War

Глава 9. Война.

Всякая дорога к лучшему состоянию общества рано или поздно блокируется войной, угрозами войны, подготовкой к войне. Такова истина, отвратительная и неизбежная истина, которая ясно вырисовывается из рассуждений, содержащихся в предыдущих главах.
Давайте очень кратко рассмотрим природу войны, причины войны и возможные альтернативы войне, методы лечения мании милитаризма, поражающей мир в настоящее время.
(Некоторые отрывки в этой главе перепечатаны с небольшими изменениями из статей, опубликованных в «Энциклопедии пацифизма» (Лондон, 1937).)

1. Характер войны
(1) Война – это чисто человеческое явление. Низшие животные сражаются на дуэлях в пылу сексуального возбуждения и убивают ради еды, а иногда и ради спортивного интереса. Но действия волка, поедающего овцу, или кошки, играющей с мышью, не более воинственны, чем действия мясников и охотников на лис. Точно так же драки между голодными собаками или оленями во время гона похожи на ссоры в кабаках и не имеют ничего общего с войной, которая представляет собой хладнокровно организованное массовое убийство. Некоторые общественные насекомые, правда, объединяются в армии, но их нападения всегда направлены против представителей другого вида. Человек уникален в организации массового убийства представителей своего вида.
(2) Некоторые биологи, наиболее выдающимся из которых является сэр Артур Кейт, считают, что война действует как «природный секатор», обеспечивающий выживание наиболее приспособленных из цивилизованных индивидуумов и наций. Это, очевидно, бессмысленно. Война имеет тенденцию уничтожать молодых и сильных и щадить нездоровых. Нет никаких оснований также предполагать, что люди с традициями насилия и хорошей техникой ведения войны превосходят другие народы. Самые ценные человеческие существа не обязательно являются самыми воинственными. Да и с исторической точки зрения не всегда выживают самые воинственные люди. Мы можем подвести итог, сказав, что в том, что касается индивидуумов, война отбирает дисгенически; что же касается наций и народов, то она выбирает чисто наугад, обеспечивая иногда господство и выживание более воинственных народов, иногда, наоборот, обеспечивая их уничтожение и выживание невоинственных.
(3) В настоящее время существуют некоторые примитивные человеческие общества, как, например, эскимосское, в которых война неизвестна и даже немыслима. Однако все цивилизованные общества вели войны. Возникает вопрос, является ли связь между войной и цивилизацией необходимой и неизбежной. Археологические данные, по-видимому, указывают на вывод о том, что война возникла в определенный момент истории ранней цивилизации. Есть основания предполагать, что возникновение войн было связано с резким изменением (режима) человеческого сознания. Это изменение, как предполагает доктор Дж. Д. Анвин (в книге "Секс и культура", Оксфорд, 1934), само по себе могло быть связано с усилением сексуального воздержания со стороны правящих классов воинственных обществ. Археологическим признаком этих изменений является почти внезапное появление королевских дворцов и тщательно продуманных погребальных памятников. Рост числа войн, по-видимому, связан с появлением лидеров, в сознании которых присутствует озабоченность идеями личного выживания после смерти (бессмертия). Даже сегодня, когда считается, что экономические соображения имеют первостепенное значение, идеи "славы" и "посмертного прославления" все еще бродят в умах диктаторов и генералов и играют важную роль в возникновении войн.
(4) Различные цивилизации мира придерживаются принципиально различного отношения к войне. Сравните отношение Китая и Индии к войне с европейским. Европейцы всегда поклонялись военному герою, а со времен возникновения христианства – мученику. Но не китайцы. Идеальный человек, согласно конфуцианским стандартам, – это справедливый, разумный, гуманный и образованный человек, живущий в мире в упорядоченном и гармоничном обществе. Конфуцианство, по словам Макса Вебера, «предпочитает мудрое благоразумие простой физической храбрости и заявляет, что преждевременная жертва жизнью неподобающа мудрому человеку». Наше европейское восхищение военным героизмом и мученичеством склонно заставлять людей верить, что хорошая смерть важнее хорошей жизни, и что долгая череда глупостей и преступлений может быть сведена на нет одним актом физического мужества. Мистицизм Лао-цзы (или того, кто был автором «Дао Дэ Цзин») подтверждает и дополняет рационализм Конфуция. Дао – это вечный космический принцип, который в то же время является самым сокровенным корнем индивидуального бытия. Те, кто хочет жить в гармонии с Дао, должны воздерживаться от напористости, самомнения и агрессивности, должны культивировать смирение и отвечать добром на зло.
Со времен Конфуция и Лао-цзы китайские идеалы были по существу пацифистскими. Европейские поэты прославляли войну; европейские богословы нашли оправдания религиозным преследованиям и националистической агрессии. В Китае дело обстояло иначе. Китайские философы и китайские поэты почти все были антимилитаристами. Солдат рассматривался как низшее существо, которое не должно было ставиться на одну доску с ученым или администратором. Одна из трагедий истории заключается в том, что вестернизация Китая должна была означать прогрессирующую милитаризацию культуры, которая на протяжении почти трех тысяч лет последовательно проповедовала пацифистский идеал. В 1936 году большое количество китайцев была введена в армию, и теперь солдат вызывает восхищение. Комичной, но знаменательной является следующая цитата из «Нью-Йорк таймс» от 17 июня 1937 года: «Sin Wan Poo», ведущая газета Шанхая на китайском языке, посоветовала Адольфу Гитлеру и Бенито Муссолини сегодня последовать примеру генерала Ян Сена... военачальника и командующего 20-й армией в провинции Сычуань. У генерала двадцать семь жен. «Генералу Янгу всего 40 лет, и у него есть ребенок на каждый год его жизни», – писала газета. «Генерал Ян установил полную военную подготовку для своих потомков. Она начинается, когда юный Ян достигает 7 лет, со строгим ведением к тому времени, когда ребенку исполняется 14 лет. У семьи есть эксклюзивный военный лагерь. Когда приходят гости, дети Ян устраивают военный прием и проходят мимо гостей в строгом порядке». Смешно; но печальная правда заключается в том, что генерал Ян и сорок маленьких Ян в их строгом порядке надзора являются гротескным симптомом нового, худшего, западного духа Китая, который отвернулся от мудрости Конфуция и Лао-цзы и пошел на блуд в погоне за европейским милитаризмом. Японская агрессия не может не усилить этот новый милитаристский дух в Китае. Вполне возможно, что через пару поколений Китай станет агрессивной империалистической державой.
Наиболее полное выражение индийский пацифизм находит в учении Будды. Буддизм, как и индуизм, учит ахимсе, или безвредности по отношению ко всем живым существам. Он запрещает неспециалистам даже иметь какое-либо дело с производством и продажей оружия, с изготовлением ядов и одурманивающих веществ, с военной службой или убийством животных. Единственная из всех великих мировых религий, буддизм проложил себе путь без преследований, цензуры или инквизиции. Во всех этих отношениях его достижения значительно превосходят достижения христианства, которое распространилось среди людей, приверженных милитаризму, и которое смогло оправдать кровожадные наклонности своих приверженцев, обратившись к дикой литературе бронзового века Ветхого Завета. Для буддистов гнев всегда и безусловно позорен. Для христиан, воспитанных в отождествлении Иеговы с Богом, существует такое понятие, как «праведное негодование».
Тот факт, что три основные цивилизации мира могли бы занять три различные философские позиции по отношению к войне, обнадеживает, поскольку доказывает, что в нашей нынешней ситуации по отношению к войне нет ничего «естественного». Существование войны и наших политических и теологических оправданий войны не более «естественно», чем кровавые проявления сексуальной ревности, столь распространенные в Европе до начала прошлого века, а теперь столь редкие. Убийство своей неверной жены или любовника своей сестры или матери было чем-то таким, что раньше считалось "совершенным". Будучи социально правильными, они рассматривались как неизбежное, проявление неизменной «человеческой природы» Такие убийства уже не в моде среди лучших людей, поэтому уже не кажутся нам «естественными». Податливость человеческой натуры такова, что нет никаких причин, по которым, если мы этого желаем и правильно начинаем работать, мы не должны избавлять себя от войны, как мы избавили себя от утомительной необходимости совершать преступление каждый раз, когда жена, любовница или родственница поддаются соблазну. Война – это не закон природы и даже не закон человеческой натуры. Она существует потому, что люди хотят, чтобы она существовала; и мы знаем, как исторический факт, что интенсивность этого желания варьировалась от абсолютного нуля до безумного максимума. Желание войны в современном мире широко распространено и имеет высокую интенсивность. Но наша воля до некоторой степени свободна; мы можем желать иного, чем мы желаем в данный момент. Нам чрезвычайно трудно изменить свои желания в этом вопросе; но чрезвычайно трудное не является невозможным. Мы должны быть благодарны даже за самые маленькие крохи комфорта.

