GOALS, ROADS AND CONTEMPORARY STARTING-POINT

ЦЕЛИ, ПУТИ И СОВРЕМЕННЫЕ ОТПРАВНЫЕ ТОЧКИ

Относительно идеальной цели человеческих усилий существует в нашей цивилизации, и, на протяжении почти тридцати веков, ранее существовало всеобщее согласие. От Исайи до Карла Маркса пророки говорили в один голос. В Золотом Веке, которого они ожидают, будут свобода, мир, справедливость и братская любовь. «Народ уже не поднимет меча на народ»; «свободное развитие каждого приведет к свободному развитию всех»; «мир будет полон познания о Господе, как воды наполняют море».
О цели, повторяю, существует и долгое время существовало всеобщее согласие. Не так обстоит дело с дорогами, ведущими к этой цели. Здесь единодушие и уверенность уступают место полнейшему замешательству, столкновению противоречивых мнений, догматически поддерживаемых и действующих с насилием фанатизма.
Есть люди, которые считают – и это очень популярное убеждение в настоящее время – что королевская дорога к лучшему миру – это дорога экономических реформ. Для кого-то кратчайший путь к Утопии — это военное завоевание и гегемония одной конкретной нации; для других – это вооруженная революция и диктатура определенного класса. Все они мыслят в основном в терминах социального механизма и крупномасштабной организации. Есть, однако, и другие, которые подходят к проблеме с противоположной точки зрения и считают, что желаемые социальные изменения могут быть осуществлены наиболее эффективно путем изменения индивидов, составляющих общество. Из тех, кто думает подобным образом, кто-то связывает свою веру с образованием, кто-то с психоанализом, кто-то с прикладным бихевиоризмом. Есть и другие, напротив, которые считают, что никакая желанная «перемена сердца» не может быть достигнута без сверхъестественной помощи. Должно быть, говорят они, возвращение к религии. (К сожалению, они не могут договориться о том, к какой религии следует вернуться.)
Здесь возникает необходимость сказать кое-что о том идеальном индивидууме, в которого изменяющие сердце желают превратить себя и других. У каждого возраста и класса был свой идеал. Правящие классы Греции идеализировали великодушного человека, своего рода ученого и джентльмена. Кшатрии в ранней Индии и феодальная знать в средневековой Европе придерживались идеала рыцарского человека. Порядочный человек (Honnete homme) выступает как идеал джентльменов XVII века, философ — как идеал их потомков в XVIII веке. Девятнадцатый век идеализировал респектабельного человека. Двадцатый год уже стал свидетелем взлета и падения либерального человека и появления овцеподобного социального человека и богоподобного Вождя. Между тем, бедные и угнетенные всегда с ностальгией мечтали о человеке, идеально сытом, свободном, счастливом и неугнетенном.
Какой из этого ошеломляющего множества идеалов мы выберем? Ответ заключается в том, что мы не выберем ни одного. Ибо ясно, что каждый из этих противоречивых идеалов является плодом определенных социальных обстоятельств. В какой-то степени, конечно, это верно для каждой мысли и устремления, которые когда-либо были сформулированы. Однако некоторые мысли и стремления явно менее зависимы от конкретных социальных обстоятельств, чем другие. И здесь вырисовывается знаменательный факт: все идеалы человеческого поведения, сформулированные теми, кто наиболее преуспел в освобождении от предрассудков своего времени и места, необычайно похожи. Освобождение от господствующих условностей мышления, чувств и поведения достигается наиболее эффективно практикой бескорыстных добродетелей и непосредственным проникновением в истинную природу высшей реальности. (Такое прозрение является даром, присущим индивидууму, но, хотя оно и присуще ему, оно не может проявиться полностью, за исключением тех случаев, когда выполняются определенные условия. Главным предварительным условием прозрения является именно практика бескорыстных добродетелей.) В какой-то степени критический интеллект также является освобождающей силой. Но то, как используется интеллект, зависит от воли. Там, где воля не лишена интереса, интеллект имеет тенденцию использоваться (за пределами нечеловеческих областей техники, науки или чистой математики) просто как инструмент для рационализации страстей и предрассудков, оправдания личного интереса. (То есть к интеллекту примешано очень много эгоизма.) Вот почему столь немногим даже самым проницательным философам удалось полностью освободиться из узкой тюрьмы своей эпохи и страны. Действительно, они редко достигают такой свободы, как мистики и основатели религии. Самыми близкими к свободе людьми всегда были те, кто сочетал добродетель с проницательностью (combined virtue with insight).
