Nature of the modern state

Глава 6. Природа современного государства

Для наших настоящих целей важными фактами о правительствах современных стран являются следующие. Есть несколько правителей и много управляемых. Правители обыкновенно движимы властолюбием; иногда чувством долга перед обществом; чаще и как ни странно, обоими этими чувствами сразу. Их главная привязанность — гордость, с которой часто связывают жестокость и жадность. Управляемые, в большинстве своем, спокойно принимают свое подчиненное положение и даже реальные трудности и несправедливость. При определенных обстоятельствах случается, что они перестают принимать и происходит бунт. Но бунт — это исключение; Общее правило – послушание.
Терпение простого человечества является самым важным и едва ли не самым удивительным фактом в истории. Большинство мужчин и женщин готовы терпеть невыносимое. Причин такого экстраординарного положения вещей много и они разнообразны. Это невежество, прежде всего. Те, кто не знает иного положения дел, кроме невыносимого, не знают, что их участь может улучшиться. Кроме того, есть страх. Люди знают, что их жизнь невыносима, но боятся последствий бунта. Существование чувства родства и социальной солидарности является еще одной причиной, по которой люди терпимо относятся к невыносимому. Мужчины и женщины чувствуют привязанность к обществу, членами которого они являются, чувствуют привязанность, даже когда правители этого общества плохо с ними обращаются. Следует отметить, что во время кризиса рабочие (которыми управляют) всегда боролись за свои нации (т. е. за своих правителей) и против других рабочих.
Простая привычка и сила инерции также чрезвычайно могущественны. Чтобы выбраться из колеи, даже неудобной, требуется больше усилий, чем большинство людей готовы приложить. В своих «Исследованиях по истории и юриспруденции» Брайс предполагает, что главной причиной повиновения закону является просто лень. «Именно по этой причине, — говорит он, — напряженная и неутомимая воля иногда становится такой огромной силой... почти гипнотической силой» Из-за лени обездоленные едва ли менее консервативны, чем владельцы; Они цепляются за свои привычные страдания почти так же упорно, как другие цепляются за свои привилегии. Буддистские, а позднее и христианские моралисты причисляли к смертным грехам лень. Если мы примем принцип, согласно которому о дереве следует судить по его плодам, мы должны признать, что они были правы. Среди многих ядовитых плодов лени можно выделить диктатуру, с одной стороны, и пассивное, безответственное повиновение, с другой. Реформаторы должны стремиться избавить людей от искушений лени не меньше, чем от искушений честолюбия, алчности и жажды власти и положения. И наоборот, никакая реформа, которая оставляет народные массы погрязать в ленивой безответственности пассивного повиновения власти, не может считаться подлинной переменой к лучшему.
(О связи между энергией и сексуальным воздержанием см. главу XV.)
Усиливает эффект лени, доброты и страха, рационализируя эти эмоции в интеллектуальных терминах, философская вера. Управляемые повинуются своим правителям, потому что, в дополнение ко всем другим причинам, они принимают за истину некую метафизическую или теологическую систему, которая учит, что государству следует повиноваться и что оно по своей сути достойно повиновения. Правители редко довольствуются грубыми фактами власти и удовлетворенного честолюбия; они стремятся править как де-юре, так и де-факто. Им мало прав на насилие и хитрость. Чтобы укрепить свое положение по отношению к управляемым и в то же время удовлетворить свои собственные беспокойные стремления к этическому оправданию, они пытаются показать, что они правят по праву божественному. Большинство теорий государства являются просто интеллектуальными приемами, придуманными философами с целью доказать, что люди, которые на самом деле обладают властью, являются именно теми людьми, которые должны ею обладать. Некоторые из них сфабрикованы революционными мыслителями. Эти последние стремятся доказать, что люди, стоящие во главе их любимой политической партии, являются именно теми людьми, которые должны обладать властью, чтобы пользоваться ею так же беспощадно, как и тираны, находящиеся сейчас у власти. Обсуждение таких теорий в основном является пустой тратой времени; потому что они просто не относятся к делу, не имеют отношения к значимым фактам. Если мы хотим правильно мыслить о государстве, мы должны делать это как психологи, а не как специальные адвокаты, защищающие тиранов или потенциальных тиранов. И если мы хотим разумно оценить значение того или иного государства, то мы должны судить о нем с точки зрения той высшей нравственности, которую мы знаем, то есть мы должны судить о нем в свете идеальных постулатов, сформулированных пророками и основателями религий. Гегель, правда, считал такие суждения в высшей степени «поверхностными» Но если глубина ведет к пруссачеству, как это было в случае с Гегелем, то дайте мне поверхностность. Желающие да будут связаны (погружены); я предпочитаю поверхностность и общепринятые приличия. Мы ничего не поймем в проблемах государственного управления, если не обратимся к психологическим фактам и основным этическим принципам.