2. Причины войны
Война существует, потому что люди хотят, чтобы она существовала. Они хотят, чтобы она существовала по разным причинам.
(1) Многим людям нравится война, потому что они находят свои занятия в мирное время либо унизительными и разочаровывающими, либо просто крайне скучными. В своих исследованиях о самоубийствах Дюркгейм и, в последнее время, Хальбвакс показали, что уровень самоубийств среди некомбатантов имеет тенденцию падать во время войны примерно до двух третей от обычного показателя. Это снижение следует объяснить следующими причинами: упрощением жизни в военное время (именно в сложных и высокоразвитых обществах самый высокий уровень самоубийств); к усилению националистических настроений до такой степени, что большинство людей живут в состоянии хронического энтузиазма; к тому, что жизнь во время войны приобретает смысл и целеустремленность, так что даже самая скучная по своей сути работа облагораживается как «военная работа»; искусственному процветанию, вызванному, по крайней мере, на время, расширением военной промышленности; возросшей сексуальной свободе в обществах, все или некоторые члены которых живут под угрозой внезапной смерти. Добавьте к этому тот факт, что жизнь во время войны чрезвычайно интересна (или, по крайней мере, была в предыдущие войны), по крайней мере, в первые годы войны. Слухи распространяются буйно, и каждое утро газеты завалены самыми захватывающими новостями. К влиянию прессы следует отнести тот факт, что в то время как во время франко-прусской войны уровень самоубийств снижался только в воюющих странах, то во время мировой войны значительное снижение было зарегистрировано даже в нейтральных государствах. В 1870 году около половины жителей Европы не умели читать, а газет было мало и они были дорогими. К 1914 году начальное образование повсеместно стало обязательным в течение более чем одного поколения, и пристрастие к чтению газет распространилось на все классы населения. Таким образом, даже нейтральные страны могли наслаждаться, опосредованно и из вторых рук, захватывающим опытом войны.
До конца последней войны некомбатанты, за исключением стран, действительно подвергшихся вторжению, не подвергались большой физической опасности. Ясно, что в любой будущей войне они будут подвергаться рискам, почти, если не совсем, таким же большим, как и те, с которыми сталкиваются сражающиеся. Это, безусловно, приведет к уменьшению энтузиазма некомбатантов в отношении войны. Но если окажется, что последствия воздушных бомбардировок менее страшны, чем думает большинство экспертов в настоящее время, то этот энтузиазм не может быть полностью погашен, по крайней мере, в первые месяцы войны. Во время последней войны значительная (не фронтовая) часть воюющих сторон действительно наслаждалась, по крайней мере, некоторыми фазами боевых действий. Побег от скучной и часто отупляющей рутины мирной жизни приветствовался, даже несмотря на то, что этот побег был куплен ценой физических лишений и риска смерти и увечий. Вполне возможно, что условия любой будущей войны будут настолько ужасающими, что даже самые предприимчивые и воинственные люди скоро начнут ненавидеть и бояться процесса боевых действий. Но до тех пор, пока на самом деле не разразится очередная война, никто не сможет получить опыт новых условий ведения боевых действий. Между тем, все правительства активно занимаются тонкой пропагандой, направленной против потенциальных врагов, но не против войны. Они предупреждают своих подданных, что их будут бомбардировать с воздуха флотилии вражеских самолетов; они убеждают или принуждают их подвергаться учениям по воздушной тревоге и другим формам военной дисциплины; они провозглашают необходимость накопления огромных вооружений для контрнаступления и возмездия, и на самом деле они создают это вооружение на сумму почти или полностью половины всего национального дохода в большинстве европейских стран. В то же время они делают все возможное, чтобы преуменьшить опасность от воздушных налетов. Миллионы противогазов производятся и распространяются с заверениями в том, что они обеспечат полную защиту. Те, кто дает такие заверения, прекрасно знают, что они ложны. Противогазы не могут носить младенцы, инвалиды или старики, и они не обеспечивают никакой защиты от везикантов и некоторых ядовитых дымов, которые по этой причине являются химическими веществами, используемыми главным образом воздушными флотами мира. При этом предупреждения беспристрастных экспертов либо официально игнорируются, либо принижаются. (В этом контексте весьма показательно отношение представителя правительства на заседании Британской медицинской ассоциации в Оксфорде в 1936 году и газеты "Таймс" в 1937 году к кембриджским ученым, которые предостерегали общественность от возможных последствий воздушных бомбардировок.) Все усилия всех правительств направлены, повторяю, на пропаганду против врагов и в пользу войны; против тех, кто пытается говорить правду о характере и действии нового вооружения, и на производство такого оружия во все возрастающих количествах. Есть две причины, по которым такая пропаганда так успешна. Первый, как я уже объяснял в этом параграфе, следует искать в том факте, что до сих пор многие некомбатанты и некоторые комбатанты находили войну желанным облегчением от скуки мира. Вторая причина будет изложена в следующем параграфе, посвященном другому аспекту психологической причинности войны.
(2) Главной причиной войны является национализм, а национализм чрезвычайно популярен, потому что он психологически удовлетворяет отдельных националистов. Любой национализм — это идолопоклонническая религия, в которой бог — это персонифицированное государство, представленное во многих случаях более или менее обожествленным королем или диктатором. Считается, что принадлежность к гипотетически божественной нации придает своего рода мистическое превосходство. Таким образом, все "Божьи Англичане" стоят выше "низших рас без закона", и каждый отдельный Божий англичанин имеет право считать себя выше любого представителя низшей породы, даже самого знатного и богатого, даже самого умного, самого высокоодаренного, самого святого. Любой человек, который достаточно твердо верит в местное националистическое идолопоклонство, может найти в своей вере противоядие даже от самого острого комплекса неполноценности. Диктаторы подпитывают пламя национального тщеславия и пожинают его плоды в виде благодарности миллионов людей, которым убежденность в том, что они являются участниками славы божественного народа, приносит облегчение от гнетущего сознания бедности, социальной незначимости и личного ничтожества.
Самооценка дополняется пренебрежением к другим. Тщеславие и гордыня порождают презрение и ненависть. Но презрение и ненависть – это возбуждающие эмоции – эмоции, от которых люди «получают удовольствие» Приверженцы одного национального идолопоклонства с удовольствием получают удовольствие от ненависти и презрения к преданным других идолопоклонств. Они платят за это удовольствие тем, что им приходится готовиться к войнам, которые ненависть и презрение делают почти неизбежными. Еще один момент. При нормальном ходе событий большинство мужчин и женщин ведут себя сносно. Это означает, что им приходится часто подавлять свои антисоциальные импульсы. Они находят подставное удовлетворение для этих порывов через фильмы и рассказы о гангстерах, пиратах, мошенниках, плохих дерзких баронах и тому подобном. Итак, персонифицированная (для поклонения) нация, как я уже отмечал, божественна по размерам, силе и мистическому превосходству, но недочеловечна по моральным качествам. Этика международной политики – это именно этика гангстера, пирата, мошенника, плохого дерзкого барона. Образцовый гражданин может заниматься опосредованной преступностью не только в фильмах, но и в сфере международных отношений. Божественная нация, к которой он мистическим образом причастен, задирает и обманывает, буянит и угрожает таким образом, который многие люди находят глубоко удовлетворяющим для своей тщательно подавляемой низшей натуры. Покорный жене, добрый к детям, учтивый к соседям, обладающий душой честности в делах, добропорядочный гражданин испытывает трепет восторга, когда его страна «занимает твердую линию», «повышает свой престиж», «одерживает дипломатическую победу», «увеличивает свою территорию» – иными словами, когда она блефует, запугивает, мошенничает и ворует. Нация – это странное божество. Она налагает трудные обязанности и требует величайших жертв, и за то, что она это делает, а также за то, что у людей есть голод и жажда праведности, ее любят. Но её любят еще и потому, что она потворствует низшим элементам человеческой натуры и потому что мужчины и женщины любят иметь повод для гордости и ненависти, потому что они жаждут вкусить даже из вторых рук радости преступности.