Так вот, среди этих самых свободных человеческих существ в течение последних восьмидесяти или девяноста поколений существовало существенное согласие в отношении идеального индивидуума. Порабощенные восхищались то одним образцом человека, то другим; но во все времена и везде свободные говорили только в один голос.
Трудно найти одно слово, которое бы адекватно охарактеризовало идеального человека свободных философов, мистиков, основателей религий. «Непривязанный» (non-attached), – пожалуй, лучшее. Идеальный человек – это непривязанный человек. Не привязанный к своим телесным ощущениям и вожделениям. Не привязанный к своей тяге к власти и собственности. Не привязанный к объектам этих различных желаний. Не привязанный к его гневу и ненависти; не привязанный к своим исключительным предпочтениям. Не привязанный к богатству, славе, социальному положению. Не привязанный даже к науке, искусству, рассуждениям,, филантропии. Да, не привязанный даже к этому. Ибо, как и патриотизма, по выражению медсестры Кэвелл (Эдит Луиза Кавелл 1865-1915, Nurse Cavell’s, в ночь перед казнью Кавелл сказала: «Патриотизма недостаточно. Я не должна ни к кому испытывать ненависть или озлобленность»), «всего этого недостаточно» (they are not enough). Непривязанность к себе и к тому, что называется «вещами этого мира», всегда ассоциировалась в учениях философов и основателей религий с привязанностью к высшей реальности, более великой и значительной, чем «я». Больше и значительнее, чем даже лучшее, что может предложить этот мир. О природе этой конечной реальности я буду говорить в последних главах этой книги. Все, что мне нужно сделать в этом месте, это указать, что этика непривязанности всегда соотносилась с космологиями, которые утверждают существование духовной реальности, лежащей в основе феноменального мира, и наделяют его той ценностью или значением, которой он обладает.
Непривязанность отрицательна только по названию. Практика непривязанности влечет за собой практику всех добродетелей. Она влечет за собой, например, практику милосердия; ибо нет более фатальных препятствий, чем гнев (даже «праведное негодование») и хладнокровная злоба к отождествлению себя с имманентным и трансцендентным большим-чем-я. Она влечет за собой практику мужества; ибо страх – это болезненное и навязчивое отождествление себя со своим телом. (Страх – это негативная чувственность, так же как лень – негативная озлобленость (раздражение, malice). Практика непривязанности влечет за собой культивирование интеллекта; ибо бесчувственная глупость есть главный корень всех других пороков. Она влечет за собой практику щедрости и бескорыстия; ибо алчность и любовь к имуществу заставляют свою жертву приравнивать себя к простым вещам. И так далее. Нет нужды углубляться в мысль, достаточно очевидную для любого, кто решит задуматься над этим вопросом, что непривязанность накладывает на тех, кто хочет ее практиковать, принятие чрезвычайно позитивного отношения к миру.
Идеал непривязанности формулировался и систематически проповедовался снова и снова в течение последних трех тысяч лет. Мы находим его (наряду со всем остальным!) в индуизме. Он лежит в самом сердце учения Будды. Для китайцев доктрина сформулирована Лао Цзы. Чуть позже, в Греции, идеал непривязанности провозглашается, хотя и с некоторым фарисейским высокомерием, стоиками. Евангелие Иисуса, по сути, является Евангелием непривязанности к «вещам мира сего» и привязанности к Богу. Какими бы ни были заблуждения организованного христианства – а они варьируются от экстравагантного аскетизма до самых жестоких циничных форм реальной политики – не было недостатка в христианских философах, которые подтверждали идеал непривязанности. Вот, например, Джон Таулер (John Tauler) говорит нам, что «свобода – это полная чистота и отрешенность, ищущая Вечного; изолированное, замкнутое существование, тождественное Богу или всецело привязанное к Богу». Вот автор «Подражания», который предлагает нам «пройти через многие заботы, как бы без забот, не на манер ленивца, но по некоторой прерогативе свободного ума, который не прилепляется с чрезмерной привязанностью к какому-либо существу». Между тем, моралисты, не принадлежащие к христианской традиции, утверждали необходимость непривязанности не менее настойчиво, чем христиане. То, что Спиноза, например, называет "блаженством", есть просто состояние непривязанности; его «человеческое рабство» — состояние человека, отождествляющего себя со своими желаниями, эмоциями и мыслительными процессами или с их объектами во внешнем мире.