Таким образом, в большей или меньшей степени все цивилизованные сообщества современного мира состоят из небольшого класса правителей, развращенных слишком большой властью, и большого класса подданных, развращенных слишком большим пассивным и безответственным повиновением. Участие в общественном порядке такого рода чрезвычайно затрудняет для индивидов достижение той непривязанности в разгаре активности, которая является отличительной чертой идеально совершенного человека; и там, где отсутствует по крайней мере значительная степень непривязанности в деятельности, идеальное общество пророков не может быть реализовано. Желательный социальный порядок – это тот, который избавляет нас от зла, которого можно избежать. Плохой общественный строй — это тот, который вводит нас в искушение, которое, если бы все было устроено более разумно, никогда бы не возникло. В настоящее время наша задача состоит в том, чтобы выяснить, какие крупномасштабные социальные изменения лучше всего рассчитаны на то, чтобы избавить нас от зла слишком большой власти и слишком большого пассивного и безответственного повиновения. В предыдущей главе было показано, что экономические реформы, столь дорогие «передовым мыслителям», сами по себе недостаточны для того, чтобы произвести желательные изменения в характере общества и составляющих его индивидов. Если такие реформы не проводятся правильными средствами и в правильных правительственных, административных и образовательных контекстах, они либо бесплодны, либо на самом деле приносят зло. Для того чтобы создать надлежащие условия для экономических реформ, мы должны изменить наш механизм управления, наши методы государственного управления и организации производства, нашу систему образования, а также наши метафизические и этические убеждения. Об образовании и верованиях я расскажу в следующем разделе этой книги. Здесь нас интересует правительство и управление общественными и промышленными делами. На самом деле, конечно, эти различные темы являются неотделимыми частями единого целого. Существующие методы управления и существующие системы организации производства вряд ли будут изменены иначе, как людьми, которые были воспитаны так, чтобы желать перемен. С другой стороны, маловероятно, что правительства с таким составом, как сегодня, изменят существующую систему образования таким образом, что возникнет потребность в полном пересмотре методов государственного управления. Это обычный порочный круг, из которого, как всегда, можно вырваться только одним путем – через акты свободной воли со стороны морально просвещенных, умных, хорошо информированных и решительных индивидуумов, действующих согласованно. О необходимости добровольного объединения таких индивидуумов и о той чрезвычайно важной роли, которую они могут сыграть в изменении общества, я скажу позже. Сейчас давайте рассмотрим механизм государственного и промышленного управления.

Глава 7. Централизация и децентрализация

Мы пришли к согласию в отношении идеального общества и идеального человека. Среди политических реформаторов прошлого века мы даже находим определенное согласие в отношении наилучших способов организации государства таким образом, чтобы достичь целей, к которым все стремятся. Радикальные философы, фурьеристы, сторонники прудоновской взаимопомощи, анархисты, синдикалисты, толстовцы – все они согласны с тем, что авторитарное правление и чрезмерная концентрация власти являются одними из главных препятствий на пути общественного и индивидуального прогресса. Даже коммунисты выражают, по крайней мере теоретически, неприязнь к централизованному, авторитарному государству. Маркс описывал государство как "паразита общества" и с нетерпением ждал того времени, когда после революции оно автоматически "исчезнет". Тем временем, однако, должна была наступить диктатура пролетариата и значительно расшириться власть центральной исполнительной власти. Нынешнее российское государство представляет собой высокоцентрализованную олигархию. Ее подданные, дети и женщины, а также мужчины, дисциплинируются посредством воинской повинности, а эффективная система тайной полиции заботится о людях, когда они фактически не служат в армии. Существует цензура прессы, и система образования, либерализованная Лениным, теперь вернулась к авторитарному, милитаристскому типу, знакомому в царской России, в Италии Муссолини, в Германии перед войной и снова при Гитлере. Сторонники сталинского правительства просят нас поверить, что лучший и кратчайший путь к свободе лежит через военное рабство; что наиболее подходящей подготовкой к ответственному самоуправлению является тирания с использованием полицейского шпионажа, обмана, узаконенного терроризма и цензуры прессы; что правильное образование для будущих свободных людей и миролюбивцев есть то, которым пользовались и пользуются прусские милитаристы
Наша Земля круглая, поэтому из Парижа в Руан можно путешествовать через Шанхай. Наша история, наоборот, кажется плоской. Те, кто хочет достичь определенной исторической цели, должны продвигаться непосредственно к ней; никакое дуновение в обратном направлении не приведет их к месту назначения.