Вот и все, что касается психологических причин войны – или, точнее, психологического фона, существование которого делает возможным ведение войн. Теперь мы должны рассмотреть непосредственные причины войны. В конечном счете, они также являются психологическими; но так как они обнаруживают особые формы человеческого поведения и так как эти особые формы поведения проявляются в некоторых высокоорганизованных областях деятельности, то мы предпочитаем называть их «политическими» и «экономическими» причинами. Для целей классификации это удобно; но удобство имеет и свои минусы. Мы склонны думать о «политике» и «экономике» как о безличных силах за пределами психологии, действующих в некотором роде сами по себе и отдельно от человеческих существ. В той мере, в какой человеческие существа связаны привычками и обусловлены своим социальным окружением, политика и экономика обладают определенной ограниченной автономией; ибо где бы ни существовала социальная организация, индивиды склонны подчинять себя действию ее механизма. Но человек не создан для субботы, и он не всегда готов верить, что он создан для субботы. В какой-то степени его воля свободна, и время от времени он вспоминает об этом факте и изменяет организационный механизм вокруг себя в соответствии со своими потребностями. Когда это происходит, представление о политике и экономике как об автономных силах, независимых от человеческой психологии, становится совершенно ошибочным. Удобно, повторяю, классифицировать экономические и политические причины войны под отдельными заголовками. Но мы не должны забывать, что все подобные причины в конечном счете психологически по своей природе.
(3) Первой из политических причин войны является сама война. Многие войны велись, в том числе и ради захвата какого-нибудь стратегически ценного участка территории или для того, чтобы обеспечить себе «естественную» границу, то есть границу, которую легко защищать и с которой легко нападать на своих соседей. Чисто военные преимущества ценятся правителями наций почти так же высоко, как и экономические выгоды. Обладание армией, флотом и военно-воздушными силами само по себе является поводом для вступления в войну. «Мы должны использовать наши силы сейчас, — таков аргумент милитариста, — чтобы в следующий раз мы могли использовать их с большим эффектом.»
Роль вооружения в развязывании войны может быть рассмотрена в рамках данного раздела. Все государственные деятели настаивают на том, что вооружение их собственной страны предназначено исключительно для целей обороны. В то же время все государственные деятели настаивают на том, что наличие вооружений в чужой стране является поводом для создания новых вооружений у себя дома. Каждая нация постоянно принимает все более и более изощренные оборонительные меры против все более и более изощренных оборонительных мер всех других наций. Гонка вооружений продолжалась бы до бесконечности, если бы она не приводила неизбежно и неизменно к войне. Вооружение ведет к войне по двум причинам. Первый – психологический. Наличие оружия в одной стране порождает страх, подозрительность, негодование и ненависть в соседних странах. В такой атмосфере любой спор легко становится отравленным до такой степени, что становится casus belli. Второй – технический по своему характеру. Вооружение устаревает, и в настоящее время темпы его устаревания быстры и ускоряются. При нынешних темпах технологического прогресса самолет, скорее всего, устареет в течение пары лет или меньше. Это означает, что для любой конкретной страны, вероятно, наступит оптимальный момент готовности, момент, когда ее оснащение определенно превосходит оснащение других стран. В течение очень короткого времени это превосходство исчезнет, и нация столкнется с проблемой утилизации своего устаревшего оборудования и создания нового оборудования, равного или, по возможности, лучшего, чем новое оборудование ее соседей. Финансовое напряжение, связанное с таким процессом, может быть таким, которое могут долго выдержать только самые богатые страны. Для более бедных стран это невыносимо. Поэтому у правителей бедных стран всегда будет сильное искушение объявить войну в тот короткий период, когда их собственная военная техника превосходит военную технику их соперников.
Тот факт, что оружие в значительной степени производится частными фирмами и что эти частные фирмы имеют финансовую заинтересованность в продаже военного оружия своим и иностранным правительствам, также является одной из причин войны. Этот вопрос будет рассмотрен в следующем разделе.
(4) Войны могут вестись с целью продвижения религиозных или политических убеждений. Магометанские вторжения, крестовые походы, религиозные войны в шестнадцатом и семнадцатом веках, французские революционные войны, гражданская война в США, гражданская война в Испании — все это примеры того, что можно назвать идеологическими войнами. Правда, на создателей идеологических войн в какой-то степени влияли неидеологические соображения – жадность к богатству и господству, стремление к славе и тому подобное. Но во всех случаях идеологический мотив был преобладающим. Если бы не было желания проповедовать новое вероучение или защищать старое, эти войны не велись бы. Более того, боевые действия не были бы столь ожесточенными, как это было на самом деле, если бы бойцы не были вдохновлены религиозной или псевдорелигиозной верой. Цель современной националистической пропаганды состоит в том, чтобы преобразовать обычную привязанность людей к своему дому в яростное исключительное поклонение обожествленной нации. Споры между нациями начинают приобретать тот бескомпромиссный, фанатичный характер, который в прошлом характеризовал отношения между группами религиозных или политических сектантов. Похоже, что все будущие войны будут столь же яростно идеологизированы, как и старые религиозные войны.
(5) В прошлом многие войны велись ради «славы», полученной в результате победы. Обычно считалось, что слава принадлежит вождю армии или королю — его господину. Ассирийские монархи сражались за славу; то же самое делал и Александр Македонский; так же поступали многие средневековые короли и лорды; то же самое делали Людовик XIV и династии Европы XVIII века; то же самое делал и Наполеон; так же, возможно, поступят и современные диктаторы. Там, где страной правит один человек, стоящий во главе военной олигархии, всегда существует опасность, что личное тщеславие и жажда славы могут стать мотивами, толкающими его на втягивание своей страны в войну.
(6) Слава обычно рассматривается как привилегия полководца или короля; но не всегда и не исключительно. В стране, народ которой движим сильными националистическими чувствами, можно считать, что слава в той или иной степени принадлежит каждому члену общества. Все англичане разделяли славу своих монархов из династии Тюдоров; все французы – славу Людовика XIV. Во время Французской революции была предпринята целенаправленная попытка популяризировать славу с помощью письменной и устной пропаганды. Попытка оказалась полностью успешной. Подобные попытки предпринимаются сегодня по всему миру. Пресса, радио и кино делают национальную славу доступной для всех. Когда дела у себя дома идут плохо и его люди начинают жаловаться, диктатор всегда испытывает искушение создать немного компенсационной славы за рубежом. В прошлом слава стоила намного дешевле, чем сегодня. Более того, диктаторский военачальник прежних времен не должен был учитывать общественное мнение в той же степени, в какой это должны делать даже самые абсолютные из его современных коллег. Причина проста. В прошлом машина славотворчества была небольшой профессиональной армией. До тех пор, пока сражения велись на разумном расстоянии от их домов, люди не испытывали особого беспокойства по поводу этой профессиональной армии; её страдания не коснулись их лично, а когда она одержал победу, они получили славу опосредованно и безвозмездно. Сегодня каждый мужчина должен служить призывником, а самолет сделал войну почти такой же опасной для некомбатантов, как и для фронтовых истребителей. Слава должна быть оплачена всеми; война теперь является делом каждого мужчины, женщины и ребенка в обществе. Цена современной войны в виде жизней и денег настолько огромна и должна быть так широко распределена, ее возможные последствия для общественного мнения и структуры общества настолько неисчислимы, что даже диктаторы не решаются заставлять свой народ воевать, за исключением тех случаев, когда речь идет о «национальной чести» и «жизненных интересах». Вооружение двадцатого века является страховкой от мелких и пустяковых войн. С другой стороны, оно является абсолютной гарантией того, что когда на карту поставлены «жизненные интересы» и «национальная честь», война будет беспрецедентно разрушительной.