Непривязанный человек – это тот, кто, выражаясь буддийской фразеологией, положит конец боли; и он кладет конец боли не только в себе, но и, воздерживаясь от злонамеренных и глупых действий, той боли, которую он может причинить другим. Он счастливый или «благословенный» (‘blessed') человек, а также хороший человек.
Некоторые моралисты – из которых Ницше является самым знаменитым, а маркиз де Сад самым бескомпромиссно последовательным – отрицают ценность непривязанности. Но эти люди явно являются жертвами своего темперамента и особого социального окружения. Будучи неспособными практиковать непривязанность, они не способны проповедовать её; будучи рабами, они даже не могут понять преимуществ свободы. Они стоят вне великой традиции цивилизованной азиатской и европейской философии. В области этической мысли они чудаки. Точно так же такие жертвы особых социальных обстоятельств, как Макиавелли, Гегель и современные им философы фашизма и диктаторского коммунизма, являются эксцентриками в сфере политической мысли.
Таковы, значит, идеалы общества и личности, которые были первоначально сформулированы почти три тысячи лет назад в Азии и которые до сих пор принимают те, кто не порвал с традицией цивилизации. Каковы соответствующие современные факты по отношению к этим идеалам? Их можно резюмировать очень кратко. Вместо того, чтобы двигаться к идеальной цели, большинство народов мира стремительно отдаляются от нее.
«Истинный прогресс, — по словам д-ра Р. Р. Маретта, — это прогресс в милосердии, а все другие достижения вторичны по отношению к нему». В ходе письменной истории реальный прогресс достигался урывками. Периоды прогресса в милосердии чередовались с периодами регресса. XVIII век был эпохой подлинного прогресса. Так было в большинстве случаев в XIX веке, несмотря на ужасы индустриализма или, вернее, из-за той энергичности, с которой люди доброй воли пытались положить конец этим ужасам. Нынешняя эпоха все еще местами гуманна; но если говорить о важных политических процессах, то в милосердии наблюдается явный регресс.
Так, мыслители XVIII века были единодушны в осуждении применения пыток государством. Мало того, что пытки свободно применялись правителями Европы двадцатого века; есть также теоретики, которые готовы оправдать любую форму организованных государством зверств, от порки и клеймения до массового истребления меньшинств и всеобщей войны. Другим болезненно значимым симптомом является невозмутимость, с которой общественность двадцатого века реагирует на письменные сообщения и даже на фотографии и движущиеся картины резни и зверств. В качестве оправдания можно сослаться на то, что за последние двадцать лет люди наелись таких ужасов, что ужасы уже не возбуждают в них ни жалости к жертвам, ни негодования против преступников. Но факт безразличия остается; и поскольку никто не беспокоится об ужасах, совершается еще больше ужасов.
С регрессом в милосердии тесно связан упадок уважения людей к истине. Ни в один из периодов мировой истории организованная ложь не практиковалась так бесстыдно или, благодаря современным технологиям, так эффективно и в таких широких масштабах, как политическими и экономическими диктаторами нынешнего столетия. Большая часть этой организованной лжи принимает форму пропаганды, насаждающей ненависть и тщеславие и подготавливающей умы людей к войне. Главная цель лжецов – искоренение милосердных чувств и поведения в сфере международной политики.
Еще один момент: милосердие не может продвигаться к универсальности, если преобладающая космология не является монотеистической или пантеистической, если не существует общей веры в то, что все люди являются «сынами Божьими» или, говоря индийским языком, что «ты есть То», тат твам аси (tat tvam asi). За последние пятьдесят лет мы стали свидетелями великого отступления от монотеизма к идолопоклонству. Поклонение единому Богу было отвергнуто в пользу поклонения таким местным божествам, как нация, класс и даже обожествленный индивидуум.