Целью тех, кто хочет изменить общество к лучшему, является свобода, справедливость и мирное сотрудничество между непривязанными, но активными и ответственными личностями. Есть ли хоть малейшие основания предполагать, что такая цель может быть достигнута с помощью полицейского шпионажа, военного рабства, централизации власти, создания сложной политической иерархии, подавления свободной дискуссии и навязывания авторитарной системы образования? Очевидно и категорично, что ответ – нет.
Маркс считал, что после революции государство со временем автоматически исчезнет. Это момент, на котором стоит остановиться подробнее. В любом данном обществе, как указывал сам Маркс, государство существует, в том числе, для того, чтобы обеспечить господствующему классу сохранение его привилегий. Таким образом, в феодальной общине государство является тем орудием, с помощью которого помещичье дворянство удерживает себя у власти. При капитализме государство является тем орудием, с помощью которого буржуазия сохраняет свое право господствовать и быть богатой. Точно так же при иерархической системе государственного социализма государство является инструментом, с помощью которого правящая бюрократия защищает положение, на которое она поднялась. Чем прочнее вы укрепите свою иерархию, тем упорнее ее члены будут цепляться за свои привилегии. Высокоцентрализованное диктаторское государство может быть разрушено войной или свергнуто революцией снизу; нет ни малейшего основания предполагать, что он зачахнет. Диктатура пролетариата есть на деле диктатура незначительного привилегированного меньшинства; а диктатура незначительного привилегированного меньшинства не ведет к свободе, справедливости, миру и сотрудничеству непривязанных, но активных и ответственных личностей. Она ведет либо к еще большей диктатуре, либо к войне, либо к революции, либо (что более вероятно) ко всем трем событиям в довольно быстрой последовательности.
Нет, политический путь к лучшему обществу (и не будем забывать, что для достижения цели мы должны двигаться не только по политическому, но и по многим другим путям) – это путь децентрализации и ответственного самоуправления. Диктаторские короткие пути не могут привести нас к месту назначения. Мы должны идти прямо к цели; если мы повернемся к ней спиной, мы только увеличим расстояние, отделяющее нас от того места, куда мы хотим попасть.
Политический путь к лучшему обществу – это, повторяю, путь децентрализации и ответственного самоуправления. Но в нынешних условиях крайне маловероятно, чтобы какая-либо цивилизованная нация встала на этот путь. Это крайне маловероятно по той простой причине, о которой я уже говорил раньше и которую я не могу повторить. Ни одно общество, готовящееся к войне, не может позволить себе быть чем-то иным, кроме как высокоцентрализованным. Единоначалие необходимо не только после начала военных действий, но и (в условиях современной жизни) до. Страна, которая намеревается использовать современную войну в качестве инструмента политики, должна обладать высокоцентрализованной, всемогущей исполнительной властью. (Отсюда нелепость разговоров о защите демократии силой оружия. Демократия, которая ведет или даже эффективно готовит к современной научной войне, неизбежно должна перестать быть демократической. Ни одна страна не может быть по-настоящему хорошо подготовлена к современной войне, если она не управляется тираном во главе высококвалифицированной и совершенно послушной бюрократии.)
Я уже говорил, что страна, которая намерена использовать современную войну как орудие политики, должна обладать высокоцентрализованной, всемогущей исполнительной властью. Но, с другой стороны, страна, обладающая высокоцентрализованной, всемогущей исполнительной властью, с большей вероятностью будет вести войну, чем страна, где власть децентрализована и население действительно управляет собой. На это есть несколько причин. Диктатуры редко бывают безопасными. Всякий раз, когда тиран чувствует, что его популярность идет на убыль, он испытывает искушение использовать националистические страсти для того, чтобы укрепить свое положение. Погромы и судебные процессы по делу о государственной измене являются обычными приемами, с помощью которых диктатор возрождает угасающий энтузиазм своего народа. Когда это не удается, он может быть ввергнут в войну. Не следует также забывать и о том, что чем более абсолютен правитель, тем полнее он склонен связывать свой личный престиж с престижем нации, которой он управляет.«L' Etat c'est moi» (государство — это я)— это иллюзия, которой с роковой легкостью поддаются короли, диктаторы и даже такие второстепенные члены правящей клики, как бюрократы и дипломаты. Для жертв этой иллюзии потеря национального престижа — это удар по их личному тщеславию, национальная победа — это личный триумф. Крайняя централизация власти создает возможности для того, чтобы люди верили, что государство — это они сами. Развязывание войны или угроза войны становится для тирана методом самоутверждения. Государство становится инструментом мании преследования и величия индивидуума. Таким образом, мы видим, что крайняя централизация власти необходима не только для успешного ведения войны; она также является одной из причин войны.
