What do we know about love?

Начальная сцена этой великолепной сатиры «О тебе я пою» (Of Thee I Sing) (мюзикл, Бродвей, 1931) показывает партийное собрание с замечательным кандидатом в президенты, но без идей. Поэтому они спрашивают горничную отеля, как представителя народа, что больше всего интересует большинство людей, и та без колебаний отвечает: «Любовь». Таким образом, любовь становится главным стержнем их платформы.
Первое, что мы знаем о любви, это то, что подразумевал ответ горничной: для большинства людей это самая захватывающая и интересная тема на свете. (В 1954 году русские на Втором съезде советских писателей официально заново открыли этот важный социальный факт. Например, К.Симонов выступая во второй день съезда, говорил в своем докладе:

И тут я бы хотел поставить напрямую еще один вопрос. Давайте спросим себя: почему читатель чаще всего находит не стыдливо, не мельком, а в полную силу изображенную любовь по преимуществу в тех книгах советских писателей, которые посвящены далекому или недавнему прошлому? Почему, для того чтобы прочесть, пережить всю силу драмы неразделенной любви или всю силу счастья любви разделенной, он должен обратиться н «Первым радостям» и «Необыкновенному лету» Н. Федина, но он не найдет истории Лизы Мешковой и истории Аночки Парабукиной в книгах, посвященных современности? А между тем такие драмы большой и доверчивой любви, кан любовь Извекова н Лизе, любви, споткнувшейся о заурядное мещанское, тепленькое чувство, происходят и сейчас. И такое счастье, как счастье Кирилла, встречающего Аночку, тоже, разумеется, встречается в нашей жизни.
Я не говорю о силе таланта, но почему мы редко видим даже попытки изобразить такую трудную, большую, я бы сказал – героическую по силе преодоления всех препятствий любовь, как любовь Аксиньи и Григория в «Тихом Доне»?
Что же, у нас люди обмелели страстями? Что же, в их личной жизни мало драм, потрясений, жажды и поисков счастья?
Нам надо объявить беспощадную борьбу тем ханжам в критике, которые готовы восхищаться глубиной страстей, силой чувств, разнообразием мира человеческих страстей, когда речь идет о произведениях, посвященных более или менее далекому прошлому, но которые почему-то считают, что все это богатство человеческих страстей, входя в период построения коммунизма, надо, как калоши, оставлять на вешалке, чтобы, не дай боже, не наследить!
О том, до каких уродств и нелепостей доходило тут дело в критике, можно судить хотя бы по следующей характеристике, полученной Юлией Дмитриевной из «Спутников» в критической статье Н. Четуновой и Е. Бобровской, напечатанной на страницах «Октября». Я приведу вам здесь одну цитату, но за нею стоят сотни. Вот что писали эти два критика:
«Юлия Дмитриевна обезображена и обездолена не чертами лица, как уверяет В. Панова, а «родимыми пятнами» буржуазно-мещанских идеалов. Некрасивое лицо никак не могло помешать ей создать семью, если бы только ее представления о «семейном счастье» шли не от буржуазных, а от нормальных, здоровых советских идеалов семьи, брака, жизненного счастья. Она не могла бы сказать тогда даже в самом тяжелом одиночестве о своей полной общественного содержания жизни: «Проклятая обыденность стародевичьей, никому не нужной жизни», – так как самой социальной почвы для стародевичьей жизни у нас не существует».
Нам надо прямо сказать, что подобные, мягко говоря, нелепые взгляды порочны, вредны для литературы, что, влияя на нее, они обедняют литературу и что читатель благодарен писателям, которые, не сробев, пишут своих героев вопреки этим взглядам, пишут так, как М. Шолохов продолжает писать "Поднятую целину", как И. Эренбург написал историю Мадо и Сергея Влахова, пишут так, как А. Фадеев описал любовь Вани Земнухова и Клавы, пишут так, как Г. Николаева написала свою Авдотью Бортникову.
Я сознательно, говоря о личной жизни вообще, заострил в конце разговора вопрос именно на изображении любви. Конечно, это далеко не единственная проблема личной жизни человека, личная жизнь – это и проблема любви, и материнства, и отцовства, и дружбы, и принципиальности, и душевной щедрости или скупости. Но проблема любви – самая острая, потому что вокруг нее в нашей критике процветало и еще процветает особенно много ханжества, особенно много непонимания того, что любовь – это неотъемлемая часть духовной жизни человека нового общества, а не просто опасный для высказывания критических суждений, вынужденный довесок к общественной жизни.
Протестуя против недостаточно глубокого и разностороннего показа личности советского человека во всех ее проявлениях, следует сказать еще об одном явлении, не столь характерном для нашей литературы, но все же существующем в ней. Речь идет об искусственно раздутом интересе только к личной жизни человека в ущерб изображению его общественной жизни и о часто связанной с таким интересом, вытекающей из него подмене рядового человека маленьким человеком, обывателем, замкнутым в тесном мирке маленьких личных забот и хлопот.
Скажем прямо: личная жизнь обывателей, людей, заведомо выключившихся из общественной жизни страны, не составляет предмета интереса для нашей литературы, если говорить об изображении этой жизни в положительном смысле. Личная жизнь, отъединенная от жизни общественной, – частная жизнь. Это пережиток капитализма и, следовательно, объект для критики. И, подчеркивая необходимость широкого изображения личной жизни людей, мы отнюдь не имеем в виду протянуть руну тем еще имеющимся у нас литераторам, которые под видом личной жизни рядового человека пробовали, да и сейчас еще порою пробуют протащить в литературу маленькие обывательские житьишки.
(Цитаты из выступления К. Симонова, конечно, в эссе Джулиана Хаксли нет. Но, скорее всего, Хаксли именно его имел в виду, говоря о том, что русские на съезде писателей заново открыли важность любви))

