Re-definition of progress

Мифология занимает необходимое место в истории человеческих представлений. Она возникает, когда человек сначала требует какого-то объяснения странного окружения, в котором он находится, какого-то понятного руководства в пугающем хаосе. Человеческий разум на этой стадии не был в состоянии проникнуть за пределы поверхности вещей, открыть более глубокие связи между событиями или осветить темное смешение светом науки. Миф, таким образом, является рационализацией; это опора ad hoc (для такого случая), созданная нашим интеллектом для поддержания нашего существования, и формирование мифов неизбежно будет продолжаться в любой области до тех пор, пока наше невежество противостоит нашему желанию знать и понимать и преодолевает его.
Однако на более поздних стадиях мифология неизбежно видоизменяется под воздействием новых знаний и опыта и в конечном счете вытесняется наукой. Наука, возможно, не в состоянии дать окончательные объяснения, но, по крайней мере, она может, по мере того, как время идет и накапливаются знания, обеспечить рациональное понимание. Таким образом, миф в конечном счете заменяется научным описанием, доступным изложением фактов природы. Создание мифов не ограничивалось ранними стадиями развития человеческих представлений. Некоторые мифы, такие как о нордическом расизме или, как мы вскоре увидим, о прогрессе, появились совсем недавно. Хотя некоторые мифы являются не более чем примитивными сказками, другие настолько глубоки в своей интуиции, что могут продолжать выполнять ценную функцию еще долго после того, как их буквальная правда была отброшена. Так, в мифе о грехопадении человека Рейнхольд Нибур (Niebuhr, R., An Interpretation of Christian Ethics, S.C.M. Press, London, 1936.) справедливо обнаруживает глубины и тонкости, которые все еще способны выявить неадекватность некоторых из наиболее грубых современных так называемых научных подходов.
И все же, даже если мифы могут быть расширены до включения в них новых научных знаний, как миф о грехопадении может быть расширен до включения в себя фактов фрейдистской психологии, даже если они могут сохранять свою ценность еще долго после того, как их первоначальная грубая рационализация перестает иметь смысл, все же наступает время, когда желательно отвергнуть и разрушить их, начать строительство совершенно новых лесов для человеческого разума на верной основе натуралистических описаний и научного метода.
Это время отвержения приближается для мифологии о судьбе человека. Существует множество различных разделов мифологии — мифы о сотворении, эти космические Рассказы Просто Так (Р. Киплинг, Just So Stories); мифы о магии и власти, заселяющие этот мир духами или какой-то другой олимпийский мир высокими богами политеизма; мифы о смерти и загробной жизни; мифы о природе, о солнце и звездах, о громе и затмении, о временах года и плодородии урожая; мифы о сексе и размножении; мифы о добре и зле. Но мифы о человеческой судьбе, хотя и часто переплетаются с другими сюжетами, всегда занимали большое место. Под мифами о человеческой судьбе я подразумеваю все те выдумки, которые претендуют на то, чтобы дать человеку, как индивидууму, так и как расе или виду, пояснительную картину его жизни в связи с ее обстановкой, рационализировать процесс изменения, который мы наблюдаем повсюду как внутри, так и вокруг нас, и описать (иногда оптимистично, иногда наоборот), но, по крайней мере, понятно) отношение между человеческим желанием и целью, с одной стороны, и космическим хаосом и безразличием, с другой.
Одним из таких мифов является миф о метемпсихозе (переселении души) во всех его разнообразных формах; он становится наиболее явным мифом о судьбе, когда связан с учением о карме. Другой — это миф о Золотом веке, идеальном состоянии, из которого человек выпал, будь то по своей вине или нет. Самым современным его воплощением, как мне кажется, стала идея Руссо о благородном дикаре, хотя менее радикальная версия встречается в прославлении Древней Греции как апогея человеческих достижений. Все представления о принадлежности к избранному народу, который однажды совершит великие дела для мира или для мира, являются мифами этого общего типа. Точно так же, конечно, и все фрагменты классической мифологии имеют дело с проблемой Преступления и Наказания (Судьбы и Смерти, Ate΄ or Doom), которая так волновала греков. Практически на каждом уровне культуры мы могли бы обнаружить мифы такого общего характера.
Один из мифов о человеческой судьбе – это миф о прогрессе. Профессор Бери в интересной книге (Bury, J. B., The Idea of Progress, Macmillan, London, 1920.) показал, насколько недавним был рост этой идеи. Если не считать временных проблесков, он датируется временем не ранее Реформации. Его развитие, несомненно, было связано с возникновением современной науки, которая, делая великие исследования, открыла не только новые области возможного знания, но и новые возможности контроля над культурой.
Миф о прогрессе принял две основные формы, которые иногда оставались отдельными, а иногда переплетались. Одна из них – это миф о тысячелетнем прогрессе, другая – о его неизбежности. Тысячелетний прогресс – это миф о Золотом веке наоборот. Она утверждает, что если только человек избавится от какого-нибудь старого препятствия или создаст какой-нибудь вполне определенный и осуществимый новый социальный механизм, человечество совершит скачок вперед к утопическому состоянию всеобщего благосостояния и счастья. Апостолы революции XVIII века считали, что необходимо упразднить либо королей, либо священников (или, предпочтительнее, и тех, и других). Некоторые из наиболее ревностных апостолов промышленной революции девятнадцатого века считали, что необходимо сделать применение науки девятнадцатого века доступным для всех и научить всех «читать, писать, считать» ("три Р", "three R's"); если бы эти условия могли быть выполнены, то все, грубо говоря, было бы в порядке. Миф о Неизбежном прогрессе, с другой стороны, является оптимистическим поворотом мрачного греческого мифа о богине Ате (В "Илиаде" Агамемнон описывает Ате как ту, "которая ослепляет всех — силу, чреватую проклятием; нежны ее стопы, ибо она ступает не по земле, но она идет по головам людей, причиняя людям вред, и того или иного она заманивает в ловушку") или пессимистического христианского учения о предопределении. Он утверждает, что поскольку природа мира и человека таковы, каковы они есть, то человеческий прогресс неизбежен, и, сверх того, теперь, когда человек узнал науку, он неизбежно будет гладким и быстрым.