В нынешних условиях господствующие классы каждой нации чувствуют, что они должны готовиться к войне. Это означает, что будет наблюдаться общая тенденция к усилению власти центральной исполнительной власти. Такое усиление власти центральной исполнительной власти, как правило, повышает вероятность войны. Следовательно, возникнет потребность в еще более интенсивной централизации. И так далее, до бесконечности или, скорее, до тех пор, пока не наступит крах.
До тех пор, пока цивилизованные страны продолжают готовиться к войне, крайне маловероятно, чтобы какая-либо из них проводила политику децентрализации и распространения принципа самоуправления. Напротив, власть будет иметь тенденцию к более узкой концентрации, чем в настоящее время, не только в тоталитарных государствах, но и в демократических странах, которые, следовательно, будут стремиться становиться все менее и менее демократическими. Действительно, в демократических странах уже идет движение от демократических форм правления к централизации власти и военной тирании. В Англии такие симптомы, как законопроект о подстрекательстве к мятежу, набор армии «надзирателей за воздушными налетами», тайное, но систематическое обучение правительственных служащих технике «мер предосторожности при воздушных налетах», безошибочны. Во Франции исполнительная власть уже присвоила себе право созывать всех и вся в случае начала войны. В Бельгии, Голландии и скандинавских странах, а также в более могущественных демократиях огромные суммы расходуются на перевооружение. Но перевооружение – это не просто накопление скобяных изделий. Должны быть люди, обученные пользоваться новым оружием, запас послушной рабочей силы для его изготовления. Увеличение количества вооружений страны предполагает соответствующее повышение степени ее милитаризации. Левые пожиратели огня, которые в течение последних двух лет призывали к «твердой позиции» (т.е. к военным действиям) со стороны демократических стран против фашистской агрессии, на деле призывали к ускорению того процесса, посредством которого демократические страны постепенно, но систематически превращаются в подобие тех фашистских государств, которые они так ненавидят.
Ничто так не преуспевает, как успех, даже если он только кажущийся. Преобладание централизации в современном мире порождает популярное убеждение в том, что централизация – это не то, чем она является на самом деле – великое зло, навязанное миру угрозой войны и предотвратимое лишь с трудом и ценой огромных усилий и значительных жертв, – а внутренне разумная политика. Поскольку на самом деле политическая власть концентрируется все больше и больше, люди пришли к убеждению, что путь к желаемым переменам лежит через концентрацию власти. Централизация — это повседневная задача; этим повелевает дух времени; Поэтому, утверждают они, централизация должна быть правильной. Они забывают, что дух времени с такой же вероятностью может быть духом зла, как и духом добра, и что сам факт существования чего-то ни в коем случае не является гарантией того, что это должно существовать.
У каждой диктатуры есть свой личный жаргон. Словарный запас разный; но цель, которой они служат, во всех случаях одна и та же: узаконить местный деспотизм, сделать так, чтобы де-факто правительство выглядело как правительство по божественному праву. Такие жаргоны являются такими же незаменимыми инструментами тирании, как полицейские шпионы и цензура прессы. Они предлагают набор терминов, с помощью которых можно рационализировать самую безумную политику и полностью оправдать самые чудовищные преступления. Они служат формами для мыслей, чувств и желаний целого народа. С их помощью можно убедить угнетенных не только терпеть, но и поклоняться своим безумным и преступным угнетателям.
Примечательно, что одно слово является общим для всех диктаторских словосочетаний и используется в целях оправдания и рационализации как фашистами, так и нацистами и коммунистами. Это слово – «исторический».
Таким образом, диктатура пролетариата является «исторической необходимостью» Насилие коммунистов оправдано, потому что, в отличие от фашистского насилия, оно используется для продвижения вперед неизбежного «исторического» процесса.
