оказывают потенциальное оперативное воздействие на поведение. Таким образом, вера в то, что эпидемия и чума являются божественным явлением и могут быть смягчены молитвой, стоит на пути общественного здравоохранения и препятствует медицинским исследованиям и практике. Слишком сильная вера в спасение в мире грядущем часто приводила к презрению к миру сему – к преувеличенному аскетизму, к терпимости к грязи и болезням, к походам против красоты и наслаждения и вообще к пренебрежению долгом созидания Царства Небесного на земле. С другой стороны, вера в чудеса отбивает охоту у веры в порядок природы, а значит, и в науку, а также в ценность научного исследования и научного духа. Вера в предопределенную судьбу, подобная той, которую мы находим в таких суевериях, как астрология или хиромантия, отбивает охоту у веры в свободу воли и силу творческой деятельности. И, наконец, вера в откровение или догматический авторитет, будь то религиозный или политический, поощряет авторитаризм и нетерпимость и, следовательно, противостоит демократии, прогрессивному открытию истины наукой и свободе мнений.
Однако, как я уже указывал ранее, полная свобода всегда в самом прямом смысле является самой полной необходимостью, как в вопросах искусства и морали, так и в вопросах исследования и веры. В вопросах морали мы знаем, что должны действовать определенным образом, и что если мы этого не делаем, то мы не вполне нравственны или даже безнравственны или грешны. В искусстве великий художник или писатель – это тот, кто знает и чувствует необходимость своего видения, а затем знает или учится использовать технические средства, необходимые для его удовлетворительного выражения. Он чувствует потребность в полном и истинном выражении и только таким образом становится истинно и творчески свободным.
В науке мы свободны исследовать все, что имеет отношение к научному исследованию; но мы не свободны открыть что-либо, кроме некоторого фрагмента истины или некоторого приближения к ней. Мы, ученые, можем ошибаться в интерпретации; мы можем допустить ошибку, связанную с упущениями или неправильными действиями (errors of omission or commission); но в конечном счете совокупный процесс научного открытия, свободного создания новых знаний и их новой организации подчинен необходимости установления истины – истины внешних фактов и истины внутренней согласованности.
Убеждения в конечном счете подчинены необходимости; в долгосрочной перспективе, человек не может поверить в то, что является ложью. Как говорили римляне, «истина велика, и она восторжествует» (magna est veritas et praevalebit). Было цинично замечено, что истина иногда требует очень много времени, чтобы восторжествовать; но по сути это утверждение верно – правда в конечном итоге восторжествует. Отставание в распространении связано с обструкцией (препятствиями) со стороны корыстных интересов, таких как сопротивление Римско-католической церкви идеям Коперника и Галилея или сопротивление фундаменталистов идее эволюции. Но даже в этом случае это отчасти связано с психологическим сопротивлением – тем, что один из наших ведущих психоаналитиков, доктор Эрнест Джонс, описывает как «слепое сопротивление человека силам, создающим более высокое и полное сознание». Эти сопротивления включают в себя чистую интеллектуальную лень, а также страх или неприязнь перед новыми фактами и идеями в противовес комфортной уверенности старых. Они также включают в себя внутреннее сопротивление изменению наших примитивных методов разрешения конфликтов. Например, часто инфантильным методом разрешения наших первичных конфликтов является проецирование собственной внутренней агрессии на какого-то внешнего козла отпущения или врага, что было драматично и ужасающе проиллюстрировано историей нацистской Германии, а теперь иллюстрируется взаимным проецированием козла отпущения из Соединенных Штатов в коммунистическую Россию и наоборот. Кроме того, мужчины и женщины могут цепляться за инфантильный образ мышления – за идею магии, за жажду поддержки внешнего и абсолютного авторитета, за желание наказывать других как выход для выражения собственного чувства вины или неполноценности, например, неприязнь и зависть обычного человека к интеллектуалу. Это такая общая и печальная черта современных демократических обществ.