Олдос Хаксли в «Острове», глава 7, развивая тему воспитания, пишет так:

... Мы преподаем это во всех наших начальных школах "Читать, писать, считать" плюс элементарный "СК" (The three R's plus rudimentary SD.).
– Что это?
– Самоконтроль. Судьбоконтроль. (Self-Determination. Alias Destiny Control.)

В нашем западном мире миф о прогрессе пережил тяжелые времена. Он подвергся нападкам в общих чертах со стороны Бери в его вышеупомянутой книге, а затем и со стороны многих других авторов на более конкретных основаниях, что идея прогресса не может быть согласована с регрессом фашизма и нацизма и ужасами недавней войны. Среди последних нападавших на доктрину прогресса — мой брат Олдос (Олдос Хаксли, «Вечная философия»). Он пишет, например, об «апокалиптической религии Неизбежного Прогресса, вера которой заключается в том, что Царство Небесное находится вне вас и в будущем» и которая хочет «запугать природу, чтобы та служила необдуманным временным целям, противоречащим конечной цели людей» (которую он, в свою очередь, описывает как «объединяющее знание Божественной Основы бытия»). В другом месте он говорит (там же, в конце главы), что "религия неизбежного прогресса... это, в конечном счете, надежда и вера (вопреки всему человеческому опыту) в то, что человек может получить что-то бесплатно".
Таким образом, согласно более радикальным из этих критиков, идея прогресса — это не только миф, но и плохой миф. Хороший миф — это миф, который, будучи откровенно и неизбежно ненаучным, тем не менее, с помощью интуиции, повседневного опыта и здравого смысла, все же умудряется воплощать истину. Но плохой миф просто ошибочен, и его следует отбросить как опасный.
Тем временем, однако, терпеливые труды исследователей эволюции, будь то звездная эволюция, биологическая эволюция или социальная эволюция, показали, что прогресс – это не миф, а наука; не мечтания, а факт. С другой стороны, прогресс как научная доктрина сильно отличается от прогресса как мифической догмы.
Научному учению о прогрессе суждено заменить не только миф о прогрессе, но и все остальные мифы о земном предназначении человека. Оно неизбежно станет одним из краеугольных камней человеческой теологии или того, что может в будущем заменить теологию, и важнейшей внешней опорой человеческой этики. У нас еще не было времени проработать его в деталях; на самом деле, ряд фактов, имеющих отношение к его разработке, все еще ждут своего открытия. Но его основные положения теперь ясны. Моей целью здесь будет изложить некоторые из его последствий и применений, уделяя особое внимание интеллектуальным и моральным потребностям мира на данном историческом этапе. Ибо совершенно очевидно, что нынешняя ситуация человечества, рассматриваемая с эволюционной точки зрения, является критической и балансирует на сменяющих друг друга лезвиях перемен.
Я ограничусь кратким изложением нашего нынешнего положения в эволюционной теории по этому вопросу. Эволюция в широком смысле обозначает все исторические процессы изменения и развития, происходящие во Вселенной: по сути, это Вселенная в историческом понимании. Она делится на три очень разных сектора — неорганический, или безжизненный, органический, или биологический, и психосоциальный, или человеческий. Неорганический сектор на сегодняшний день является самым большим по протяженности. С другой стороны, методы, с помощью которых он изменяется, почти полностью основаны на простом физическом взаимодействии, и высочайший темп его эволюции настолько медленный, что почти выходит за рамки нашего понимания, «жизнь» звезды имеет ужасающий порядок в биллион, 10¹² лет.
Биологический сектор гораздо более ограничен по своим масштабам, однако с появлением двух основных свойств живой материи — самовоспроизведения и изменчивости (мутации) — стал доступен новый и гораздо более мощный метод изменения в форме естественного отбора. В результате возможный темп эволюции был чрезвычайно ускорен. Таким образом, вся эволюция жизни, от ее доклеточного происхождения до человека, заняла немногим более 2 х 10⁹ лет, и довольно крупные изменения, такие как эволюция полностью специализированных лошадей от их мелких и обобщенных предков или эволюция первых настоящих птиц от рептилий, были достигнуты в периоды, которые ближе к 10⁷, чем к 10⁸ лет.
Наконец, есть человеческий сектор. Он еще более ограничен в своих масштабах, будучи ограничен единственным видом, Homo sapiens. Но и в этом случае доступен новый и более эффективный метод изменений. Она становится доступен благодаря сугубо человеческим свойствам речи и концептуального мышления. Объективно говоря, новый метод состоит из кумулятивной традиции, составляющей основу той социальной наследственности, посредством которой человеческие общества и культуры поддерживают себя и развиваются. Но у этого есть и субъективный аспект. Совокупная традиция, как и вся другая специфически человеческая деятельность, в значительной степени основана на сознательных процессах, на знании и цели, на сознательном чувстве и сознательном выборе. Таким образом, борьба за существование, лежащая в основе естественного отбора, все больше заменяется борьбой между идеями и ценностями в общем сознании социальных существ, что приводит к тому, что мы можем назвать сознательным психосоциальным отбором.
Благодаря этим новым факторам возможный темп эволюции снова был чрезвычайно ускорен. Более того, до сих пор наблюдалось устойчивое ускорение нового курса. В то время как в нижнем палеолите для крупных культурных изменений требовалось порядка 10⁶ лет, к концу верхнего палеолита этот период приближался к 10⁴ годам, а в историческое время сокращался до столетия или 10² лет. И в течение последних ста лет каждое в десятилетие происходило по крайней мере одно крупное изменение: если нам нужно выбрать десять таких, давайте выберем фотографию, теорию эволюции, электромагнитную теорию с ее приложениями в виде электрического света и энергии, микробную теорию болезней, кино, радиоактивность и новые теории материи и энергии, беспроводное и телевизионное зрение, двигатель внутреннего сгорания, химическая синтетика и атомное деление. В самом деле, сегодня даже самые важные изменения, такие как открытие и первое практическое применение атомного деления, могут занять всего полдесятилетия, и пока нет никаких признаков замедления темпов ускорения.