Любовь может заставить молодых людей бежать в Гретна-Грин (деревушка в Шотландии, где брак заключался по ускоренной процедуре и без английского возрастного ценза в 21 год), разрушить семьи, превратить сильных мужчин в больных любовью рабов, даже привести к убийству или заставить королей потерять троны; она также может заряжать энергией человеческую жизнь, побуждать к написанию большого количества стихов, в том числе некоторых из лучших стихов, вызывать состояния экстаза, недостижимые для подавляющего большинства мужчин и женщин, и обеспечивать основу для большей части наших эмоциональных мечтаний.
Это утверждение нуждается в двух уточнениях. Хотя это относится к современным западным народам и, несомненно, ко многим другим, это верно не для всех культур: иногда война или охота могут занимать первое место. Во-вторых, любовь как личная основа горничной и как захватывающая тема народного интереса означает только один вид любви – романтический сексуальный вид, факт «влюбленности».
Почти невозможно дать формальное определение чему-либо столь сложному и общему, как любовь. Все, что я могу сделать, это указать на некоторые из диапазона значений, содержащихся в этом маленьком слове. Есть материнская любовь и любовь к себе, отцовская любовь и бабушкина любовь, детская любовь к родителям; есть братская любовь (которая дала название Филадельфии) и любовь к своей стране; можно быть в любви и заниматься любовью (being in love, and making love); можно сказать, что человек любит свою еду, хотя хорошие манеры подсказывают, что он не должен говорить об этом сам (когда я, будучи маленьким мальчиком, сказал, что люблю курицу (love some chicken), моя двоюродная бабушка упрекнула меня викторианским стишком: «Ты можешь любить визжащую сову; ты не можешь любить жареную птицу» ("You may love a screeching owl; you may not love a roasted fowl")).
Многие люди любят танцевать; есть любители музыки, искусства, спорта, собак, птиц, солнца, гор; У большинства из нас есть сильная и глубоко укоренившаяся любовь к окружению, в котором мы выросли; служители уверяют нас, что Бог любит нас, и настаивают на том, что мы должны любить Бога, в то время как Иисус заклинал нас любить наших врагов; и есть любовь к деньгам и любовь к власти...
Все это является законным и нормальным использованием слова: в своем всеобъемлющем смысле любовь явно включает в себя все это. Но столь же ясно, что любовь, в которой можно пребывать или в которую можно впасть (love in which one can be or into which one can fall), для большинства из нас каким-то образом превосходит все остальные.
Влюбленность (Being in love) – это частный случай любви как общечеловеческой способности. Это любовь в ее самом сильном проявлении, и любовь, лично сфокусированная и направленная совершенно особым образом. Наша обычная речь отражает этот факт. Мы говорим о влюбленности, как будто это что-то вне нас, во что мы ввергаемся внезапно, случайно и против своей воли, как в пруд. Мы говорим, что X влюблен в Y или околдован внезапностью и зачарован, будто стрелами шалящего лучника Купидона, которые наносят волшебную рану нашему эмоциональному существу.
Любовь с первого взгляда (хотя, конечно, не универсальная и не обычная) – явление частое, удивительное как факт как для научного рассмотрения, так и для тех, кто его испытывает. Но даже когда мы влюблены в человека, которого знаем месяцами или годами, настоящая влюбленность часто, возможно, обычно, не является постепенным процессом, а внезапным моментом. Влюбленность, независимо от того, влюбляемся ли мы внезапно или постепенно врастаем в нее, всегда содержит элемент принуждения, ощущение обладания какой-то посторонней и магической силой. Влюбленные одержимы образом любимого человека, которому приписывают все достоинства и заслуги. Сторонние наблюдатели этого явления говорят о безумии влюбленного; а любовь, как говорится, слепа.
Влюбленный испытывает чувство повышенной жизненной силы и обретает новую значимость в жизни. Простое созерцание возлюбленного становится источником высшего наслаждения. Возлюбленный ищет присутствия возлюбленной. Просто видеть ее (или его) издалека – значит радовать душу так же, как и глаза; и прикоснуться к ней (нему) – это вдохновляющее блаженство. Но когда с помощью двух рук и двух пар глаз две души могут проникнуть друг в друга, достигается еще более магическое состояние, как описано в стихотворении Донна «Экстаз».

Там, где фиалке под главу
Распухший берег лег подушкой,
У тихой речки наяву
Дремали мы одни друг с дружкой.
Ее рука с моей сплелась,
Весенней склеена смолою;
И, отразясь, лучи из глаз
По два свились двойной струною.
Мы были с ней едины рук
Взаимосоприкосновеньем;
И все, что виделось вокруг,
Казалось нашим продолженьем.
Как между равных армий рок
Победное колеблет знамя,
Так, плотский преступив порог,
Качались души между нами.
Пока они к согласью шли
От нежного междоусобья,
Тела застыли, где легли,
Как бессловесные надгробья.

Our hands were firmly cemented
By a fast balm which thence did spring;
Our eye-beams twisted, and did thread
Our eyes upon one double string. . . .
As 'twixt two equal armies Fate
Suspends uncertain victory,
Our souls – which to advance their state
Were gone out – hung 'twixt her and me.
And whilst our souls negotiate there,
We like sepulchral statues lay;
All day the same our postures were,
And we said nothing, all the day.

Наши руки были крепко скреплены
быстродействующим бальзамом, который проистекал оттуда;
Лучи наших глаз искривились и сплелись воедино
Наши глаза были на одной двойной нити . . .
Как столкновение двух равных армий Судьбы
Отдаляет неуверенную победу,
Наши души, которые, чтобы улучшить свое состояние,
Были потеряны, повисли между ней и мной.
И пока наши души вели переговоры,
Мы лежали, как могильные статуи;
Весь день наши позы были одинаковыми,
И мы весь день не проронили ни слова.

Современная психология справедливо отказалась от термина «душа» из-за философских и теологических подтекстов, которые с ним связаны; но мы можем перевести его как означающее единое внутреннее ядро нашего сознательного «я», и это ощущение выхода из нашего сущностного существа и его взаимопроникновения или объединения с другим существом является одним из отличительных признаков Бытия в любви.
Это выражено в одной из прекраснейших эпиграмм греческой антологии:

Когда я целовала Агафона, моя душа была в моих устах;
ибо безрассудное создание направилось туда, словно для того, чтобы пересечь границу.