(7) Из экономических причин войны первой по историческому значению является желание одной нации завладеть плодородной территорией, принадлежащей другой нации. Гитлер, например, заявил, что немцам нужна новая территория для размещения их избыточного населения. Если Германия вступит в войну с Россией, то это будет, по крайней мере отчасти, для того, чтобы удовлетворить эту действительную или воображаемую жажду новых и лучших земель.
В наше время войны велись не столько за плодородные земли, сколько за владение или контроль над сырьем, необходимым для промышленности. Железная руда Лотарингии была яблоком раздора между Францией и Германией. Деятельность Японии в Маньчжурии и Северном Китае можно объяснить, по крайней мере частично, потребностью в полезных ископаемых. Участие Италии и Германии в гражданской войне в Испании было мотивировано не только идеологическими соображениями. Два фашистских диктатора положили глаз на медь Рио Тинто, железо Бильбао, которое до начала войны находилось под английским контролем.
(8) При капитализме все высокоразвитые индустриальные страны нуждаются во внешних рынках. Причина этого заключается в том, что там, где производство осуществляется ради получения прибыли, трудно или невозможно распределить покупательную способность в объеме, достаточном для того, чтобы люди могли покупать вещи, которые они сами произвели. Дефекты внутренней покупательной способности должны быть компенсированы за счет поиска внешних рынков. Империалистическая деятельность великих держав в XIX веке была в значительной мере направлена на обеспечение рынков сбыта их продукции. Но – и это один из самых странных парадоксов капиталистической системы – как только рынок был обеспечен путем завоевания или мирного проникновения, те самые промышленники, которые производят продукцию для этого рынка, начинают снабжать завоеванную или мирно захваченную страну машинами, которые позволят ей обойтись без их товаров. Большинство промышленно отсталых стран были приспособлены к тому, чтобы обеспечивать себя и даже экспортировать излишки теми самыми капиталистами, которые первоначально использовали их в качестве рынков для своего собственного производства. Такая политика кажется и, в долгосрочной перспективе, на самом деле является совершенно безумной. Однако в краткосрочной перспективе она вполне разумна. Капиталисты озабочены не только продажей своей продукции, но и инвестированием своих сбережений. Сбережения, вложенные в промышленные концерны, вновь созданные в отсталых странах, где уровень жизни низок и труд может быть дешевым, обычно приносят огромную отдачу, по крайней мере, в течение первых лет. Ради этих огромных временных прибылей капиталисты готовы пожертвовать меньшими, но более долгосрочными прибылями, которые должны быть получены от использования тех же самых отсталых стран в качестве рынков для своего производства. С течением времени прибыль от зарубежных инвестиций уменьшается, а между тем рынки теряются навсегда. Но в промежутке времени капиталисты заработали огромную прибыль на своих инвестициях.
(9) Это подводит нас к чрезвычайно важной причине войны – преследованию политически влиятельными меньшинствами внутри каждой страны своих личных интересов. Худшими или, во всяком случае, наиболее заметными нарушителями в этом отношении являются производители оружия. Мне нет нужды приводить факты и цифры; они доступны в виде ряда хорошо документированных, легкодоступных книг и брошюр. (См. соответствующие работы Селдеса и Ноэля Бейкера, а также брошюры, опубликованные Союзом демократического контроля.) Достаточно сформулировать следующие простые обобщения. Война и подготовка к ней выгодны производителю оружия. Чем сильнее вооружен народ, тем больше его прибыли. Если это так, то он испытывает искушение разжигать страх перед войной, натравливать правительство на правительство, использовать все имеющиеся в его распоряжении средства, от подкупа до «патриотической» пропаганды, чтобы свести на нет все усилия по разоружению.
Исторические факты показывают, что производители вооружений слишком часто поддавались этим искушениям.
Одной из мер, общих для программ всех левых партий мира, является национализация военной промышленности. В той или иной степени все государства уже занимаются вооружением. В Англии, например, правительственные арсеналы производят около 5/12 единиц оружия страны, частные фирмы — около 7/12. Таким образом, полная национализация была бы лишь более широким применением устоявшегося принципа.
Полная национализация военной промышленности, безусловно, привела бы к одному хорошему результату: она освободила бы правительства от влияния социально безответственных капиталистов, заинтересованных исключительно в получении больших прибылей. Уже хорошо. Но проблема в том, что эта конкретная реформа продвигается недостаточно далеко, и, по сути, практически никуда не продвигается. Самолет с государственного завода может убить столько же женщин и детей, сколько самолет с завода, принадлежащего частному капиталисту. Более того, тот факт, что оружие производилось государством, в какой-то мере послужил бы легализации и оправданию отвратительной по своей сути практики. Масса бездумного общественного мнения пришла бы к выводу, что официально санкционированная военная промышленность является чем-то респектабельным. Следовательно, полное уничтожение всего этого злого дела стало бы еще более трудным, чем это происходит в настоящее время. Эта трудность усугублялась бы тем фактом, что центральная исполнительная власть, обладающая полным контролем над военной промышленностью, очень не хотела бы расставаться с таким эффективным инструментом тирании. Ибо инструмент тирании – это именно то, чем потенциально является национализированная военная промышленность. Государство сильнее любого частного предпринимателя, и персонал полностью национализированной военной промышленности можно легко затащить и подкупить, чтобы он превратился в своего рода техническую армию под контролем исполнительной власти.
Наконец, мы должны рассмотреть влияние национализации на международные отношения. При нынешнем положении дел авантюристы, такие как покойный сэр Бэзил Захарофф, могут свободно путешествовать (в пределах, налагаемых системой лицензирования), раздувая пламя международных разногласий и торгуя большими пушками и подводными лодками. Это положение вещей, которое непременно должно быть изменено. Но положение вещей при режиме национализации лишь немногим лучше. Оказавшись в бизнесе, даже правительства любят получать прибыль; и оружейный бизнес не перестанет быть прибыльным из-за того, что его национализировали. Тогда, как и сейчас, промышленно отсталые государства будут вынуждены закупать оружие у высокоразвитых в промышленном отношении стран. Все высокоразвитые в промышленном отношении государства захотят продавать вооружение не только ради прибыли, но и для того, чтобы осуществлять контроль над политикой своих клиентов. Это неизбежно приведет к росту интенсивного соперничества между промышленно развитыми державами – еще одному соперничеству, еще одной потенциальной причине международных разногласий и войн. Таким образом, кажется, что национализация военной промышленности есть не что иное, как подмена одного зла другим. Новое зло будет менее явным, менее морально шокирующим, чем старое; но ни в коем случае нельзя быть уверенным в том, что в том, что касается войны, результаты национализации будут заметно лучше, чем результаты частного производства. Нужна не национализация военной промышленности, а ее полная отмена. Отмена смертной казни наступит тогда, когда этого захочет большинство. Процесс убеждения большинства в желании этого будет описан в следующей главе.
Производители оружия — не единственные «торговцы смертью». В какой-то степени, действительно, мы все заслуживаем этого имени. Ибо, поскольку мы голосуем за правительства, вводящие тарифы и квоты, поскольку мы поддерживаем политику перевооружения, поскольку мы согласны с практикой экономического, политического и военного империализма нашей страны, поскольку мы ведем себя плохо в частной жизни, поскольку мы все вносим свою лепту в приближение следующей войны. Однако ответственность богатых и влиятельных людей выше, чем у обычных людей; потому что им лучше платят за то, что они делают для приближения войны, и они более ясно знают, что они делают. Менее эффектно вредны, чем производители оружия, но в действительности едва ли менее вредны спекулятивные инвесторы, проповедующие империализм потому, что они могут получить такие высокие доходы от своего капитала в отсталых странах. Для нации в целом ее колонии могут быть невыгодными, а на самом деле дорогостоящими. Но для политически могущественного меньшинства финансистов, у которых есть капитал для инвестирования, и промышленников, у которых есть излишки товаров, эти же колонии могут быть источниками солидных прибылей.