Эволюция в человеческом секторе состоит главным образом из изменений в форме общества, в инструментах и машинах, в идеях, в новых способах использования старых врожденных возможностей, а не в природе этих возможностей, как в биологическом секторе. Унаследованные умственные способности человека не могли заметно измениться со времен ориньякских пещерных обитателей; что изменилось, так это способы использования этих способностей, а также социальные и идеологические рамки, которые обуславливают их использование. Это не означает, что то, что происходило с человеком со времен ориньякского периода или со времен древней Греции, не является эволюцией; но это очень удивительная эволюция. Это также не означает, что врожденные умственные способности человека не могут быть улучшены: они, безусловно, были улучшены (предположительно путем естественного отбора) на самых ранних стадиях его пути, от пекинского человека через неандертальцев до нашего собственного вида, и они, безусловно, могли быть улучшены еще больше с помощью преднамеренных евгенических мер. Между тем, однако, именно в социальной организации, в машинах и в идеях человеческая эволюция в основном и проявляется.
К первому сектору со временем добавился второй, а затем и третий. Возможно, следующий факт, который поражает в отношении процесса в целом, заключается в том, что физическая основа и организация того, что эволюционирует, со временем усложняется не только при переходе от одного сектора к другому, но и внутри каждого сектора. Большая часть неорганического сектора состоит из атомов или еще более крупных субатомных единиц, хотя кое-где он достигает следующего, более высокого уровня – молекул. Более того, в некоторых редких случаях он, должно быть, достиг следующей стадии развития органических макромолекул, которые могут включать в себя гораздо большее число и гораздо более сложное расположение атомов. Именно из таких гигантских органических молекул впоследствии были созданы живые или самовоспроизводящиеся молекулы биологического сектора. Они еще более сложны и состоят из многих сотен или, возможно, тысяч атомов. В свою очередь, их огромная, но все еще субмикроскопическая сложность обеспечила основу для еще большего уровня развития. Сложность телесной организации птиц или млекопитающих почти непостижима для любого, кто не изучал ее систематически. И эта видимая сложность со временем возросла в ходе биологической эволюции. Птица или млекопитающее сложнее рыбы, рыба сложнее червя, червь сложнее полипа, полип сложнее амебы, амеба сложнее вируса. Наконец, в человеческом секторе новая сложность накладывается на старую в виде человеческих инструментов и машин, систем идей и социальных организаций. И это тоже со временем увеличивается. Уровень развития современного государства или станкостроительного завода в нем почти бесконечно выше, чем у первобытного племени или деревянных и каменных орудий, доступных его жителям.
Но со временем возрастает не только сложность организации. В биологическом секторе эволюция привела к усилению контроля над окружающей средой, к большей независимости от ее изменений и случайностей, а также к более высокой степени индивидуализации. Это также привело к росту умственных способностей — большей способности приобретать и систематизировать знания, испытывать эмоции и стремиться к достижению цели. Тенденция к более полному знанию, более насыщенным эмоциям и более всеобъемлющей цели продолжается и в человеческом секторе, хотя и другими методами и с гораздо большей скоростью. Но к этому добавляется еще одна тенденция — повышение способности дорожить ценностями, дорожить опытом, который ценен сам по себе и ради него самого, опираться на знания, работать целенаправленно и привносить этические ценности в сам процесс социальной эволюции. Этические ценности могут быть ограниченными и примитивными, такими как беспрекословная преданность племени, или высокими и универсальными, как те, которые Иисус привнес в дела мира; суть в том, что только в человеческом секторе они становятся частью механизма изменений и эволюции.
Эти широкие тенденции не являются универсальными. В биологическом секторе стабильность часто приходит на смену направленным изменениям. Даже если существуют широкие тенденции, они не обязательно должны быть желательными с долгосрочной точки зрения. Таким образом, большинство эволюционных тенденций, таких как те, которые наблюдаются у лошадей или слонов, являются всего лишь специализациями. После десятков миллионов лет одностороннего совершенствования определенного образа жизни они неизбежно приводят к эволюционному тупику, после которого дальнейшие серьезные изменения невозможны. Однако все же наблюдается несколько тенденций, способствующих всестороннему совершенствованию организации (структуры, организованности), таких как эволюция ранних млекопитающих из рептилий или раннего человека из млекопитающих. Это не закрывает дверь для дальнейших серьезных изменений, как это было продемонстрировано крупномасштабной эволюцией млекопитающих в третичном периоде или развитием человеческих сообществ после ледникового периода; таким образом, это единственные изменения, которые, с точки зрения долгосрочных перспектив, являются желательными и прогрессивными.
Таким образом, каково бы ни было происхождение Вселенной и какова бы ни была ее конечная судьба, в действительности она продемонстрировала определенную тенденцию, которую можно с полным правом назвать прогрессом. Это можно заметить в течение нескольких сотен миллионов лет её истории, о которых мы можем сделать разумные выводы, и может быть с высокой степенью вероятности экстраполировано на несколько тысяч миллионов лет будущего, о которых мы можем делать разумные пророчества. Эту тенденцию яснее всего можно измерить не по среднему уровню, а по верхнему уровню, достигаемому теми или иными параметрами (показателями, attributes) существующего мира. Эти параметры варьируются в зависимости от рассматриваемого сектора существования. В неорганическом секторе единственным критерием является сложность организации. В органической фазе эволюции сложность продолжает возрастать, но другие критерии становятся более важными — в частности, способность контролировать другие части Вселенной и становиться более независимыми от изменений в окружающей среде, в то время как на более поздних стадиях доминирующий критерий смещается в сторону повышенной способности к знанию, эмоциям и цели, в частности, способности извлекать пользу из опыта. Все эти критерии по-прежнему участвуют в прогрессе в психосоциальной фазе, но к ним добавляются новые критерии, в частности, возросшее понимание и достижение внутренних ценностей. Как сказал мой дед в «Прологомене» к своей Романской лекции в 1893 году, в человеческой жизни борьба за существование в значительной мере заменена борьбой за наслаждение. К этому мы можем добавить, что, если мы посмотрим на вещи в долгосрочной перспективе, начиная с периода палеолита и кончая неотехнической культурой наших дней, мы увидим, что уровень или ценность наслаждений, к которым мы стремимся, увеличились, а также возросло разнообразие и качество возможных наслаждений.