Для истинно любящих акт физического единения движим не только и не главным образом желанием наслаждения, но и трансцендентным чувством полного единения, которое он может принести. Уильям Блейк справедливо упрекает пуритан, которые

Называют позором и грехом
Храм любви, в котором обитает Бог...
И делают беззаконием то,
От чего душа расправляет свои крылья.

И Роберт Бриджес напоминает нам, как низшее необходимо включается в высшее:

Мы видим, что Духовное, Ментальное и Животное –
Это градации, слитые воедино в процессе роста. . .
. . . И что животное наслаждение
Пронизывает все благодати, воодушевляя все энергии.

Даже дети могут влюбиться внезапно, задолго до того, как половое созревание и его гормоны приведут в действие полное сексуальное влечение. Классическим образцом является Данте, который влюбился в Беатриче, когда ей было всего восемь, а ему почти девять. В своей книге «Vita Nuova» («Новая жизнь») он оставил бессмертное описание события, которым было окрашено все его последующее существование. «В это мгновение дух жизни, обитающий в самой потаенной комнате сердца, начал трепетать так сильно, что все пульсы моего тела дрогнули; и в трепете он произнес такие слова: "Вот бог, более сильный, чем я, который пришел господствовать надо мной".»
Он видел ее всего несколько раз, и она умерла в возрасте двадцати пяти лет. Но его любовь доминировала над остальной частью его жизни и вдохновляла его на великие работы. Различие между любовью и сексом здесь очень очевидно. Данте берег свою самую полную и высочайшую любовь к женщине, к руке которой он никогда даже не прикасался, но у него было четверо детей от прекрасной жены, на которой он позже женился. Однако, прежде чем мы углубимся в этот вопрос, я хочу сказать несколько слов об эволюции и развитии любви – о ее эволюции в природе отдельно от человека и о ее развитии в отдельных человеческих существах.
Люди иногда спрашивают, какой цели служит любовь в природе. Но биолог не может ответить на вопрос, сформулированный в терминах цели, потому что цель подразумевает преднамеренный замысел для сознательной цели, а в мире природы нет никаких доказательств этого! Чтобы получить биологический ответ, вопрос должен звучать так: «Какие функции выполняет любовь в живых организмах?» Но даже в этом случае биолог не может дать однозначного и простого ответа, так как у животных существуют различные виды любви, выражающиеся по-разному и проявляющиеся с разной степенью ясности и интенсивности. Любовь развивалась, как и всякое другое свойство жизни, и мы должны дополнить наш вопрос, задавшись вопросом о том, как развивались различные виды любви.
У многих молодых млекопитающих, таких как котята, некоторые взрослые млекопитающие, такие как выдры, и у различных взрослых птиц, таких как пингвины, грачи и стрижи, мы находим нечто близкое к нашей любви к играм или спорту – наслаждение от телесных упражнений ради них самих, независимо от их практической полезности. У птиц зарождается любовь к прекрасному, проявляющаяся в коллекционировании ярких предметов галками и сороками, а у шалашников – в предпочтении определенных цветов и в нарочитой раскрашивании беседок. Корни любви к родине проявляются в привязанности многих видов птиц и млекопитающих к родной территории, а любви к природе – в таких ритуалах, как утренний хор ласточек и стрижей в небе.
Наконец, животные проявляют несколько различных типов любви в узком смысле – любовь, сосредоточенную на других индивидуумах. Есть родительская любовь родителей к потомству; есть любовь потомства к родителям; есть сексуальная любовь между действительными или потенциальными партнерами; и есть социальная любовь к другим особям того же вида. Корни социальной любви лежат в стадных животных и проявляются в страданиях, вызванных одиночеством, и стремлении искать общества своих собратьев.
Родительская любовь у большинства видов только материнская. У многих млекопитающих и у всех полигамных птиц только мать заботится о детенышах – вспомните медведей, овец или домашнюю курицу. Но у некоторых рыб и жаб, а также у некоторых птиц, таких как эму и плавунчики, только самец заботится о яйцах и детенышах; и, конечно, у всех наших знакомых певчих птиц самец помогает кормить птенцов после того, как они были вылуплены самкой, в то время как у таких птиц, как поганки и олуши, гагарки, буревестники и пингвины, и петух, и курица также в равной степени участвуют в насиживании. Сравнительно немногие насекомые проявляют родительскую любовь (самка уховертки - одна из них), а у тех, у кого она наиболее развита, а именно у пчел и муравьев, это, строго говоря, не родительская любовь, а любовь незамужней тети (или любовь кормилицы, если хотите), поскольку она свойственна только самкам среднего возраста, так называемых рабочих, у которых есть инстинкт заботиться о яйцах и личинках.
Это подводит к важному моменту. У животных родительская любовь (и любовь кормилицы) является чисто инстинктивной; не только стремление заботиться о детенышах, но и подробные способы ее проявления зависят от врожденных нервных механизмов, и им не нужно учиться. Кроме того, как и все инстинкты, родительская любовь, хотя и связана с сильными эмоциями, слепа и автоматична. Это психологический механизм, который замечательно работает в нормальных условиях, но склонен сбиваться с пути в ненормальных. Так, было замечено, что рабочая оса, которой не давали доступа к пище для личинок, удовлетворяла свою питомицу, откусывая задний конец личинки и предлагая ее переднему концу!
Такое же слепое следование инстинктивному поведению в ситуации какого-либо ограничения наблюдается даже у птиц и млекопитающих. Таким образом, певчие птицы обращают внимание на своих птенцов только до тех пор, пока они находятся в гнезде. Когда кукушка изгоняет своих приемных братьев и сестер, родители не обращают внимания на их крики отчаяния, даже если они висят на ветке недалеко от гнезда. И даже при нормальных обстоятельствах не вид молодой птицы как индивидуума побуждает родителей кормить ее, а только цвет и форма ее зияющего рта: они будут кормить искусственным зеваком или окрашенным деревом (если он правильно сделан) так же охотно, как и своими собственными птенцами. А корову, огорченную удалением теленка, может утешить его шкура.
То же самое относится и к сексуальному инстинкту. Некоторые орхидеи опыляются, выглядят и, возможно, пахнут, как самки мух: самцы мух пытаются спариваться с ними и тем самым переносят оплодотворяющую пыльцу с цветка на цветок. Точно так же многие птицы будут пытаться спариваться с чучелом мертвой самки так же легко, как и с настоящей живой, при условии, что она находится в определенной позе; а сперма для искусственного осеменения крупного рогатого скота и лошадей может быть получена потому, что брачное побуждение быков и жеребцов возбуждают подходящие манекены, а также живые коровы или кобылы.
Но умственная жизнь птиц, например, представляет собой любопытную смесь, в которой некоторые типы эмоционального поведения осуществляются слепо, грубо и исключительно инстинктивно, в то время как другие зависят от детального обучения. Петух, например, малиновка (не толстая американская малиновка, которая на самом деле дрозд, а наша маленькая европейская малиновка красногрудка) будет автоматически и иррационально побуждаться к проявлению агрессии видом красной грудки, будь то живой соперник, чучело птицы или безголовый и бесхвостый манекен; но он узнает разницу между своей спутницей и всеми остальными курицами-малиновками и может узнать ее по отдельности издалека.