На психоаналитическом жаргоне убеждения – это интроекции внешних фактов. Убеждения включают в себя факты и силы человеческой природы и социальной природы и приводят к ориентации человека – как индивидуальной личности, так и общего сознания общества – к более или менее значимому отношению к фактам природы; таким образом, убеждения по своей сути динамичны и дают направление потенциальному действию и направление деятельности личности. Они являются частью управляющего механизма человеческого микрокосма; таким образом, важно, а в конечном счете и существенно, чтобы их направление было правильным, иными словами, чтобы наши убеждения были правильно ориентированы относительно направленного движения макрокосма, единого универсального процесса трансформации. Таким образом, существует постоянное и необходимое взаимодействие между нашими убеждениями и фактами Вселенной, или, скорее, между нашими убеждениями и нашим знанием фактов. Классический пример – изменение наших представлений о положении Земли и человека во Вселенной в связи с нашим растущим знанием фактов астрономии с XVI века; другой – изменение наших убеждений о происхождении человека в связи с ростом нашего знания фактов биологии.
Кроме того, есть обратная реакция; наши убеждения могут активно влиять на факты нашей социальной жизни и эволюции. Таким образом, вера в божественную миссию или особый статус нации или группы может иметь политические или военные последствия; например, в исламе, в нацистской Германии, в поведении испанцев по отношению к индейцам Нового Света или, наконец, – и это имеет самое непосредственное значение – в вере коммунизма то, что цель, которую он преследует, оправдывает любые средства.
Более того, новое знание может даже повлиять на наши убеждения о самих убеждениях. Например, знание, которое мы приобрели за последние пятьдесят лет из биологии и антропологии, из истории и предыстории, о том, что только человек способен поднять эволюционный процесс на большую высоту; то, что он может сделать это только благодаря прогрессу в своей культурной эволюции и что убеждения являются важными органами культурной эволюции, приводит к совершенно новому представлению о наших верованиях.
Позвольте мне усилить эту мысль о убеждениях, необходимых для нового знания. Мы уже не можем верить, что человек был создан в его нынешнем виде в сравнительно недавнее время; ибо теперь мы знаем, что за его плечами невероятно долгая и сложная эволюция. Мы верим, что он эволюционировал от некоего субмикроскопического происхождения около двух тысяч миллионов лет назад, через одноклеточную форму, примитивную многоклеточную форму, и далее через более сложные типы, через рыбоподобных, амфибий, рептилий, млекопитающих, обезьяноподобных существ, в конце концов появившись в человеческой форме. Во-вторых, теперь мы верим, что в течение этого обширного периода эволюция была не просто изменением, но также включала в себя тип трансформации, который мы должны назвать прогрессом или развитием – развитием в сложности и уровне организации, что проявляется в увеличении скорости, размера, мощности, эффективности, в возрастающей способности к саморегуляции и внутренней физиологической гармонии, и, что наиболее важно, в повышении уровня и организованности осознания, что проявляется в расширении сенсорных способностей, сложности поведения, способности к обучению, запоминанию и извлечению пользы из опыта. В-третьих, в последние годы все более и более отчетливо проявляется убеждение в том, что основная биологическая эволюция, по-видимому, подошла к концу, что жизнь к настоящему времени исчерпала свои материальные возможности и что ее чисто физиологические возможности достигли своего предела. Человек достиг своего нового доминирующего положения в эволюции, используя жизненные умственные способности.

Наши предки считали, что человечество очень старое. Они относились к периоду классической Греции и Рима как к античности, как будто всего две тысячи лет – это очень большой срок, тогда как в перспективе биологического времени он ничтожно мал. Теперь мы знаем, что с биологической точки зрения человек чрезвычайно молод. Он стал полностью доминирующим типом только с тех пор, как изобрел городскую цивилизацию около пяти тысяч лет назад. Сэр Джеймс Джинс в одной из своих книг дает очень поучительное сравнение. Если мы возьмем высоту Иглы Клеопатры (древнеегипетский обелиск, высота 18 метров) как символ времени, прошедшего от зарождения жизни на этой планете до первых зачатков цивилизации, а затем захотим включить в нее количество времени, прошедшее с момента возникновения цивилизации до наших дней, то все, что потребуется, – это поместить почтовую марку на ее вершину. Честно говоря, когда я прочитал это, мне не хотелось в это верить; это казалось невозможным. Я сам проверил это с ручкой и бумагой и, подсчитав около пяти раз, пришел к выводу, что сэр Джеймс Джинс был совершенно прав. Если я правильно помню, вроде почтовая марка должна быть немного толще обычной, но вам не нужно будет добавлять вторую почтовую марку.