Хотя мы не имеем права рассматривать эту тенденцию как воплощение космической цели или Божественного замысла, мы можем с полным основанием сказать, что она представляет собой желательное направление эволюции в противоположность тем многочисленным другим тенденциям, которые менее желательны или нежелательны, — тенденциям, ведущим к культурному вырождению или вымиранию, к односторонней специализации или к застою.
Некоторые утверждают, что мы не должны даже использовать слово "желательно"; что говорить о том, что какая-либо существующая тенденция лучше любой другой – это просто пустой разговор (придумывание вопросов, question-begging) или антропоморфное самоудовлетворение.
(У Олдоса Хаксли в «Острове» употребляется почти буквально это выражение "question-beggars" (выпрашиватели вопросов). Причем, в той же седьмой главе, что и "three R's" (три Р) (см. выше). Олдос явно внимательно читал это ессе старшего брата Джулиана)
Я не согласен. Мы можем судить по результатам. Очевидно, что жизнь сама по себе выше любой неорганической системы или строения. «Фауст» Гёте или Пятая симфония Бетховена, несомненно, имеют более высокую ценность, чем всякое творческое достижение дикаря, не говоря уже о всякой животной деятельности, а знания и осмысления, вытекающие из математических, научных и гуманистических открытий последних трех столетий, явно более ценны, чем те, которые были доступны Аристотелю, не говоря уже о тех, которые были возможны первобытному человеку или высшей из обезьян. Мир, в котором есть антилопы, певчие птицы и бабочки, в каком-то смысле лучше — красивее, чудеснее, интереснее, — чем мир, в котором есть только черви, полипы и простейшие, а тот опять-таки в чем-то лучше, чем безжизненный мир. Мир после того, как в нем возникли человеческие цивилизации, был выше, значительнее, полезнее, чем когда он был только варварским.
Верно, что в то же самое время расширяется диапазон нежелательных возможностей, что в человеческом секторе по крайней мере любой подъем предполагает возможность более глубокого падения, а большее благо влечет за собой возможность большего зла. Но это ни в коей мере не ставит под сомнение ту положительную тенденцию, которую я обозначил. Уровень желаемых качеств и атрибутов, достигаемых существующим миром, действительно повышается; это не перестает быть фактом из-за существования любых других фактов, даже антагонистических.
Теперь я хочу остановиться на вопросе о неизбежности прогресса. В биологической эволюции прогресс в одном смысле неизбежен, в другом — нет. Он неизбежен в том смысле, что, учитывая борьбу за существование и естественный отбор в нашем мире или в любом другом мире, подобном нашему, в течение последней тысячи миллионов лет, по-видимому, неизбежен подлинный прогресс в некоторых направлениях жизни. Но это правило не является повсеместно неизбежным: подавляющее большинство биологических популяций не демонстрируют никакого прогресса, демонстрируют регресс или прогресс, который является лишь частичным и ограниченным. Это обусловлено случайностями; если бы идентичный вид, который демонстрировал прогрессивную эволюцию на континенте, можно было пересадить на небольшой океанский остров с другими конкурентами, он бы, несомненно, не показал прогресса. Если бы в конце мелового периода на мир не обрушилась великая климатическая катастрофа, предки млекопитающих не вытеснили бы рептилий так радикально и не начали бы столь стремительный прогресс. И прогресс всегда будет подвержен случаям. Если бы возник какой-нибудь вирус или бактерия, которые уничтожили бы человеческий вид, это почти наверняка положило бы конец любым надеждам на значительный прогресс на земле. Если бы температура на Земле достаточно понизилась, прогресс, несомненно, остановился бы и в конечном итоге был бы полностью обращен вспять.
В человеческом секторе в течение некоторого значительного эволюционного будущего прогресс, вероятно, неизбежен в том смысле, что верхний уровень желаемых качеств на самом деле должен повышаться. Но он не является неизбежным в том смысле, что он должен быть устойчивым (постоянным); напротив, как мы знаем из истории и из личного опыта, могут быть серьезные регрессы, прерывающие общий подъем уровня. И он не является неизбежным в том смысле, что он должен быть универсальным (всеобщим). Та или иная культура, то или иное направление могут бесславно иссякнуть или потерпеть крах в войне или революции. Не был бы прогресс неизбежным в и том случае (вполне возможном), когда дисгенное размножение (слабых особей) снижало бы средний уровень врожденных интеллектуальных и моральных качеств ниже определенного уровня. Но, учитывая нынешнее состояние человеческой расы, ее жажду знаний и совершенствования, а также масштабы накопленных ею традиций, я считаю несомненным, что некоторая степень прогресса в течение некоторого времени неизбежно будет продолжаться.
Иногда выдвигается возражение, что если прогресс неизбежен, то нам не нужно беспокоиться или напрягаться; он все равно произойдет, без наших мучительных усилий. Или нам говорят, что любая теория неизбежного прогресса, какой бы ограниченной она ни была, является простым фатализмом и как таковая не способна обеспечить ни руководство, ни утешение. Однако это фиктивные трудности. Они возникают из-за ложного разделения нашей материальной и ментальной деятельности. Если мы придерживаемся монистического или единого натуралистического взгляда, требуемого эволюционной логикой, материя и разум перестают восприниматься как отдельные сущности; они рассматриваются как два необходимых атрибута или аспекта единого универсального мирового вещества. В неорганическом секторе ментальный аспект полностью скрыт и развит незначительно. Но в более высоком диапазоне биологического сектора определенные конфигурации мирового вещества обладают определенными ментальными атрибутами. При объективном рассмотрении эти конфигурации представляют собой особое расположение (устройство) нервной ткани, которое мы называем мозгом; физиологически они являются органами координации и направления действий на основе чувственных данных и памяти; но субъективно некоторые из их действий воспринимаются как ментальные или психологические — восприятие, мысль, эмоции и воля.