Таков мир, в котором мы находимся – мир, который, если судить по единственно приемлемому критерию прогресса, явно находится в регрессе. Технологический прогресс идет быстрыми темпами. Но без прогресса в милосердии технологический прогресс бесполезен. В действительности, он хуже, чем бесполезен. Технический прогресс лишь предоставил нам более эффективные средства для движения назад.
Как можно остановить и обратить вспять регресс в милосердии, при котором мы живем и за который каждый из нас в какой-то мере ответственен? Как можно превратить существующее общество в идеальное общество, описанное пророками? Как может средний чувствующий человек и исключительный (и более опасный) честолюбивый человек превратиться в тех непривязанных существ, которые одни могут создать общество, значительно лучшее, чем наше? Вот вопросы, на которые я попытаюсь ответить в настоящей книге.
Отвечая на них, я буду вынужден иметь дело с очень разнообразными предметами. Это неизбежно; дело в том, что человеческая деятельность сложна, а человеческая мотивация чрезвычайно неоднозначна. Многие авторы недостаточно осознают это многообразие мыслей, мнений, целей и действий людей. Чрезмерно упрощая проблему, они предписывают чрезмерно упрощенное решение. В связи с этим я счел необходимым предварить основные аргументы книги обсуждением природы объяснения. Что мы имеем в виду, когда говорим, что «объяснили» сложную ситуацию? Что мы имеем в виду, когда говорим, что одно событие является причиной другого? До тех пор, пока мы не узнаем ответа на эти вопросы, наши рассуждения о природе и лечении социальных расстройств, скорее всего, будут неполными и односторонними.
Наше обсуждение природы объяснения приводит нас к заключению, что причинно-следственная связь в человеческих делах множественна – другими словами, что любое данное событие имеет множество причин. Отсюда следует, что не может быть единственного суверенного лекарства от болезней политического организма. Лекарство от социальных беспорядков следует искать одновременно во многих различных областях. Поэтому в последующих главах я перехожу к рассмотрению наиболее важных из этих сфер деятельности, начиная с политической и экономической и переходя к областям личного поведения. В каждом случае я предлагаю изменения, которые должны быть произведены, если люди хотят достичь идеальных целей, к которым, как утверждается, они все стремятся. Это, между прочим, вовлекает нас в дискуссию об отношении средств к целям. Благие цели, как я часто отмечал, могут быть достигнуты только путем применения соответствующих средств. Цель не может оправдать средства по той простой и очевидной причине, что применяемые средства определяют характер достигаемых целей.
Эти главы, со второй по двенадцатую, составляют своего рода практическую поваренную книгу реформы. В них есть политические рецепты, экономические рецепты, воспитательные рецепты, рецепты организации промышленности, местных сообществ, групп преданных своему делу людей. Они также содержат, в качестве предостережения, описания того, чего не следует делать – рецепты недостижения целей, к которым человек стремится, рецепты отупляющего идеализма, рецепты мощения ада с благими намерениями.
Эта кулинарная книга реформ достигает кульминации в последнем разделе книги, в котором я обсуждаю связь, существующую между теориями и практикой реформаторов, с одной стороны, и природой Вселенной, с другой. Что это за мир, в котором люди стремятся к добру и в то же время так часто достигают зла? В чем смысл и суть всего этого? Каково место человека и как его идеалы, его системы ценностей связаны со Вселенной в целом? Именно этим вопросам и будут посвящены последние три главы. «Практикующему человеку» ('practic man’) они могут показаться несущественными. Но на самом деле это не так: именно в свете наших убеждений о конечной природе реальности мы формулируем наши представления о добре и зле; и именно в свете наших представлений о правильном и неправильном мы выстраиваем свое поведение не только в отношениях частной жизни, но и в сфере политики и экономики.. Наши метафизические убеждения не только имеют значение, но и в конечном счете являются определяющим фактором во всех наших действиях. Вот почему мне показалось необходимым завершить мою кулинарную книгу практических рецептов обсуждением основных принципов. Последние три главы являются наиболее значимыми и, даже с чисто практической точки зрения, самыми важными в книге.