Точно так же сторонники фашизма утверждают, что он обладает качеством «исторической» неизбежности. У итальянцев есть великая "историческая миссия", которая заключается в создании империи, другими словами, в том, чтобы травить газом и расстреливать из пулеметов людей, которые слабее их самих.
Не менее «исторически» необходимы и справедливы зверства людей в коричневых рубашках. Что же касается «исторического» значения арийской расы, то оно настолько поразительно, что абсолютно всякое злодеяние, всякая глупость позволена людям со светлыми волосами и голубыми глазами, и даже для nachgedunkelte Schrumpf-Germanen (усохший германских), вроде самого Гитлера и смуглых маленьких Геббельсов.
Обращение к истории — это то, что диктаторы находят особенно удобным; ибо предположение, лежащее в его основе, состоит в том, что в гегелевском языке реальное есть рациональное, согласно которому происходящее в конечном счете то же самое, что должно произойти.
Например, очень часто случается так, что сила побеждает право; следовательно, сила "исторична" и заслуживает победы.
Опять же, абсолютная власть опьяняюще восхитительна. Вследствие этого те, кто захватил абсолютную власть, готовы, как правило, использовать любые средства, какими бы позорными они ни были, чтобы удержать ее. Шпионаж, издевательства, пытки, произвольные тюрьмы и казни – в каждой диктаторской стране это обычные инструменты внутренней политики. Они происходят; следовательно, они являются «историческими». Будучи историческими, они в каком-то смысле гегелевские, разумные и правые.
То, что тираны верят в такую доктрину и почему ее преподают, неудивительно. Странный, глубоко удручающий факт заключается в том, что это должно быть принято как истина миллионами людей, которые не являются тиранами и даже не являются их подданными. Для все большего числа мужчин и женщин «историчность» становится одной из высших ценностей. Это имплицитное отождествление того, что должно быть, с тем, что есть, фактически искажает все размышления о морали, о политике, о прогрессе, о социальных реформах и даже об искусстве. У тех, кто проводит идентификацию, она вызывает своего рода суетливый, панглоссовский фатализм. (Панглосс – оптимистичный персонаж в «Кандиде» Вольтера) Глядя на мир, они замечают, что обстоятельства, по-видимому, сговорились, чтобы подтолкнуть людей в определенном направлении. Это движение является «историческим», следовательно, обладает ценностью, существует и поэтому должно существовать. Они принимают то, что есть. На самом деле, они делают гораздо больше, чем просто принимают; они аплодируют, они дают одобряют. Если реальное есть рациональное и правильное, то из этого следует, что «историческое» действие должно иметь те же результаты, что и действие, продиктованное разумом и возвышенным идеализмом.
Вернемся, в качестве конкретного примера, к вопросу о централизации власти. Особые обстоятельства нашего времени (националистические настроения, экономический империализм, угроза войны и т. д.) создают тенденцию к концентрации и централизации власти. Следствием этого является ограничение индивидуальных свобод и прогрессирующая регламентация масс даже в странах, где до сих пор существовала демократическая форма правления. Рациональный идеалист осуждает эту тенденцию к тирании и порабощению и убежден, что ее результаты могут быть только плохими. Но не таков человек, который достаточно привязан к истории, чтобы считать ее ценностью. Его конечная цель, вероятно, та же, что и у рационального идеалиста. Но, веря в то, что реальное есть рациональное, он убеждает себя, что путь, который навязывают ему обстоятельства, обязательно должен привести его к желаемой цели. Его конечная цель, вероятно, та же, что и у рационального идеалиста, но, веря в то, что реальное – это рациональное, он убеждает себя, что дорога, которую ему навязывают обстоятельства, обязательно приведет его к желаемой цели. Он верит, что тирания так или иначе приведет к демократии, порабощение – к освобождению личности, концентрация политической и экономической власти – к повсеместному самоуправлению. Одним словом, он готов терпеть или даже активно участвовать в любом злодеянии или глупости, потому что убежден, что существует некое "историческое" провидение, которое приведет к тому, что плохие, неподходящие средства претворят благие цели.
Чем скорее мы убедим себя в том, что «историчность» не является ценностью и что то, что мы позволяем обстоятельствам заставить нас делать, не обязательно связано с тем, что мы должны делать, тем лучше будет для нас самих и для мира, в котором мы живем. В настоящий момент времени «историческое» является почти абсолютным злом. Принять «историческое» и работать ради него — значит сотрудничать с силами тьмы против света.