Красная грудь малиновки и зияние рта птенцов птиц являются примерами того, что называется релизерами (releasers) – это визуальные знаки-стимулы, которые высвобождают действие врожденных импульсов и цепей активности, в одном случае враждебности или агрессии, в другом – служения или привязанности – зачатков ненависти и любви.
У полигамно-беспорядочных (неразборчивых в связях) видов, таких как ерш и полынный тетерев и рябчик, полы никогда не встречаются, кроме как на общей площадке (для секса), а «любовь» самцов к самкам – это просто побуждение к физическому спариванию, выражающееся в яростных выходках, служащих для запугивания соперников или стимулирования самок путем демонстрации преувеличенного мужского оперения.
У большинства птиц, однако, между полами существует эмоциональная связь, и пара остается вместе либо на протяжении выводка, либо на время года, либо, у ряда видов, на всю жизнь. Спутникам жизни нравится быть близко друг к другу даже зимой, как вы можете видеть на примере галок. Эта эмоциональная связь, несомненно, является одним из предвестников человеческой супружеской любви.
У некоторых водоплавающих птиц, таких как поганки, у которых самец и самка поровну делят обязанности по высиживанию яиц и кормлению птенцов, существуют сложные церемонии взаимного показа, в которых оба партнера участвуют вместе и, очевидно, очень возбуждают эмоции. Более того, некоторые проявления любви не ограничиваются периодом ухаживания или физического спаривания, а продолжаются в течение всего сезона размножения, пока детеныши не станут взрослыми. Здесь я бы сказал, что ритуалы любви животных находят свое наиболее полное выражение.
Хотя с точки зрения вида эта эмоциональная связь была развита для утилитарной функции удержания спаривающейся пары вместе, так как их совместные усилия необходимы для успешного выращивания их детенышей, с точки зрения отдельных птиц, церемонии явно доставляют им большое удовлетворение и имеют эмоциональную ценность сами по себе.
Эмоциональная жизнь у животных по сути представляет собой лоскутное одеяло. Определенные побуждения или эмоции возникают в определенных обстоятельствах и обычно остаются в отдельных каналах. Страх может диктовать поведение в течение некоторого времени, затем внезапно вступает в силу голод, а затем, возможно, сексуальное желание. Животные лишены человеческой способности объединять множество различных побуждений и эмоций, воспоминаний и надежд в единый непрерывный поток сознательной жизни. Главное исключение из этого, что интересно, касается любви. Как в отношениях между родителями и потомством, так и в отношениях между двумя полами часто сочетаются влечение и враждебность. Первичная реакция птенца или насиживающей цапли на появление взрослой особи у гнезда – страх и враждебность: прежде чем прилетевшая птица будет принята в качестве родителя или партнера, ее необходимо признать таковой; а распознавание осуществляется с помощью специального «умиротворяющего» дисплея. Это, в свою очередь, формирует основу для сложной гнездовой церемонии (ceremony of nest-relief), которая, в конечном счете, служит для эмоциональной связи между партнерской парой.
У многих видов птиц в период «ухаживания» вид птицы противоположного пола часто выступает в качестве знака-стимула, высвобождая как враждебность (как чужеродная особь, вторгающаяся в окружение), так и влечение (как потенциальный партнер). Так, неспаренный самец домового воробья, владеющий гнездом, старается привлечь проходящих самок, но если одна из них попытается проникнуть в гнездо, он нападет на нее, и даже после того, как они примут друг друга в качестве партнеров, может пройти два или три дня, прежде чем она будет допущена в свой будущий дом.
Проявления ухаживания у многих видов оказываются ритуализацией этой амбивалентной эмоции, состоящей из влечения и либо враждебности, либо страха (и демонстрируют много параллелей с человеческим ухаживанием, особенно у молодых людей). Агрессивность самца может трансформироваться в стимулирующее проявление мужественности и желания, а женская робость часто выражается в возвращении к инфантильной зависимости с принятием позывного поведения птенца, выпрашивающего пищу.
Таким образом, любовь, в смысле положительного влечения между индивидуумами, возникла в ходе биологической эволюции в форме лоскутного одеяла из различных побуждений или побуждений, каждое из которых выполняет определенную биологическую функцию. Механизм каждого отдельного вида любви в значительной степени встроен в вид по наследству. По большей части, каждое побуждение автоматически активируется знаком-стимулом, функционирующим как релизер, характерным образом или звуком (например, зияние рта птенца для стимуляции родительского влечения к питанию его родителем или «песня» самцов кузнечиков для сексуального привлечения самки); и выражается в генетически предопределенном наборе действий (как проявления влюбчивости у самцов птиц). Обучение на опыте играет лишь второстепенную роль, а иногда и вовсе не играет роли.
Более того, отдельные побуждения практически не синтезируются в целостную или непрерывную психическую жизнь. Желание часто оказывается неудовлетворенным, а влечение часто сочетается с враждебностью или страхом, и возникающий в результате конфликт разрешается при выполнении какой-либо ритуальной церемонии демонстрации. Затем, в ходе последующей эволюции, она может быть еще более специализирована, чтобы обеспечить более эффективную стимуляцию самки, или преобразована во взаимную церемонию, служащую связующим звеном, удерживающим супружескую пару вместе; и такие церемонии, особенно взаимные, сами по себе могут приобретать эмоциональную ценность.
«Это любовь, это любовь, которая заставляет мир вращаться», – пел анонимный балладист. И, конечно, любовь, в ее первых проявлениях у животных, обеспечивает сохранение вида и заботу о потомстве, закладывает основы более или менее постоянных брачных союзов и даже может стать самоценностью.
Когда мы переходим к нашему собственному виду, мы находим некую общую параллель между процессом индивидуального развития любви у человека и процессом ее эволюции у животных, но также и множество важных различий. Люди больше полагаются на обучение на опыте, меньше – на врожденные генетические механизмы. Тем не менее, два или три врожденных знаковых стимула, по-видимому, существуют. Один из них – это улыбка. Даже грубо гримасничающая модель улыбающегося лица вызовет у младенца улыбку (и позитивное настроение, которое идет рука об руку с улыбкой и является одной из основ наслаждения и любви). И женская грудь (хотя, как указал доктор Джонсон, не бутылочка для кормления) будет действовать как мощный знак-стимул для мужской сексуальной любви.
Несексуальная любовь многих видов появляется и развивается у растущего ребенка. Вначале проявляются простые базовые желания пищи, тепла и защиты, которые вскоре превращаются в любовь к наслаждению и удовлетворенности, всеобщему удовлетворению и удовлетворению. Затем сосредоточение личной любви на людях, которые дают желаемое – сначала на матери или няне, затем на отце, братьях и сестрах и других детях. Затем расширяется круг любви и личной привязанности (Уолт Уитмен говорит о «текучем и привязывающем признаке», который, кажется, источают некоторые люди); и, наконец, любовь к прекрасному или странному, волнующему или значительному.
Эти более сложные виды любви могут иногда достигать интенсивности страстей. Вся сила эмоций ребенка может быть связана с какой-нибудь ракушкой или диковинным камнем, который он нашел, или же переживание красоты может изменить все его эмоциональное отношение к жизни. Пусть Вордсворт скажет:

Мое сердце подпрыгивает, когда я вижу
Радугу в небе:
Так было, когда началась моя жизнь;
Так и теперь, когда я мужчина;
Так будет, когда я состарюсь,
Или пусть я умру!
Ребенок – отец Человека;
И бы желал, чтобы мои дни были
Связанны друг с другом природным благочестием.

Или опять-таки, в его знаменитой оде:

Было время, когда луг, роща и ручей,
Земля и всякое обыкновенное зрелище,
Мне казались
Облаченными в небесный свет,
Славу и свежесть мечты.

«Час великолепия в траве, славы в цветке» может пройти и погаснуть, но переживание любви к природной красоте, повышенной жизненной силы и вздымающегося сердца, самопревосхождения в любовном единении с чем-то внешним может навсегда изменить растущее человеческое существо и может позже перейти в его любовь к Богу, к человеку другого пола, к идеалам. Как говорит одна из персонажей Трумэна Капоте по поводу милого голубого яйца сойки, которое она хранила с детства, «любовь – это цепь любви... Потому что вы можете любить одно, вы можете любить другое».
Растущий ребенок начинает любить множество различных вещей разными способами – иногда с эгоцентричным желанием обладать; иногда с самотрансцендентным стремлением к единению с объектом желания или с исходящим чувством общности в акте переживания, как в мистических переживаниях Ричарда Джеффриса или Томаса Трахерна красоты и чуда природы; иногда с обогащением наслаждения в полном и свободном упражнении своих способностей, физических или психологических. А затем, в период полового созревания, происходит вторжение полового влечения. Сексуальное влечение предстает как чуждая сила, сильная, новая и часто пугающая. Этот опыт тем более огорчает, что новая сила, хотя и чужда нашей прошлой жизни или нынешнему устройству, все же находится внутри нас, как часть нас самих. Центральная проблема подросткового возраста состоит в том, как внедрить эту вторгающуюся силу в развивающуюся личность; и, в частности, в том, как объединить секс и любовь. Это особенно остро проявляется из-за дисгармонии между биологической природой человека и его социальным устройством, из-за того, что существует разрыв в годы между временем, когда возникает сексуальное влечение (и проявляется с максимальной силой, по крайней мере, у мальчиков, как показал доктор Кинси), и временем, когда брак возможен.
Подростковый возраст – это также время, когда любовь, в отличие от сексуального желания, изменяет свой характер. В период полового созревания романтический идеализм поднимает свою голову так же, как и секс, и еще одна проблема подросткового возраста состоит в том, как соединить этот идеализм с суровыми фактами существования, а романтику – с практическим делом жизни.
Человек, однако, отличается от всех других животных тем, что обладает мозгом, который может приводить и в значительной степени приводит в согласие все различные элементы опыта, вместо того чтобы удерживать их в ряде полностью или в значительной степени отдельных отсеков или каналов. Это не только обеспечивает основу для концептуального мышления, а значит, и для всех человеческих идей и философских систем, идеалов и произведений искусства и творческого воображения, но также и для его набора сложных чувств, неизвестных в животном, таких как благоговение и религиозный трепет, нравственные чувства (включая ненависть и презрение, проистекающие из морального отвращения) и любовь в ее развитой форме.
Однако это также создает основу для эмоционального или психологического конфликта в масштабах, неизвестных у животных. Одной из отличительных черт человека является его постоянная подверженность психическому конфликту, что влечет за собой необходимость принятия моральных решений. Нравственность человека, в самом деле, является необходимым следствием его внутренних конфликтов.
Нигде это не проиллюстрировано лучше, чем в любви. Сильное сексуальное желание, а также благоговейное поклонение красоте, самореализации и идеальному стремлению играют роль в человеческой любви. Но грубое сексуальное желание само по себе является лишь похотью и повсеместно считается аморальным, и для многих людей половой акт кажется чем-то грязным или отвратительным.
Тем не менее, любовь в ее самом настоящем, полном и сильном проявлении может включать в себя огромный спектр эмоций и чувств и сплавлять их все, даже те, которые относятся к низкому металлу, в своем тигле. Она может сочетать смирение с гордостью, страсть с умиротворением, самоутверждение с самоотречением; она может примирить буйство чувств с нежностью, может поглотить отвращение красотой и несовершенство наполненнностью и сублимировать сексуальное желание в радость и более полноценную жизнь.
Может, но не всегда это происходит. Иногда запреты морали или романтического идеализма слишком сильны, и слияние несовершенно, примирение остается неполным. Это особенно верно в пуританских культурах и религиях, пропитанных чувством греха. Отношение апостола Павла к половой любви выражено в его изречении о том, что лучше жениться, чем гореть: измученные души, такие как святой Августин и Толстой, стали относиться к сексуальной любви не как к удовлетворению, а как к греху, и автобиография Ганди рассказывает нам, как его ранние поблажки плоти заставили его позже предписывать – для других! – самообладание и воздержание вместо идеала чистого наслаждения, радости, дисциплинированной и преображенной нежностью, благоговением и красотой.
Иногда, действительно, любовь сопряжена с противоречивыми и непримиримыми эмоциями. В одном из своих самых известных стихотворений Катулл писал