Свобода, по словам Спинозы, – это знание необходимости. Каким бы кратким ни было это изречение, оно действительно представляет собой решение, хотя и в весьма сжатой форме, проблемы свободы воли. Биолог сформулировал бы эту позицию несколько иначе. Он бы сказал, что человеческий мозг обеспечивает механизм, совершенно новый в эволюции, с помощью которого можно сопоставлять альтернативы. Альтернативами могут быть альтернативы истине, действия или эмоционального удовлетворения. Это неважно; существенно то, что они действительно являются альтернативами, и что факт их противостояния делает необходимым выбор между ними, выбор одного, а не другого. Более того, они присутствуют вместе в единстве сознания; именно это одновременное присутствие в сознании и составляет их противостояние. Выбор тоже является фактом; и, как и конфронтация, имеет свои особые проявления в сознании, свои необходимые субъективные аспекты. Когда сталкиваются два противоположных импульса, у нас возникает ощущение конфликта и борьбы; когда речь идет о противостоянии двух хорошо сбалансированных альтернатив, возникает чувство нерешительности. Точно так же акт выбора сопровождается ощущением усилия, когда приходится подавлять сильный импульс; чувством освобождения, когда низший импульс преодолевается и вытесняется высшим; иногда ощущением рационального решения; ощущением мощной и целенаправленной воли; или волей, которая это не требует усилий, потому что сопровождается чувством уверенности и неизбежности.
Человек уникален тем, что наделен таким механизмом для сопоставления, взвешивания и выбора между альтернативами в свете разума и прошлого опыта. В этой ситуации логические аргументы о свободе воли в противовес детерминизму неуместны. Дело в том, что мы способны выбирать между альтернативными поводами для отклика (импульсами), и этот выбор включает в себя действие, известное как воля. Оно включает в себя волевой акт в данный момент, а также результаты прошлых волевых актов. Если бы мы задались целью накопить немного больше знаний, если бы мы лучше дисциплинировали свою моральную деятельность или если бы мы поддерживали здоровье своего тела, решение, которое мы должны принять сегодня, могло бы быть другим. Как писал Шопенгауэр, "Человек может делать то, что он хочет, но не может хотеть так, как он хочет". Однако он может тренировать свою волю, чтобы она стала более эффективным средством выбора и действия.
Прогресс на данном этапе может быть неизбежным в том смысле, что он заложен в природе вещей. Но в природе вещей также заложено, что прогресс не произойдет без человеческого выбора, человеческих усилий и человеческой цели. С приходом человека сама эволюция начинает иметь как субъективную, так и объективную составляющую. Человек становится микрокосмом, в котором могут быть отражены объективные тенденции макрокосма и из субъективных глубин которого может проистекать цель влиять на тенденции макрокосма и, в постепенно расширяющихся пределах, подчинять их своей воле.
Прежде чем перейти к сегодняшним возможностям прогресса, я должен остановиться на некоторых общих чертах прогресса в человеческом секторе, поскольку это является предметом многочисленных заблуждений. Во-первых, метод эволюции человека в целом, в том числе и тот, с помощью которого может быть осуществлен прогресс, отличается от метода, используемого в биологическом секторе. Я уже упоминал об этом, но это нельзя слишком часто повторять. Естественный отбор, как движущая сила биологической эволюции, зависящая от разницы в выживаемости типов с различной генетической одаренностью, утратил важное значение. Он по-прежнему действует, но в совершенно второстепенном виде, и он больше не является главной движущей силой перемен. Основным методом перемен в настоящее время является изменение культурных традиций. Большая часть борьбы и последующего отбора происходит между традициями и идеями или между нациями, классами или другими группами, воплощающими эти традиции и идеи. Межиндивидуальная борьба имеет тенденцию превращаться скорее в борьбу за средства наслаждения, чем за средства выживания или воспроизводства. И, наконец, большая часть борьбы может быть смещена из объективного мира в субъективный, где речь идет об успехе или провале идей или желаний, а не о жизни или смерти организмов или гамет.
Человек мог бы воспользоваться методом генетического изменения, если бы он сознательно практиковал евгенику. Это, однако, было бы уже не формой естественного отбора, а искусственным отбором, который он уже практиковал на домашних животных и растениях, предполагая сознательную цель и сознательный контроль над механизмами наследственности. Поэтому он мог бы действовать гораздо быстрее и гораздо менее расточительно, чем естественный отбор.
Что касается хода эволюции, то результаты тщательного исследования биологами биологического сектора проливают некоторый свет на проблему в человеческом секторе. Во-первых, изменения в окружающей среде являются важными причинами, способствующими эволюции. Без высыхания середины третичного периода не было бы подъема семейства Травяных до ботанического доминирования на больших площадях мировой поверхности или последующего роста травоядных животных, занимающихся выпасом скота и овец, быков и антилоп.
Когда мы расширяем эту идею окружающей среды, охватывая как биологическую, так и неорганическую среду, изменение окружающей среды становится еще более важным фактором эволюции. Самый очевидный пример – заселение суши зелеными растениями. Поскольку все высшие животные прямо или в конечном счете зависят от растений, создание этой зеленой среды было непременным условием колонизации суши животными. Еще более существенным фактом является общее повышение уровня эффективности и конкуренции во всей биологической среде и заполнение все новых и новых ниш новыми адаптациями (приспособлеными подвидами). Именно это делает эволюцию неизбежной и уникальной. Небиолог иногда спрашивает, почему, если обезьяны однажды дали начало человеку, то существующие обезьяны не эволюционируют снова в человеческий тип. Ответ прост. Даже если бы они остались такими, какими они были до эволюции человека (вместо того, чтобы, вероятно, стать более специализированными для древесной жизни), они не смогли бы эволюционировать перед лицом конкуренции со стороны более совершенной формы, которую когда-то дали их предковые родственники. Больше нет пустой ниши, ожидающей, чтобы ее заполнила эволюция человеческого существа; Любые попытки в этом направлении приведут потенциальных новых людей не в пустынную землю обетованную, а прямо против безжалостной конкуренции уже существующих людей.
Далее мы должны упомянуть о специализации и ее последствиях. Специализация, то есть односторонняя адаптация к тому или иному образу жизни, в конечном итоге приводит в эволюционный тупик. После того как этот момент достигнут, никакие серьезные изменения уже невозможны по причинам, связанным с мутациями и отбором, в которые нам нет нужды здесь вдаваться. В этом случае специализированная линия или группа может продолжать процветать, по-видимому, бесконечно, но при этом ее вариации будут ограничены сравнительно узкими рамками; как это происходило, например, с птицами в течение последних двадцати или более миллионов лет, или со змеями. С другой стороны, она может погибнуть в конкуренции с какой-нибудь новой конкурирующей линией или в результате какого-либо климатического изменения и либо полностью исчезнуть, как это было с ихтиозаврами и динозаврами в конце мелового периода, или саблезубыми кошками и гигантскими ленивцами во время ледникового периода, либо быть сведенной к нулю, как двоякодышащие рыбы в конкуренции с более современными рыбами с одной стороны и амфибиями с другой; или (увы!) более крупные млекопитающие наших дней в результате распространения цивилизованных людей.