Сегодня мы можем спроецировать нашу временную шкалу на будущее. Геологи, геофизики и астрономы теперь считают, что будущее время, доступное человеку до того, как жизнь на нашей планете перестанет быть возможной, по меньшей мере равно тому, которое прошло с момента зарождения жизни до сих пор – по крайней мере, еще две тысячи миллионов лет, еще одна Игла времени Клеопатры по сравнению с почтовой маркой от пирамиды до настоящего времени. Таким образом, мы можем быть уверены в достаточно долгом и, как мы надеемся, достаточно плодотворном будущем для человечества.
Еще один факт, который неизбежно должен окрашивать наши убеждения, – это тот факт, что знание сыграло решающую роль в продвижении эволюции человека. Как новое господствующее положение человека в мире жизни, так и его последующий прогресс в культуре и цивилизации стали возможны только благодаря росту и совершенствованию его сознания в широком смысле этого слова – его фактического знания внешнего и внутреннего мира, его организации этого знания, его понимания, его воли и целей, его чувств и способов их выражения. Его успехи стали возможны благодаря открытию большего количества фактов, лучшей интерпретации фактов, формулированию лучших идей, лучшему разрешению внутренних конфликтов и, наконец, более адекватным убеждениям.
Как следствие этого, мы приходим к вере в науку, или, скорее, в научный метод. История показывает, что лучшим методом для обеспечения прогресса и повышения уровня сознания, а значит, и для обеспечения человеческого прогресса в целом, является научный метод, иными словами, обращение к фактам, постановка их под сомнение, выдвижение гипотез о них, сверка гипотез с фактами. Именно через этот диалектический обмен между грубым фактом и человеческим разумом мы открываем новые факты и новые закономерности, которые, в свою очередь, ведут к новым гипотезам и новым открытиям, а также к постепенно увеличивающейся совокупности все более твердо установленных истин. Антирационалисты иногда осуждают науку за постоянное изменение своих взглядов: Эйнштейн выступает против Ньютона, Фрейд – против классических психологов, атомная физика – против атомной теории XIX века, доменделевская наследственность – против современной наследственности и т. д. Однако, несмотря на то, что толкование может меняться, большая часть установленных фактов и принципов остается неизменной; например, механика Ньютона по-прежнему вполне адекватна для непосредственных практических целей, несмотря на радикальные изменения в интерпретации, которыми мы обязаны Эйнштейну.
Научный метод может быть использован в любом предмете, не только в естественных науках, таких как физика или биология, но и в антропологии, психологии, социальных науках, археологии или истории. Научный метод является наилучшим и наиболее эффективным методом использования любопытства и заинтересованности человека, его стремления к пониманию и объяснению и логической согласованности. Простое праздное любопытство не приведет к созданию удовлетворительной совокупности организованных знаний. С другой стороны, чрезмерная концентрация на логической последовательности, при недостаточном наблюдении и недостаточной проверке фактов, приведет к чисто спекулятивному или метафизическому словоблудию вместо научно и практически полезных теорий.
Таким образом, мы приходим к вере в человеческий разум – «мыслящий тростник» Паскаля. Человек является агентом или орудием дальнейшей эволюции, нравится ему это или нет; но он может наилучшим образом выполнять свою космическую функцию, если становится сознательным инструментом, сознательным агентом осуществления, с сознательной целью реализации дальнейших возможностей эволюционного процесса.
И это подводит меня к тому, чему, как мне кажется, суждено доказать величайшую перемену в наших убеждениях. Лорд Брайс был поражен верой Америки в будущее. Она предвещает существенную характеристику новой эпохи, к которой мы движемся (в которую мы вступаем): мы все больше интересуемся возможным будущим в противовес реальному прошлому, возможностями, а не происхождением, потомками, а не предками.
Когда я говорю о возможностях, я имею в виду возможности, а не невозможности; многие люди выдвигают то, что они называют возможным, но на самом деле является фантазиями о исполнением желаний или необузданными спекуляциями. Нам нужна наука о возможностях. Такая наука будет учитывать ограничения реальности, а также ее огромные потенциальные возможности. В качестве непосредственного (немедленного) шага нам нужна новая наука, направленная на исследование нереализованных человеческих возможностей. Более того, в конечном итоге она должна быть сопоставлена (сочетаться, must be matched) с религией, основанной на идее реализации возможностей. Христианство сделало первый большой шаг в этом направлении, провозгласив, что все люди имеют возможность спасения. Наша современная формулировка состоит в том, что все люди имеют возможность большей самореализации.