«Я ненавижу и люблю: как это может быть, спросите вы?
Я не знаю, но так чувствую, и мучаюсь».
(Odi et amo : quare id faciam, fortasse requiris.
Nescio, sed fieri sentio et excrucior.)

Герой романа Сомерсета Моэма «О человеческом рабстве» интеллектуально осознает несовершенство и даже непривлекательность девушки, в которую он влюблен, но остается эмоционально порабощенным ею.
В любви, действительно, конфликт между разумом и эмоциями часто достигает высшей точки. Однако, хотя влюбленность иррациональна или, по крайней мере, нерациональна, все же любовь может (хотя и не всегда) впоследствии подвержена влиянию разума и направляться опытом. Эмоции в целом нерациональны; они склонны к проявлениям по принципу «все или ничего» и сопротивляются критическому и уравновешенному духу разума. А эмоции, связанные с любовью, настолько сильны, что эта некритическая или антикритическая тенденция легко берет верх над разумом. Вот почему любовь называют слепой, почему она может стать своего рода безумием или болезнью. Но разум может сыграть свою роль позже. Со временем, по мере того как эмоциональное насилие любви уменьшается и рациональный опыт накапливается, внезапно может наступить момент, когда разум берет верх, глаза заблуждающегося влюбленного открываются, он понимает, что был слепым, и он разлюбливает, как когда-то полюбил. Такие переживания полезны, хотя и суровы – они напоминают о печальном факте, что эмоциональная уверенность сама по себе никогда не является гарантией верности или истины, как в религиозных или моральных убеждениях, так и в любви: внезапное религиозное обращение напоминает влюбленность во многих отношениях, в том числе и в своей нерациональности.
К счастью для человеческой расы, любовь часто делает правильный выбор. И тогда разум и эмоциональный опыт могут дать ему глаза, чтобы видеть, и могут превратить преходящее безумие в высшее и самое прочное здравомыслие. Это рационально управляемое преобразование и развитие любви было бессмертно описано Вордсвортом в его стихотворении «Идеальная женщина». Оно слишком длинна для меня, чтобы цитировать его полностью, но вы помните, как оно начинается с волшебного, совершенно нерационального момента:

Она была Призраком наслаждения
Когда она впервые сверкнула перед моим взором;
Как опыт изменил видение –
Я увидел ее при ближайшем рассмотрении,
Дух, но в то же время и женщина!
и как она в конце концов превратила внезапное волшебство в постоянное спокойствие...
И теперь я вижу безмятежным глазом
Сам пульс машины...
Совершенная Женщина, благородно спланированная,
Предупреждать, утешать и повелевать;
И все же Дух тихий и светлый
С чем-то от ангельского света.