Небольшое, но политически мощное меньшинство финансистов и промышленников также заинтересовано в различных формах экономического империализма. Разумно используя свои ресурсы, капиталисты высокоразвитых индустриальных стран заявляют о себе в номинально независимых странах. Эти претензии тогда представляются как претензии соответствующих стран, а споры между различными заинтересованными финансовыми интересами становятся ссорами между государствами. Мир во всем мире часто ставился под угрозу, чтобы нефтяные магнаты могли немного разбогатеть.
В прессе, которая принадлежит богатым людям, интересы инвестирующего меньшинства всегда отождествляются (несомненно, совершенно добросовестно) с интересами нации в целом. Постоянно повторяемые утверждения начинают восприниматься как истина. Невинные и невежественные, большинство читателей газет убеждены, что частные интересы богатых на самом деле являются общественными интересами, и возмущаются, когда этим интересам угрожает иностранная держава, вмешивающаяся от имени своего инвестирующего меньшинства. На карту поставлены интересы немногих; но общественное мнение, требующее защиты этих интересов, часто является подлинным выражением массовых эмоций. Многие действительно чувствуют и верят, что дивиденды немногих стоят того, чтобы за них бороться.
(10) Средства защиты и альтернативы. – Вот и все, что касается природы и причин войны. Теперь мы должны рассмотреть, во-первых, методы предотвращения начала войны и ее сдерживания после ее начала и, во-вторых, политические альтернативы и психологические эквиваленты войны.
Лучше всего будет начать с существующих методов предотвращения войны. Эти методы не являются заметно успешными по двум веским причинам: во-первых, во многих случаях они имеют такую природу, что не могут дать желаемых результатов, и, во-вторых, даже когда они по своей сути превосходны, они не рассчитаны на устранение существующих причин войны или на то, чтобы обеспечить психологически эквивалентную замену войне. Соответственно, описав и обсудив методы, используемые в настоящее время, я перейду к изложению методов, которые следует использовать, чтобы устранить причины войны и создать подходящие альтернативы войне.
Надежды, которые так много мужчин и женщин доброй воли когда-то возлагали на Лигу Наций, не оправдались. Неспособность Лиги Наций обеспечить умиротворение мира отчасти объясняется исторической случайностью, но главным образом тем, что она была основана на совершенно неправильных принципах. Исторической случайностью, которая подорвала способность Лиги творить добро, стал отказ американцев вступить в нее и исключение на долгие годы «вражеских держав» и России. Но даже если бы Америка, Германия и Россия были ее первоначальными членами, все равно, при любых возможных случайных обстоятельствах, Лига не добилась бы ожидаемых от нее хороших результатов. Лига принимает в члены всякое сообщество, даже самое малочисленное, которое имеет свою армию. Ни одна община, какой бы большой она ни была, которая не имеет армии, не имеет права на участие в программе. На практике и косвенно Лига определяет нацию как «общество, организованное для войны». И, по сути, это единственное определение нации, которое применимо ко всем существующим членам класса. Всякое другое определение, будь то раса, цвет кожи, язык, культура и даже простая топография, оказывается неадекватным из-за существования исключений. Формально и фактически Лига Наций – это лига обществ, организованных для ведения войны.
Милитаризм, заложенный в самом определении Лиги Наций, находит свое выражение в тех средствах, с помощью которых, согласно ее нынешнему уставу, предполагается обеспечить мир. Составители Устава Лиги Наций сделали то, чего желали многие из создателей американской конституции, но, к счастью, их отговорил Александр Гамильтон: они включили в него пункт, предписывающий сначала экономические, а затем военные санкции против «агрессора».
Санкции вызывают возражения точно по тем же причинам, по которым они предосудительны. Военные санкции – это война. Экономические санкции, если они применяются энергично, неизбежно должны привести к похожей на войну (war-like) реакции со стороны страны, к которой они применяются, а противостоять этой похожей на войну реакции можно только военными санкциями. Санкционисты называют свою разновидность войны громкими именами. Мы не должны позволять себе обманываться одними лишь словами. В реальных условиях сегодняшнего дня «коллективная безопасность» означает систему военных союзов, противостоящих другой системе военных союзов. Первая система называет себя Лигой; вторая заранее номинирована как «Агрессор».
Как только война разразится, нации будут преследовать свои собственные интересы, решая воевать им или сохранять нейтралитет; они не позволят, чтобы какое-либо международное соглашение диктовало им курс действий. Выступая 20 ноября 1936 года, г-н Иден заявил, что «наше вооружение может быть использовано для оказания помощи жертве агрессии в любом случае, когда, по нашему мнению, это было бы уместно в соответствии с положениями Пакта. Я намеренно использую слово «может», поскольку в таком случае нет автоматического обязательства предпринимать военные действия. Более того, это правильно, поскольку нельзя ожидать, что государства будут автоматически брать на себя военные обязательства, за исключением тех областей, где это затрагивает их жизненно важные интересы». Соблюдение Устава Лиги Наций не рассматривается ни одной страной как жизненно важный интерес. Что касается статьи XVI, то ее также не следует рассматривать таким образом. Справедливость, как и благотворительность, начинается дома, и ни одно правительство не имеет морального права безвозмездно вовлекать своих подданных в войну. Война настолько в корне неправильна, что всякое международное соглашение, предусматривающее распространение военных действий с ограниченной территории на весь мир, явно основано на несостоятельных принципах. Современная война разрушает с максимальной эффективностью и максимальной неразборчивостью, и поэтому влечет за собой совершение несправедливостей, гораздо более многочисленных и гораздо худших, чем те, которые она призвана исправить. В этом контексте стоит отметить, что сейчас можно быть ортодоксальным католиком и при этом крайним (полным) пацифистом (то есть в принципе отрицать любую войну). Осуждать войну как таковую и отказываться, как это сделали квакеры и другие протестантские секты, участвовать в какой бы то ни было войне — это (была) ересь. Святой Фома установил, что война оправдана, когда она ведется в защиту жизненно важных интересов общества. Корректируя позицию св. Фомы, некоторые католические мыслители, особенно в Голландии и Англии, пришли к выводу, что, хотя осуждать войну как войну может быть еретическим, можно быть законченным пацифистом по отношению к войне в ее современной форме и при этом оставаться ортодоксальным. Война оправдана, когда она ведется в защиту жизненных интересов общества. Но природа современной войны такова, что жизненные интересы общества не могут быть защищены ею; наоборот, они неизбежно должны пострадать от ведения войны больше, чем от непротивления насилию. Поэтому в условиях настоящего времени полный пацифизм является разумным, правильным и даже ортодоксальным. Пацифизм Бертрана Рассела основан на точно таких же соображениях целесообразности, как и пацифизм этих неотомистов. Его и их аргументы особенно актуальны для проблемы санкций. Ибо санкционисты требуют, чтобы войны, которые по самой природе вещей не могут сделать ничего, кроме уничтожения жизненных интересов вовлеченных в них сообществ, автоматически превращались из войн между двумя или несколькими нациями во всеобщие боевые действия, несущие разрушения и несправедливость всем народам мира.
На это утверждение санкционисты утверждают, что одной демонстрации большой военной силы членами Лиги будет достаточно для сдерживания потенциальных агрессоров. Чем больше ваша сила, тем меньше вероятность того, что вам придется ее использовать; поэтому, утверждают они, перевооружайтесь ради мира. Исторические факты не подтверждают этого утверждения. Угрозы не пугают решительных, и отчаявшиеся не дрогнут перед демонстрацией непреодолимой силы. Более того, в современном мире нет никаких оснований предполагать, что сила, собранная против агрессора, будет сокрушительной. «Лига» и «Агрессор» будут двумя хорошо сочетающимися друг с другом союзными образованиями. Действительно, состав этих двух альянсов уже довольно хорошо урегулирован. Франция, Россия и, вероятно, Англия должны выступить как "Лига"; Италия, Германия и Япония – как «агрессор». Малые страны останутся нейтральными или поддержат ту сторону, которая, по их мнению, может победить. Что же касается призыва санкционистов к перевооружению во имя Лиги Наций и мира, то это всего лишь современная версия si vis pacem, para helium. Те, кто готовится к войне, начинают гонку вооружений и со временем получают войну, к которой готовятся.