Существует еще один тип препятствий на пути эволюционного прогресса, возникающий в результате неумолимых ограничений той или иной формы физиологического механизма. Так, использование членистоногими твердого мертвого внешнего скелета включает в себя периодическую линьку, и это приводит к дальнейшему установлению верхнего предела размера. Даже самые крупные членистоногие, встречающиеся среди морских ракообразных, никогда не весят больше нескольких десятков фунтов. Среди насекомых принятие метода дыхания с помощью воздушных трубок или трахей установило гораздо более низкий предел их размера, что, в свою очередь, ограничило размер их мозга и эволюцию любого уровня пластического интеллекта. В результате этого ограничения даже самые высокие (по развитию) из всех насекомых, муравьи, не показали никаких прогрессивных изменений в течение почти пятидесяти миллионов лет, и вся группа насекомых, казалось бы, была бы лишена возможности дальнейшего значительного прогресса.
Естественно задаться вопросом, действуют ли подобные препятствия на пути прогресса, обусловленные ограниченностью какого-либо важного социального механизма, и в человеческом секторе эволюции. Ответ, по-видимому, иногда (не очень часто) бывает положительный,. Может оказаться, что китайский метод письма с помощью идеографических символов является примером этого, и что для того, чтобы китайская цивилизация в полной мере реализовала свои возможности прогресса, необходимо перейти на алфавитный метод. Неметрические системы измерения, за которые Британское Содружество и Соединенные Штаты до сих пор цепляются, если не препятствуют прогрессу, то, по крайней мере, тормозят его.
В любом случае, поскольку эти ограничения присущи не генетической конституции, а лишь некоторому аспекту социальной традиции, они могут быть устранены без вымирания или распада всей культурной группы. Их можно удалить; но справедливости ради добавим, что трудности на пути их устранения, трудности, которые отнюдь не являются результатом корыстных интересов, могут быть очень велики, как в случае перехода передовых индустриальных стран от неметрической к метрической системе.
Следующий вопрос заключается в том, имеет ли значение противопоставление, столь решающее в биологической сфере, между специализацией и прогрессом, между односторонним (ограниченным) развитием и всесторонним (неограниченным) также в эволюции человека. Ответ положительный; но оппозиция проявляется совсем иначе, чем в природе. До сих пор эволюция Homo sapiens была в основном эволюцией культур и традиций, а культуры могут проникать и взаимодействовать. В прошлом, когда культурная изоляция была гораздо сильнее, та или иная традиция, возможно, становилась настолько специализированной, что становилась неспособной к жизненно важному взаимодействию и слиянию с другими традициями; и в наше время, с возросшими возможностями государственной пропаганды и государственного контроля, были примеры, такие как нацизм, создания традиции, несовместимой ни с каким другим типом. Но в целом различные культуры действительно взаимопроникают и взаимодействуют, и если происходит вымирание или утрата доминирующего положения (односторонне развившейся культуры), то это, по большей части, происходит не в результате применения силы (и здесь нацизм является исключением), а в результате постепенного отказа от определенных идей в пользу других, которые превалируют.
Очевидным примером взаимопроникновения является влияние Древней Греции на арабскую мысль, за которым последовало влияние арабской мысли на западную математику, медицину и науку; в меньшем масштабе мы наблюдаем такие явления, как смешение христианских и западноафриканских практик (йоруба) в таких местах, как Куба. В качестве примера утраты влияния мы можем привести отказ в цивилизованных странах от веры в магию и колдовство в пользу более научных или «более духовных» концепций или замену креационистских идей эволюционными в течение последних ста лет.
Однако на самом деле нам нужно знать, является ли специализация или односторонность в культурной традиции в конечном счете столь же нежелательными или, во всяком случае, препятствующими постоянному прогрессу, как это, безусловно, имеет место в биологической эволюции. Трудно дать однозначный ответ, потому что культура или традиция – это не четко очерченное существо, как генетическая конституция, а текучее и пластичное; а также, как мы только что видели, они способны взаимодействовать и объединяться с другими культурами и традициями таким образом, который невозможен для всех биологических существ, за исключением тех немногих видов растений, которые способны к крупномасштабной гибридизации. Однако мы можем сказать, что преувеличенно односторонний акцент в культуре или традиции — другими словами, культурная специализация — противостоит (противоречит) либо в то время, либо позже, полной мере прогресса. Она нуждается в коррекции, причем необходимая коррекция иногда должна быть насильственной. Повторяющаяся чрезмерная озабоченность христианской традиции грехом; чрезмерный акцент Средневековья на символах и аналогиях; чрезмерный акцент фашизма на важности государства; перенос нацистами национальной гордости, явно преувеличенной, на фальшь расизма; чрезмерный акцент на ранге, престиже или ритуале, который поражает так много варварских культур; чрезмерное подчеркивание различий в образе жизни между классами, особенно когда они кристаллизуются в рамках жесткой кастовой системы; чрезмерный акцент на власти правителя, воплощенный в таких традициях, как Божественное право королей — вот лишь несколько примеров.
Божественное Право и подобные ему чрезмерности нуждались в революциях для своего уничтожения; фашизм и нацизм требовали мировой войны. Чрезмерная озабоченность грехом привела к жестоким нападкам на все формы наслаждения, которые, в свою очередь, вызвали встречную реакцию, которая слишком сильно качнулась в противоположном направлении; чрезмерный акцент на богословском авторитете наложил ненужные оковы на развитие материального знания.
В течение последних ста лет в западном мире наблюдался чрезмерный акцент на материальной стороне вещей — на количестве в противовес качеству; на новизне ради нее самой; на контроле над силами природы в противовес контролю над нашей собственной природой; на разнообразии и множественности в противопоставление единству; на материи в противовес разуму; на технологии в противовес искусству (включая искусство жизни), на средствах в противовес целям. Этот тренд уводит нас с главной линии возможного прогресса и должен быть исправлен в ближайшее время; иначе он вызовет реакцию сверхкомпенсации, настолько сильную, что она отклонит продвижение человека в сторону, противоположную его истинной линии.