Однако часто любовь делает неправильный выбор с первого раза. Я бы скорее сказал, что первая любовь часто не делает правильный выбор. Но многие подростковые «удары» и «крушения», какими бы жестокими они ни были в то время, и многие случаи сложной подростковой любви, дают взрослеющему человеку полезный опыт.
Даже когда дело доходит до брака, многие первые решения неправильны, а последующие могут быть гораздо более правильными. Отношения между любовью и браком срочно нуждаются в пересмотре. Во-первых, в наших западных обществах мы стали слишком доверчивы в отношении романтической любви, точно так же, как прежние века были слишком доверчивы в отношении религиозной веры. Обе они часто могут быть слепыми, и тогда обе могут ввести нас в заблуждение. С другой стороны, мы стали одержимы суровым упорством строгих моралистов по отношению к нерушимости и нерасторжимости брака – религиозной доктриной, примененной к социальной связи.
Эмоциональная уверенность в том, что вы влюблены в кого-то, не гарантирует ни правильности, ни уникальности, ни постоянства чувства, так же как она не гарантирует, что любовь будет взаимной. И несомненная общая желательность, как общественная, так и личная, длительного момогамного брака не исключает случайной желательности развода и смены партнера по браку и не оправдывает клеймения всякой внебрачной любви как тяжкой общественной безнравственности или личного греха. Наше переосмысление должно быть связано с идеей большей самореализации. Конечно, неизбежно возникнут конфликты между большей самореализацией для себя, для своего партнера, для своих детей и для своего сообщества; но тогда они будут лучше освещены и легче разрешимы, чем в свете романтических иллюзий, религиозных догм или статичной и абсолютной морали.
Необходимо помнить, что любовь и ее проявления различаются в разных обществах и культурах. Мы находим дифференциацию и развитие любви как часть общей культурной эволюции человека. Маргарет Мид и другие антропологи показали, до какой поразительной степени культуры могут различаться в своем общем отношении к любви, как сексуальной, так и родительской, и в выражении ее. Мужественность может цениться как выше, так и ниже женственности, пылкость и страсть выше или ниже холодности и принятия; родительская любовь может быть как снисходительной, так и строгой по отношению к детям, или же ее выражение, теплое и полное в ранние годы, может быть внезапно отнято у ребенка в определенном возрасте; Отношение общества как к добрачным, так и к послебрачным любовным отношениям может сильно различаться.
Ярким примером эволюции любви является возникновение идеи романтической любви в средневековой Европе. нашло преувеличенное выражение в балладах трубадуров и рыцарских ритуалах, но оставило неизгладимый след в нашей западной цивилизации.
Любовь в интенсивной форме ставит перед человеком центральную и извечную проблему – как примирить притязания индивида и общества, личные желания с общественными целями. Эта проблема, пожалуй, наиболее остро стоит в подростковом возрасте, поскольку это связано с несовпадением во времени: наши сексуальные желания возникают, и у мужчин они проявляются в полной мере за несколько лет до того, как брак становится желанным или возможным. Разные культуры решали эту проблему очень по-разному. Так, в XVIII веке в Англии и во Франции XIX века для молодых людей из высшего класса было общепризнанным иметь любовницу, в то время как в Женеве и Новой Англии это не одобрялось. В Америке двадцатого века свидания и петтинг (ласки, petting) вытеснили «связывание» («bundling») в качестве общепризнанной формулы.
Многие примитивные общества идут дальше и институционализируют подростковую любовь. Так, у масаев Восточной Африки мальчики после посвящения становятся моранами, или воинами, и живут в общинах с посвященными девочками, разделяя, по-видимому, очень приятную любовную жизнь. Только через несколько лет они вступают в брак, и с тех пор внебрачная любовь сильно осуждается. Их соседи, кикуйю, имели несколько похожую систему, в которой, однако, не разрешались половые сношения. Такой же порядок преобладает среди бонтоков на Филиппинах, как это записано Стюартом Килтоном в его книге «Великаны мечты и пигмеи». Здесь, как и у деревенских жителей Англии до недавнего времени, подростковые занятия любовью также служат пробой фертильности. Девушка может выйти замуж только в том случае, если забеременеет; а бесплодные девочки становятся своего рода «образовательным учреждением» для молодых мальчиков.
В современной цивилизации эта проблема очень реальна и очень серьезна. С одной стороны, очевидно, что как недисциплинированное потакание своим желаниям, так и полная распущенность в любви наносят вред по отдельности, или антисоциальны, или и то, и другое; но, с другой стороны, полное подавление этого мощнейшего из импульсов столь же вредно, как и самобичевание, которое потакание или даже простое проявление этого импульса вызывает у чувствительных подростков, которым было навязано чрезмерное чувство греха. С другой стороны, трагично думать о миллионах людей, которым отказано в полной красоте и возвышенности любви именно в то время, когда их побуждения сильны, а чувства достигают наивысшей точки.
Ни одна цивилизация до сих пор не урегулировала в достаточной степени дисгармонию и не предоставила удовлетворительных средств для разрешения конфликта. В самом деле, не может быть никакого решения в том смысле, что существует единственное определенное решение механической головоломки или математической проблемы. Проблема любви, как и любая другая сторона жизни, должна быть решена по обстоятельствам, ambulando или, вернее, vivendo, в жизни, а правильность решения должна измеряться только достигнутой реализацией, степенью реализации желаемых возможностей и гармонизацией конфликтующих элементов и интересов. Более того, мы редко можем рассчитывать на то, что придем к удовлетворительному «решению» с первого раза: полнота жизни – это процесс, и мы должны учиться ему, достигать его шаг за шагом, часто совершая ошибки, часто приводящие к внезапным и непредвиденным проблемам или конфликтам из-за решения предыдущих.
Любовь между полами может обеспечить одно из самых высоких переживаний полноты жизни. Она также является важным средством для развития личности: через нее мы узнаем много необходимого о себе, о других, об обществе и о человеческих идеалах. Я думаю, мы должны стремиться к созданию такого морального и религиозного климата в обществе, в котором подростковые любовные эксперименты не клеймились бы как порочные, не сводились бы к тайным и недозволенным ласкам, не подавлялись бы до тех пор, пока они не перерастут в невроз или не взорвутся похотью, или просто терпелись бы как неприятная необходимость, а социально одобрялись и религиозно освящались, точно так же, как сейчас освящен брак. Сердечные дела подростков можно рассматривать как благоговейные эксперименты в любви или как пробные браки, желательные приготовления к более длительному приключению – взрослому браку. Молодые люди, несомненно, продолжали бы совершать ошибки, быть эгоистичными, похотливыми или иными безнравственными; но я уверен, что дела обстояли бы лучше, чем сейчас, и вряд ли могли бы быть намного хуже.