Согласно санкционистской теории, Лига Наций должна предпринять военные действия, чтобы добиться справедливого урегулирования споров. Но перспективы достижения справедливого урегулирования в конце войны Лиги Наций ничем не лучше, чем в конце любой другой войны. Войны приводят к справедливому урегулированию только тогда, когда победители ведут себя великодушно, только когда они возмещают ущерб насилию тем, что поступают справедливо и гуманно. Но когда войны были жестокими и затяжными, когда разрушения носили неизбирательный характер и носили громадный характер, победителю чрезвычайно трудно вести себя великодушно или даже справедливо. Страсти в последней войне накалялись до предела, что завоевателям было психологически невозможно добиться справедливого и гуманного урегулирования. Вопреки Вильсону и его «Четырнадцати пунктам», они навязали Версальский договор — договор, который сделал неизбежным появление Гитлера и месть Германии за прошлые унижения. Война, которую ведут члены Лиги Наций, объединившиеся с целью введения военных санкций против агрессора, вероятно, будет по меньшей мере столь же разрушительной, как война 1914-1918 годов, а возможно, и гораздо более разрушительной. Есть ли основания предполагать, что победоносный союз, т. е. если он победит, будет настроен более великодушно, чем союзники в 1918 году? Нет такой причины. Санкционисты лелеют старую иллюзию «войны за прекращение войны». Но войны не прекращают войну; в большинстве случаев они приводят к несправедливому миру, что делает неизбежным начало войны возмездия.
В этом контексте стоит упомянуть о проекте «международных полицейских сил», спонсируемом Новым Содружеством и одобренном, в том, что касается международных воздушных полицейских сил, Лейбористской партией Великобритании. Во-первых, мы должны отметить, что фраза «международные полицейские силы» полностью вводит в заблуждение. Действия полиции против отдельного преступника радикально отличаются от действий государства или группы наций против национального преступника. Полиция действует с максимальной точностью; они выходят и арестовывают виновного. Государства и группы государств действуют с помощью своих вооруженных сил, которые могут действовать только с максимальной неточностью, убивая, калеча, моря голодом и губя миллионы людей, подавляющее большинство из которых не совершило никаких преступлений. Процесс, который все самодовольные милитаристы, от откровенных джинго до санкционистов и международных полицейских, называют «наказанием виновного народа», состоит в том, чтобы искалечить и убить бесчисленное количество невинных людей. Проводить аналогии между армией и полицией, между войной (какой бы «праведной» ни была ее цель) и предотвращением преступности — значит вводить в заблуждение. «Международные полицейские силы» не являются полицейскими силами, и те, кто называет их этим именем, пытаются, сознательно или бессознательно, обмануть общественность. То, что они приравнивают к, обобщенно говоря, благодетельному полицейскому, на самом деле является армией и военно-воздушными силами, оснащенными для убийства и разрушения. Мы никогда не научимся правильно мыслить, если не будем называть вещи своими именами. Международные полицейские силы, если бы они когда-либо были созданы, не были бы полицейскими силами; это была бы сила для совершения неизбирательных массовых убийств. Если вы одобряете беспорядочные массовые убийства, то вы должны об этом сказать. Вы не имеете права обманывать неосторожных, называя свою резню тем же именем, что и сила, контролирующая дорожное движение и арестовывающая грабителей.
Этой Международной Резни еще не существует, и, не говоря уже о желательности, кажется почти бесконечно маловероятным, что она когда-либо будет существовать. Как можно набрать такую силу? Кто командует? Насколько вооружены? Где находится? Кто должен решать, когда и против кого использовать? Кому она будет обязана верностью и как гарантировать ее верность? Вероятно ли, что штабные офицеры различных стран разработают планы вторжения и завоевания своей собственной страны? или что авиаторы будут преданно сотрудничать в убийстве собственного народа? Как можно убедить все страны предоставить войска и материалы для международных сил? Должны ли вклады быть равными? Если они не равны и несколько великих держав поставляют большую часть сил, то что может помешать этим державам установить военную тиранию над всем миром? Проект, спонсируемый Новым Содружеством и Лейбористской партией, сочетает в себе все моральные и политические пороки милитаризма со всей безнадежной неосуществимостью утопической мечты. Выражаясь языком племенной книги, Международные полицейские силы можно описать как Макиавелли из «Новостей из ниоткуда».
Мораль и практический здравый смысл едины в требовании решительного сопротивления попыткам создания «Международных полицейских сил» и исключения из Пакта статьи XVI. Попытка остановить войну, как только она началась, с помощью военных санкций или действий международной армии и военно-воздушных сил обречена на провал. Войну нельзя остановить еще большей войной. Все, что может сделать новая война, — это расширить зону разрушений и создать новые препятствия на пути к достижению справедливого и гуманного урегулирования международных споров. Дело Лиги должно состоять в том, чтобы сосредоточить всю свою энергию на работе по предотвращению войн. Это может быть достигнуто путем развития существующего механизма мирного урегулирования международных споров; путем расширения сферы международного сотрудничества в изучении и решении актуальных социальных проблем; и, наконец, путем разработки средств для устранения причин войны.
О механизме мирного урегулирования и международного сотрудничества нет нужды говорить очень много. Машина может быть изысканно изобретательной и восхитительно искусной, но если люди отказываются ею пользоваться или используют ее плохо, она будет почти или полностью бесполезна. Так обстоит дело с механизмом мирных перемен и международного сотрудничества. Она существует уже давно, и если бы правительства различных стран всегда хотели ею воспользоваться, то она служила бы своей цели – сохранению мира – с замечательной эффективностью. Но правительства не всегда хотели им воспользоваться. Там, где речь шла о «национальной чести» и «жизненных интересах», они предпочитали угрожать насилием или фактически применять его. Даже в тех случаях, когда они соглашались использовать механизм мирного урегулирования, они иногда проявляли такую злую волю, что машина не могла функционировать. Хорошим примером того, как плохая воля может помешать даже самой лучшей арбитражной машине добиться тех результатов, которые она должна получить, является история спора между Чили и Перу по поводу провинций Такна и Арика. Спор начался в 1883 году, когда Анконский договор предусматривал, что две провинции должны оставаться во владении Чили в течение десяти лет, после чего должен быть проведен плебисцит, чтобы решить, должна ли территория остаться чилийской или вернуться под суверенитет Перу. Договор был двусмысленным, поскольку в нем не указывалось, должен ли плебисцит проводиться сразу после истечения десятилетнего срока, а также какой державой и по чьим законам он должен быть организован. Чилийцы воспользовались этой двусмысленностью, чтобы отсрочить проведение плебисцита до тех пор, пока они, запугивая и изгоняя перуанских жителей и импортируя чилийцев, будут уверены в том, что получат большинство. Прямые переговоры были испробованы и не увенчались успехом. Обращение к Лиге Наций в 1920 году оказалось безуспешным. Наконец, в 1925 году было принято решение президента Соединенных Штатов о проведении арбитража, и было решено, что плебисцит должен быть проведен под эгидой комиссии под председательством генерала Першинга. Но чилийцы по-прежнему не собирались позволять машине работать. Першинг ушел в отставку в 1926 году, и его преемник, генерал Ласситер, был вынужден объявить, что комиссия должна быть распущена, не выполнив своей миссии. Наконец, в 1928 году, под дружественным давлением Соединенных Штатов, обе страны возобновили дипломатические отношения (они были прерваны почти на двадцать лет) и в 1929 году согласились принять арбитраж президента Гувера, который окончательно урегулировал вопрос, передав Такну Перу, а Арику — Чили. Эта международная ссора продолжалась сорок шесть лет. С самого начала обе стороны согласились использовать механизм мирных перемен (плебисцит и выплата денежной компенсации). Но с самого начала одна из сторон отказалась дать машине работать как надо. В конце концов явная скука заняла место доброй воли. Чилийцы не могли больше упорствовать в своей непримиримости. Машине было позволено работать, и в течение нескольких месяцев она получила мирное решение, которое она специально придумала создать.