Возможно, вам возразят, что человек продвигается вперед только благодаря последовательности таких действий и реакций и что поэтому человеческий прогресс должен следовать вечным зигзагом, никогда не следуя своим истинным курсом (хотя в целом в одном и том же общем направлении) и перемежаясь бесполезными взрывами конфликтов, во время которых может действительно произойти отклонение от прогресса. Или, в качестве альтернативы, всякий раз, когда оппозиции тезиса и антитезиса, которые ожидают примирения в диалектическом синтезе, действительно важны, "примирение" вряд ли будет достигнуто без насилия. В любом случае, значительный прогресс всегда требовал бы острой революции, а не постепенной и мирной эволюции.
Здесь биология может пролить наводящий на размышления свет. В биологической эволюции происходят как резкие, так и постепенные изменения, и то и другое может способствовать прогрессу. Внезапное вымирание в конце Вторичной Эры (внезапное в геологическом смысле) примерно трех четвертей основных линий эволюции рептилий, вместе с низведением до небытия всех остальных, за исключением одной ветви ящериц и змей, — и это, наряду с почти взрывной эволюцией последовавших за ней млекопитающих – было острым процессом, революционным событием. Но медленное превращение, в течение примерно пятидесяти миллионов лет Вторичной эры, одной маленькой и незначительной рептильной линии в примитивное млекопитающее, и последующее медленное превращение в течение еще пятидесяти миллионов лет третичной линии одного из млекопитающих в предкового человека — таковы были процессы длительной постепенности, за которыми последовали острые революционные процессы вымирания или сокращения и взрывного распространения. И вполне возможно, что это сотрудничество между насильственным и постепенным неизбежно в биологическом секторе.
Если это так, то это потому, что биологические линии или тренды эволюции дискретны, не поддаются размытию и слиянию. Однако, как мы видели, в человеческом секторе эволюционируют не гены, а культурные традиции, и поэтому они могут взаимопроникать. С другой стороны, они не всегда делают это полностью или, по крайней мере, в достаточной степени, чтобы сформировать единую жизнеспособную традицию из слияния двух враждебных или противоположных традиций. Когда происходит такая неудача в слиянии, кажется, что любой конфликт может быть разрешен только острым путем — насилием, войной или революцией. Но когда взаимопроникновение достаточно для того, чтобы обеспечить слияние, мирные постепенные процессы могут привести к прогрессу.
В этом еще одно преимущество метода человеческой эволюции. Примирение противоположностей может происходить в рамках пластичного единства традиции, без расточительности в виде острого насилия и вымирания. Это аналогично соответствующему преимуществу в области селекции — замене расточительных методов естественного отбора с его неизбежной дифференциальной смертностью отбором методов и идей.
Теперь мы можем рассмотреть нашу текущую ситуацию. В эволюции в целом очевидно, что существуют две основные критические точки — происхождение самовоспроизводящейся материи или жизни и происхождение самовоспроизводящейся культуры или человека. Но есть и второстепенные критические моменты, имеющие решающее значение не столько из-за их непосредственных последствий, сколько из-за новых возможностей, которые они открывают. Вторичной критической точкой в эволюции неорганических организмов стало образование гигантских углеродсодержащих молекул, справедливо называемых "органическими", поскольку без них живые организмы были бы невозможны. Вторичным критическим моментом в биологической эволюции стало зарождение обучения — формирование механизмов извлечения пользы из опыта. Оно было важно отчасти потому, что без него эволюция человека была бы невозможна, но отчасти и потому, что оно лежит в основе всех наиболее успешных и развитых продуктов биологической эволюции, от пчелы и муравья до млекопитающих и птиц. Вторая критическая точка в эволюции человечества будет отмечена объединением всех отдельных традиций в единый общий фонд, гармонизацией человеческого разнообразия от конкурентных разногласий до гармоничной симфонии. Кто может сказать, какие будущие возможности могут быть заложены в этом фундаменте? По крайней мере, это впервые даст полный простор отличительному методу эволюции человека и откроет двери для многих человеческих возможностей, о которых пока еще едва ли можно мечтать. Между тем, все, что может быть сделано для улучшения интерпретации традиций и их плодотворного объединения в общий фонд, поможет и само по себе, несомненно, является предпосылкой полного прогресса.
Остается кажущаяся антиномия, которую мы должны попытаться разрешить, — антиномия между идеей прогресса и идеей индивидуального совершенства. Это противопоставление было решительно выдвинуто Олдосом Хаксли, который зашел так далеко, что заявил, что «конечная цель человека — это достижение объединяющего познания Божественной Основы всего сущего»; и что «общество хорошо в той мере, в какой оно делает возможным созерцание для своих членов» Далее он отождествляет прогресс только с «прогрессом в технологии и организации» и, следовательно, предполагает, что «цель человеческой жизни — это действие».
Одно и то же противопоставление было выражено или актуализировано сотней различных способов. "Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?" - сказал Иисус. Акцент на индивидуальном спасении в противовес осуществлению Царства Божьего на земле был в целом доминирующим на протяжении всей христианской истории и был особенно непримиримым, когда считалось, что спасение происходит исключительно по благодати. У доктора Джозефа Нидхэма есть несколько уместных замечаний на эту тему в его книге эссе "История на нашей стороне". Он указывает на то, как в ранних цивилизациях преобладающее отношение к окружающей среде определяло отношение человека к этой дилемме. Когда, как в тропической Индии, окружающая среда стала невыносимой для борющегося человечества, духовные лидеры этого человечества провозгласили пессимистическую точку зрения о том, что только через отказ от этой среды – физического мира – человек может достичь полного или продолжительного удовлетворения. Но когда, как в Древнем Китае, окружающая среда стала поддаваться влиянию человека, религиозная философия заняла мирскую позицию и провозгласила тесную связь индивида и общества, человека и природы, а не их противопоставление.