Рассматривая любовь, мы не должны забывать о ненависти, поскольку в каком-то смысле любовь и ненависть являются положительными и отрицательными сторонами одного и того же, первичной эмоциональной реакцией на другого человека. Это может быть либо притяжение, желание или нежность, либо отвращение, страх или враждебность. В этом свете легко понять, как любовь, особенно пылкая и слепая, может так легко превратиться в столь же некритическую ненависть.
С эволюционной точки зрения, однако, любовь и ненависть следует рассматривать как отдельные понятия. Они имеют независимое происхождение и гасятся (тормозятся) и экспрессируются по-разному. Как мы уже видели, любовь у животных может иметь ряд отдельных и специфических проявлений – родительских, сексуальных и социальных. То же самое относится и к ненависти: она может проявляться в страхе, в избегании или в агрессии. Мы также видели, как любовь и ненависть могут возникать одновременно, как в сочетании желания и враждебности в сексуальной жизни птиц, а затем могут быть усугублены и конфликт может быть примирен в новом выражении в форме ритуального представления.
В большинстве случаев, однако, психологический конфликт у животных избегается с помощью автоматического нервного механизма, подобного тому, который предотвращает одновременное задействование конфликтующих мышц. Когда, например, сгибательным мышцам посылается нервное сообщение, чтобы мы сократили и согнули руку, оно сопровождается вторым сообщением, которое тормозит и расслабляет разгибательные пучки мышц, которые выпрямляют ее. То же самое часто происходит с более сложными рефлекторными действиями и, как уже упоминалось, с животными инстинктами: когда инстинкт страха переключается на действие (включается), тогда голод или половой инстинкт отключается.
(Об инстинктах животных и биологии человека (или человеке с точки зрения биологии): Конрад Лоренц, "Агрессия")
Подобный механизм также может действовать в эмоциональных конфликтах человека: один из двух конфликтующих паттернов (наборов) чувств и мыслей может быть либо добровольно и временно подавлен в подсознании (suppressed into the subconscious), либо полностью и навсегда вытеснен в бессознательном (repressed into the unconscious). Однако там, как обнаружил Фрейд, он все еще может продолжать свое нытье (действие, nagging) и вызывать чувство вины. Тотальное и невспоминаемое вытеснение, естественно, чаще всего происходит в младенчестве и раннем возрасте, прежде чем опыт и разум успевают начать справляться с парализующим конфликтом между противоречивыми эмоциями и импульсами.
Первичный конфликт, который осаждает ребенка, – это конфликт между любовью и ненавистью. Он (или она) неизбежно любит свою мать (или суррогатную мать) как источник своего удовлетворения, своей безопасности, комфорта и покоя. Но временами он также злится на нее, как на силу, которая, как ему кажется, произвольно отказывает ему в удовлетворении и препятствует его импульсам, и его гнев вызывает то, что психологи называют агрессией, – его порывы магических фантазий ненависти, страстей смерти и разрушительных гневных импульсов.
Но вскоре его ненависть вступает в парализующий конфликт с его любовью, и ее приходится подавлять. Она также дает ему чувство вины или неправоты, даже из своего логова в бессознательном; и этот заряд первобытной вины продолжает существовать и встроен в его развивающуюся личность. Когда какое-либо действие или побуждение вызывает чувство вины, оно автоматически воспринимается как неправильное. Таким образом, инфантильный конфликт между любовью и ненавистью порождает то, что мы можем назвать протоэтическим механизмом индивида, рудимент, вокруг которого впоследствии строится его совесть и его подлинно этическое чувство добра и зла, подобно тому, как его эмбриональная хорда послужила основой для будущего развития его позвоночника.
Конечно, разум и опыт, воображение и идеалы также вносят свой вклад. Но основы совести и этики остаются иррациональными и в значительной степени бессознательными, о чем свидетельствует ужасающее чувство греха и недостойности, которое одолевает тех несчастных, на которых возложено слишком тяжелое бремя личной вины.
Совесть, на самом деле, не предопределена генетически и не растет автоматически, как позвоночник, но для своего возникновения нуждается в инфантильном конфликте между любовью и ненавистью. Это продемонстрировано в недавних исследованиях, таких как исследования Джона Боулби и Шпица, на детях, которые воспитывались в обезличенных учреждениях или иным образом лишены заботы матери или личной заменительницы матери в критический период между одним и тремя годами. Многие из них никогда не развивают совесть и вырастают аморальными существами, существами без этики.
Таким образом, мать является центральной фигурой в эволюции любви. Во-первых, материнская любовь всегда включает в себя нежность и преданную заботу, чего нет в сексуальной любви. Только когда различные виды или компоненты любви смешиваются, как это наиболее полно происходит у человека, хотя до некоторой степени и у некоторых птиц и млекопитающих, сексуальная любовь начинает включать в себя не только желание, но и нежность. Как пишет Роберт Бриджес в своей книге «Завещание о красоте»: «В человеке эта слепая материнская привязанность является «источником его чистейшей любви и всякого сострадания». И еще: «Через материнство она [самость, selfhood] пришла в животных к альтруистическому чувству, а затем в человеке поднялась до духовной привязанности».
Но мать также обеспечивает средоточие личных эмоций человеческого младенца, как любви, так и ненависти, и тем самым невольно закладывает основы совести и направляет ребенка на его путь к высокой нравственности и духовным идеалам.
У меня нет места для обсуждения многих других аспектов любви – например, проблемы гомосексуальной любви; или об интересных различиях, обнаруженных доктором Кинси между развитием сексуальной любви у мужчин и женщин; или отношения между супружеской любовью и супружеской верностью.
Но я хотел бы закончить утверждением об исключительной важности любви в человеческой жизни – утверждением, которое мне кажется необходимым в такой мучительный век, как наш, когда насилие и разочарование объединились с непереваренным технологическим прогрессом, создав атмосферу цинизма и грубого материализма.
Материнская любовь необходима не только для здорового и счастливого физического роста молодых людей, но и для их здорового и счастливого нравственного и духовного роста. Личная любовь между полами необходима не только для физического продолжения рода, но и для всестороннего развития человеческой личности. Это часть образования: через любовь личность учится расти. Любовь к красоте и ко всем прекрасным и чудесным вещам в равной степени необходима для нашего умственного роста и реализации наших возможностей. Она приносит благоговение и чувство трансцендентности в сексуальную и личную любовь, да и во всю жизнь. В целом, любовь – это положительная эмоция, расширение жизни, ведущее к большему удовлетворению и способное противодействовать человеческой ненависти и разрушительным импульсам.
Пусть последнее слово будет за поэтом, который также был человеком науки – Робертом Бриджесом.

Он (Аристотель) сказал, что Желание –перводвигатель всего сущего.
Я вижу что, эмоции святых, влюбленных и поэтов
Зажигают вечную страсть;
И что красота помогает верующему любить
И эта любовь – огонь, в котором пожирающее пламя
Все земные недуги поглощает.