Позвольте мне теперь вернуться к проблеме свободы вероисповедания. Когда мы исследуем культурную историю человечества, мы обнаруживаем, что наибольшие успехи, будь то в науке, искусстве, литературе, архитектуре, религиозном и нравственном понимании или в том, что Уолт Уитмен называл прогрессом душ, – наибольшие успехи происходили тогда, когда происходили величайшие всплески свободной, творческой деятельности человеческого ума и духа, человеческих личностей, свободных от искусственных ограничений и подчиняющихся только потребностям, налагаемым их собственной природой и природой вещей.
Еще один ясный урок истории заключается в том, что убеждения не могут быть навязаны силой. Попытка сделать это наносит ущерб всей структуре общества, поскольку общество имеет как психологическую, так и материальную основу (basis). У нас есть два примера из нашего времени. Стало ясно, что вера нацистов в превосходство так называемой «арийской» науки над «еврейской» или «неарийской» наукой привела к вырождению науки в нацистской Германии, потому что многие из их ведущих мыслителей и ученых не были «арийцами» и были либо подавлены, либо бежали в изгнание. И я могу засвидетельствовать из своего личного, профессионального опыта, что насильственный подъем мичуринизма и Лысенко в СССР примерно в 1935 году привел к перерождению советской биологии, особенно в области генетики.
Опять же, власть не может просто запретить убеждения (веры, beliefs), хотя она может запретить или ограничить действия, вытекающие из ложных убеждений, например, в отношении общественного здравоохранения или в отношении подрывных действий (в отличие от убеждения в коммунизме (belief in Communism)). С другой стороны, можно поощрять или продвигать правильные убеждения. Это нельзя сделать силой, или просто морализаторством, или установлением ортодоксальности, и тем более поощрением единообразия и препятствованием оригинальности. Это должно быть сделано с помощью другого убеждения – убеждения в человеческих возможностях, в ценности свободной творческой деятельности, будь то интеллектуальной, научной, художественной, практической или моральной, или связанной с развитием собственной личности. Мы должны верить в это и в конечную эффективность этой веры; это долгосрочный урок истории.
Возьмем пример с образования. Мы начинаем, наконец, понимать, что наилучшие результаты достигаются не только тогда, когда мы говорим мальчикам и девочкам то, что они должны знать, не заставляем их заучивать это наизусть неразумно, и тем более не пытаемся вбить им это апостериори, как это было на протяжении всего средневековья, но когда мы проявляем у них интерес, показывая им вещи, стимулируя их любопытство и естественное желание знать и понимать, их желание находить и создавать значение.
Опять же, что касается общества в целом, урок заключается в том, что мы должны не просто быть терпимыми к различиям, но и активно поощрять творческое разнообразие.
Наконец, мы должны верить в то, что наша собственная жизнь должна оставаться открытой, «открытой для новизны и перемен», как говорит Чарльз Моррис, «и не закрывать ее перед прогрессом». Человек уникален как организм тем, что его индивидуальное развитие, поскольку оно не просто физиологическое, в значительной степени умственное, эстетическое и духовное, может продолжаться до самой смерти. Таким образом, мы должны стремиться на протяжении всей жизни к реализации более полных возможностей, включая возможности более глубокого понимания и более адекватных и всеобъемлющих убеждений. Если я правильно помню, Эдмунд Бёрк сказал: «Для торжества зла необходимо, чтобы добрые люди ничего не делали». Это относится как к интеллектуальному злу, так и к моральному злу. Для торжества лжи и невежества необходимо только, чтобы люди ничего не делали со своей разумностью. Верно и обратное, что для торжества прав, в том числе и интеллектуальных, необходимо, чтобы мы что-то делали с нашей разумностью.
В заключение я хотел бы сказать, что самое важное убеждение, возникающее в настоящее время из нашего нового знания, – это вера в человеческие возможности, включая веру в то, что они могут быть реализованы в гораздо большей степени, чем сейчас, но только путем предоставления (правильной) перспективы и (положительного) примера в сочетании с интеллектуальными и моральными усилиями. Осознать этот факт, усвоить эту веру (проникнуться этой верой) и претворить ее в жизнь, как мне кажется, является главной обязанностью университета в традициях свободного общества.