Случай с англо-американским спором о границе между штатами Мэн и Нью-Брансуик очень похож на более поздний спор между Чили и Перу. После многих лет препирательств арбитраж короля Нидерландов был принят в 1827 году; но когда в 1831 году он вынес свое решение, Соединенные Штаты отвергли его. Спор тянулся, становясь все более ожесточенным, еще одиннадцать лет. Затем, устав от всего этого, обе стороны решили, что пришло время урегулировать. Лорд Эшбертон был направлен в Вашингтон для переговоров с государственным секретарем Дэниелом Вебстером, и в очень короткое время граница штата Мэн и ряд других нерешенных разногласий между двумя странами были урегулированы мирным путем. И в этом случае механизм мирных перемен давал результаты, на которые он был рассчитан, только тогда, когда заинтересованные стороны были готовы использовать его так, как он должен был использоваться. Еще один важный момент заключается в том, что переговоры между двумя странами в значительной степени облегчались тем фактом, что два переговорщика, Вебстер и Эшбертон, были личными друзьями и пользовались в своих странах высокой репутацией честных и здравомыслящих. Следовательно, процесс переговоров был легким, а его результаты, хотя и подвергались нападкам со стороны экстремистов по обе стороны Атлантики, были приемлемы для большинства обычных, умеренных людей, которые доверяли здравому смыслу и честности участников переговоров. Для арбитра даже в большей степени, чем для переговорщика, характер является высшим достоинством. Любое подозрение в том, что судья в международном споре является пристрастным, коррумпированным или просто неблагоразумным, достаточно для того, чтобы поставить под угрозу успех арбитража. Здесь мы снова видим, что сама машина имеет второстепенное значение; что имеет значение, так это воля, интеллект и моральный облик людей, использующих машину. Этот механизм должен существовать и что он должен быть лучшим, что может быть придумано с помощью юридической и административной изобретательности. Сам факт наличия этого механизма является намеком для спорящих на то, что они должны использовать его, а не прибегать к вооруженному насилию. Благоприятная возможность помогает и хорошему человеку, а не только вору. Важно, как мы уже видели, избавить людей от зла, сократив количество возможностей для плохого поведения. Не менее важно создавать новые возможности для хорошего поведения, предоставлять желательные альтернативы злым курсам, предписанным традицией. Такие учреждения, как Гаагский суд и, в своем арбитражном и кооперативном качестве, Лига Наций, являются лишь частями судебного и административного аппарата и сами по себе ничего не могут сделать для сохранения мира или излечения мира от его военного безумия. Однако их существование является приглашением и возможностью использовать мирные, а не насильственные методы; и чем лучше механизмы, тем эффективнее люди смогут использовать эту возможность, как только она будет использована.
Все существующие методы предупреждения войны характеризуются тем или иным из двух основных недостатков. Либо они, как и военные санкции, плохи по своей сути и поэтому неспособны привести к каким-либо результатам, кроме плохих (результаты использования неограниченного насилия и хитрости одинаковы, называете ли вы этот процесс простой войной или используете такие очаровательные эвфемизмы, как «санкции», «коллективная безопасность», «международные полицейские действия») – или же они являются просто частями более или менее хорошо продуманного механизма. неспособного самого по себе воздействовать на коренные причины войны. Это верно даже в отношении тех специальных механизмов, которые время от времени создавались после войны с целью устранения хотя бы некоторых экономических, политических и военных причин войны. Морская конференция 1927 года и генеральная конференция по разоружению 1932-1934 годов были превосходными образцами механизма. Но, к сожалению, ни одна из заинтересованных сторон не проявила ни малейшего желания ими воспользоваться. Во время конференции 1927 года Вифлеемская судостроительная корпорация, Ньюпорт-Ньюс Шипбилдинг энд Драйддок Компани и американская корпорация Браун Бовери наняли мистера Ширера для антибританской пропаганды как в Женеве, так и в Соединенных Штатах с целью помешать достижению какого-либо соглашения о сокращении морских вооружений. Г-н Ширер был чрезвычайно активен и, чувствуя, что его не оплатили должным образом, в 1929 году подал в суд на три компании на четверть миллиона долларов «за оказанные услуги». Компании, вероятно, могли бы сэкономить свои деньги. Даже без вмешательства г-на Ширера можно с уверенностью сказать, что переговоры не привели бы к серьезному сокращению британских и американских военно-морских сил. На Генеральной конференции по разоружению решимость не использовать эту машину проявилась еще яснее, чем в 1927 году. Ни одно правительство не было готово рассмотреть вопрос об одностороннем разоружении, и даже советское предложение о полном разоружении было отвергнуто еще до начала конференции. Дискуссии затянулись на два года – они касались не разоружения, а того, какое оружие будет использовано в следующей войне. В конце концов конференция была прервана на неопределенный срок, и различные державы приступили к работе по перевооружению в беспрецедентных в истории человечества масштабах.
Такое же упорное нежелание использовать по своей сути превосходную технику было продемонстрировано на различных конференциях по экономическим и валютным вопросам. Все экономисты сходятся во мнении, что международная торговля не может стать нормальной, если не будут снижены тарифные барьеры, не будет отменена система квот и не будет создано какое-либо удовлетворительное средство международного обмена. И это еще не все. Всем известно, что экономическая война, ведущаяся конкурентной девальвацией валют, тарифами, квотами и экспортными премиями, рано или поздно должна привести к военным действиям. Тем не менее, ни одно правительство не проявило готовности воспользоваться каким-либо из прекрасных механизмов, специально разработанных для решения мировых экономических проблем.
То же самое и с мандатной системой. Мандатная система – это машина, которая позволяет отсталым народам быть поставленными под контроль международной власти, а не под исключительное правление одной нации. Что касается колоний, то в настоящее время мир разделен на два лагеря: имущих и неимущих. Имущие приняли девиз Британской военно-морской лиги: «Что имею, то и держу». Неимущие требуют места под солнцем, или, выражаясь более вульгарным языком, доли в награбленном. В последние годы эти требования стали особенно настойчивыми и угрожающими. Поэтому имущие сочли необходимым перевооружиться, в том числе и для защиты своих колоний. В те дни, когда морская мощь была очень важна, оборона «обширной империи» была относительно легкой. Сегодня это, мягко говоря, чрезвычайно трудно. Неоднократно предлагалось, чтобы империалистические державы отказались от своих притязаний на исключительное владение колониями и, используя механизм мандатной системы, поставили свои колониальные территории под международный контроль. Тем самым они смягчили бы зависть и негодование неимущих стран, заметно уменьшили бы вероятность войны и решили бы в настоящее время почти неразрешимую проблему имперской обороны. Это предложение не было реализовано ни одной страной, владеющей колониями. Напротив, она была с возмущением отвергнута. Все заинтересованные правительства, от правительства Великобритании до правительства Португалии, выразили решимость пролить последнюю каплю крови своих подданных, прежде чем уступить хотя бы пядь колониальной территории. Британское правительство сделало больше, чем просто отказалось передать свои колонии Лиге Наций: оно выбрало момент, когда оно больше не обладает господством на морях и когда, даже если бы оно им обладало, такое господство было бы бесполезно, чтобы обратить вспять политику свободной торговли, с помощью которой его предшественники (хотя и стоявшие во главе страны, несравненно более сильной и менее уязвимой, чем современная Англия) считали нужным умиротворить зависть других держав. Она закрыла двери своих колоний для торговли с другими странами, тем самым насильно напоминая им об их собственной бедности и давая им новые претензии к Британской империи. Один из абсурдных парадоксов нынешней ситуации заключается в том, что те англичане, которые больше всего стремятся установить дружественные отношения с диктатурами, особенно с Германией и Италией, как раз громче всех осуждают единственную схему, с помощью которой можно было бы умиротворить эти обездоленные государства. Будучи милитаристами, они хотят подружиться с другими милитаристами; будучи ура-патриотами, они не могут принять условия, на которых такая дружба могла бы завязаться, условия, на которых, кстати, можно было бы вообще избавиться от милитаризма. Механизм системы мандатов уже готов к использованию; но никто не желает продлевать ее нынешние действия, и даже на существующих подмандатных территориях мандатарии склонны пренебрегать своими международными обязательствами и обращаться со своими мандатами как с простыми неприкрашенными колониями.