Та же настойчивость в отношении первостепенности индивидуального развития, которую подчеркивает Олдос Хаксли, также проявляется в преобладающем индивидуализме Америки, хотя эти две точки зрения резко противоположны в других отношениях: американский индивидуализм подчеркивает необходимость саморазвития и самовыражения, Олдос Хаксли – необходимость самоуничижения или самопревосхождение, если индивидуальный разум хочет достичь цели - потерять Себя в единстве с неиндивидуальной "Божественной основой", вечной и универсальной. С другой стороны, в определенных условиях акцент смещается с личности на общество. Это часто происходит в племенной жизни, где личность едва ли может восприниматься иначе, как фрагмент и орудие племенной традиции; и в исторические времена это преобладало в обществах, которые намеренно были тесно связаны и высоко организованы для ведения войны или мира, таких как доколумбовая империя инков или, в наше время, современная Японская империя, фашистская Италия (хотя здесь итальянский индивидуализм был в значительной степени непосильным для фашистской теории)., и нацистская Германия, откуда приверженцы индивидуализма были изгнаны изгнанием, тюремным заключением или смертью. В коммунистической России также меньше внимания уделяется правам и потенциальным возможностям личности как таковой; отчасти из-за переноса некоторых взглядов Гегеля на государство в марксистскую философию, отчасти из-за сознательного принятия теории тотального, массового или бесклассового общества и, без сомнения, отчасти из-за требований революционной ситуации.
Антиномия также имеет свой эволюционный аспект. Проведенный нами анализ показывает, что механизм эволюции человека является социальным. Но он также показывает, что развитый человеческий индивидуум является высшим известным продуктом эволюции, наиболее полным воплощением прогресса во Вселенной; о всяком случае, общество, безусловно, ниже индивидуума в том, что оно не обладает сознательным умом со всей его гибкостью и потенциальностью, как мысли, так и действия. Здесь возникает очевидная дилемма, которая, как мы только что видели, часто решается путем подчеркивания одного из противоположных утверждений в пользу фактического исключения другого. С одной стороны, главенствующий долг индивидуума рассматривается как бытие по отношению к самому себе и своему собственному развитию, к спасению, к полной гордыне себя или к славному самопревосхождению; а общество есть лишь та среда, в которой он волей-неволей должен выполнять эту обязанность. С другой стороны, главенствующим долгом индивида считается долг перед обществом; а общество рассматривается как более важная и ценная сущность, для которой индивид является лишь органом.
Противоречие между потребностями и интересами личности и интересами общества есть и всегда будет глубоким. Действительно, все моральные кодексы и системы этики являются попытками примирить эти противоположности. Эволюционист, стремящийся разработать работоспособную теорию прогресса, должен попытаться осуществить подобное примирение. В этом он может достичь значительных успехов, хотя, конечно, не является гладким и совершенным решением. Мы должны помнить, что индивид развивается так же, как и общество, — только мы обычно называем его эволюцию развитием (development). Жизнь отдельного человеческого существа — это процесс, а не просто существование, и даже самые трансцендентные и, казалось бы, вечные переживания связаны с динамическим развитием, а не просто происходят статически.
Важнейшей из всех предпосылок будущего прогресса является принятие факта прогресса и понимание его природы; ибо мы не можем рассчитывать на достижение того, во что не верим. Мы повелеваем природой, раскрывая ее законы и повинуясь им. Факт прогресса теперь открыт; но он еще не получила всеобщего признания, а тем более не понят должным образом.
Как только мы примем факт прогресса, наши убеждения больше не должны ограничиваться чем-то столь частичным или эфемерным, как конкретная нация, конкретная религия, конкретная культура. Нации или религии могут быть необходимыми проводниками или инструментами прогресса, но в той мере, в какой они достойны нашей преданности, их следует рассматривать как воплощение непрерывных процессов во времени. Эти прогрессы, в свою очередь, в той мере, в какой они движутся в желаемом направлении, должны теперь рассматриваться лишь как части преобладающей желательной тенденции, которую мы называем прогрессом. Это действительно непрерывный процесс. Он длится тысячи миллионов лет и не показывает никаких признаков того, что подходит к концу. Он уже поднял верхнюю ступень, достигнутую мировой материей, от бесцельного джаза электронов и атомов через целый ряд удивительных этапов. Первое возникновение жизни, с достижением ею самовоспроизводящейся организации: эволюция органов чувств, с обретением знаний об окружающем мире; чудеса красоты, эффективности и изящества, присущие высшим птицам и млекопитающим; эволюция мозга, который может хранить и извлекать пользу из опыта; нынешняя кульминация жизни в появлении человека — человека как микрокосма, связующего время, с мозгом и разумом, способным изменить последовательность событий и связать их воедино в целостности сознания; со способностью противостоять альтернативам и принимать решения; приобретать знания и создавать красоту, почти неизмеримо превосходящую все, что ранее осознавалось какой-либо отдельной эволюционной линией; способностью ценить и создавать ценности, а также использовать их в качестве стандартов и ориентиров; устремить свою мысль в будущее и осознать, что столь же огромные достижения (но столь же невозможные для визуализации заранее) возможны в грядущие тысячелетия.
Самым важным из всего этого является то, что у нас есть универсальная шкала, по которой можно сопоставить бедствия и несчастья нации или целой эпохи, подобной нашей. В широком смысле этого слова они выглядят либо как неизбежное разрушение, открывающее путь к новому строительству, либо как временные неудачи, имеющие не большее значение для общей тенденции эволюции, чем волны, поднятые встречным ветром при набегающем приливе.
А что касается нашей собственной личной жизни, то, хотя ничто не может компенсировать слепые и жестокие удары судьбы, мы можем видеть их в более правдивой перспективе. Как ни парадоксально, это позволяет нам одновременно осознать свою мелочность и незначительность, но также и нашу уникальную ценность и важность. Ибо в одно и то же время мы являемся всего лишь органами эволюционного процесса, действующими через общество, а также, будь то фактически или только потенциально, трансцендентным результатом эволюции, благодаря которому только и может быть реализован и воплощен в жизнь весь цвет и плод прогресса.
Благодаря доктрине прогресса мы можем получить как утешение, так и призыв к усилиям; нас могут направлять и предостерегать; нам может быть дано прочное основание, а также цель. Наше принятие факта прогресса и наше понимание доктрины прогресса составляют главную предпосылку нашего дальнейшего прогресса.