Лига Наций разработала механизм для обеспечения элементарных прав лиц, принадлежащих к меньшинствам, расово или лингвистически отличных от большинства жителей своей страны. С самого начала правительства, контролирующие страны, в которых проживают такие меньшинства, проявляли нежелание использовать этот механизм, а в последнее время это нежелание в ряде случаев трансформировалось в прямой отказ. Всем заинтересованным сторонам известно, что плохое обращение с меньшинствами порождает плохие чувства как внутри страны, так и за рубежом. Тем не менее, заинтересованные правительства отказываются использовать механизм примирения и упорно продолжают угнетать тех своих несчастных подданных, которые имеют неправильную форму носа или говорят не на том языке.
Механизм мирных перемен готов и ждет; но никто им не пользуется, потому что никто не хочет им пользоваться. Куда бы мы ни посмотрели, мы обнаруживаем, что реальными препятствиями на пути к миру являются человеческая воля и чувства, человеческие мнения. Механизм мирных перемен готов и ждет своего часа, но никто им не пользуется, потому что никто не хочет им пользоваться. Куда бы мы ни обратились, мы обнаруживаем, что настоящими препятствиями на пути к миру являются человеческая воля и чувства, человеческие мнения. Если мы хотим избавиться от войны, мы должны прежде всего избавиться от ее психологических причин. Только когда это будет сделано, правители стран захотят избавиться от экономических и политических причин.
По определению и фактически Лига Наций является, как мы видели, лигой обществ, подготовленных к войне. Конечно, крайне маловероятно, что те, кто правит такими, по сути, милитаристскими обществами, возьмут на себя инициативу по устранению причин войны. Человек не может быть правителем милитаристского общества, если он сам не является милитаристом, если он не принимает верований и не лелеет чувства, которые приводят к милитаристской политике. Если это так, то совершенно ясно, что большая часть работы по преобразованию современного милитаристского сообщества в сообщество, стремящееся к миру и доказывающее подлинность своего стремления, проводя только такую политику, которая ведет к миру, должна быть выполнена частными лицами, действующими либо в одиночку, либо сообща. Реформы редко инициируются правителями страны. Они берут свое начало на периферии и постепенно продвигаются вглубь к центру, пока, наконец, сила реформаторского движения не становится настолько велика, что его лидеры либо становятся правительством, либо существующее правительство принимает его принципы и проводит его политику. О работе, которую придется выполнять частным лицам и ассоциациям, я расскажу в следующей главе. В оставшейся части настоящей главы я рассмотрю одну за другой психологические причины войны, изложенные в предыдущих параграфах, и укажу, как их можно устранить.
(1) К войне, как мы видели, относятся терпимо, а некоторые даже приветствуют ее, потому что занятия в мирное время кажутся скучными, унизительными и бессмысленными.
Применение принципа самоуправления к промышленности и бизнесу должно иметь большое значение для того, чтобы избавить мужчин и женщин, занимающих подчиненное положение, от чувства беспомощного унижения, вызванного необходимостью подчиняться произвольным приказам безответственных начальников; и сам факт принадлежности к небольшой кооперативной группе должен сделать так, чтобы трудовая жизнь ее членов казалась более интересной. Повышенный интерес также может быть получен путем соответствующей перестановки индивидуальных задач. Фурье давно настаивал на желательности разнообразия в труде, и в последние годы его предложение было опробовано в экспериментальном порядке на ряде фабрик в Германии, Америке, России и других странах. Результатом стало уменьшение скуки и, во многих случаях, увеличение объема производства. Задачи могут немного варьироваться, как, например, когда рабочего на сигаретной фабрике переводят с работы по подаче табака в машину на работу по упаковке и взвешиванию. Или же они могут радикально и коренным образом варьироваться, как, например, когда рабочие чередуют промышленный и сельскохозяйственный труд. В обоих случаях психологический эффект представляется хорошим.
(2) Было высказано предположение, что снижение уровня самоубийств во время войны было обусловлено, среди прочего, повышением значимости и целеустремленности жизни во время чрезвычайного положения в стране. В такое время ясно видна цель, к которой все стремятся; обязанности просты и недвусмысленны; расплывчатость и неопределенность идеалов мирного времени уступает место четкому определению идеала военного времени, который заключается в победе любой ценой; сбивающая с толку сложность социальных моделей мирного времени сменяется прекрасной простой моделью сообщества, борющегося за свое существование. Опасность обостряет чувство социальной солидарности и разжигает патриотический энтузиазм. Жизнь обретает смысл, и проходит на высоком эмоциональном уровне.
Кажущаяся бессмысленность современной жизни в мирное время и отсутствие в ней смысла и цели объясняются тем фактом, что, по крайней мере в западном мире, преобладающей космологией является то, что г-н Джеральд Херд назвал «механоморфной» космологией современной науки. Вселенная рассматривается как великая машина, бессмысленно прокладывающая себе путь к окончательному застою и смерти; люди — крошечные ответвления универсальной машины, бегущие вниз к своей личной смерти; физическая жизнь – это единственная реальная жизнь; ум — это всего лишь продукт тела; личный успех и материальное благополучие – это конечные меры ценности, то, ради чего разумный человек должен жить. Внезапно столкнувшись с этой механоморфной космологией, многие полинезийские расы отказались продолжать размножение своего вида и находятся в процессе вымирания от своего рода психологического истощения. Европейцы более выносливы, чем жители островов Южных морей, и, кроме того, у них было почти триста лет, чтобы постепенно привыкнуть к новой космологии. Но даже они ощутили на себе последствия механоморфизма. Они идут по жизни, пустые от бессмысленности, пытаясь заполнить пустоту внутри себя внешними раздражителями – чтением газет, мечтаниями о кино, музыкой и болтовней по радио, игрой и, прежде всего, просмотром игр, «хорошим проведением времени» всех видов. Между тем, любая доктрина, которая предлагает вернуть смысл и цель жизни, горячо приветствуется. Отсюда огромный успех националистических и коммунистических идолопоклонств, которые отрицают какой-либо смысл вселенной в целом, но настаивают на важности и значении определенных произвольно выбранных частей целого – обожествленной нации, божественного класса.
Национализм впервые стал религией в Германии во время наполеоновских войн. Коммунизм начал свое существование примерно пятьдесят лет спустя. Те, кто не стал приверженцами нового идолопоклонства, либо остались христианами, придерживаясь доктрин, которые с каждым развитием науки становились все менее и менее приемлемыми с интеллектуальной точки зрения, либо приняли механикоморфизм и убедились в бессмысленности жизни. Мировая война была продуктом национализма, ее терпели и даже приветствовали широкие массы тех, кто считал жизнь бессмысленной. Война принесла лишь мимолетное облегчение жертвам механоморфной философии. Разочарование, усталость и цинизм сменили первоначальный энтузиазм, а когда он закончился, чувство бессмысленности превратилось в зияющую бездну, которая требовала все больше и больше отвлекающих факторов, все лучшего «приятного времяпрепровождения». Но приятное времяпрепровождение – это не смысл и не цель; пустота никогда не могла быть заполнена ими. Следовательно, когда появились националисты и коммунисты со своими простыми идолопоклонствами и заявлением о том, что, хотя жизнь может ничего не значить, она, по крайней мере, имеет временное и частичное значение, это был мощный ответ в сторону от цинизма послевоенных лет. Миллионы молодых людей приняли новые идолопоклоннические религии, нашли смысл жизни, цель своего существования и были готовы вследствие этого идти на жертвы, принимать лишения, проявлять мужество, стойкость, умеренность и даже все добродетели, кроме основных и первичных, без которых все остальное может служить лишь средством для более эффективного совершения зла. Любовь и осознанность – вот первичные, неотъемлемые добродетели. Но национализм и коммунизм — это частичные и исключительные идолопоклонства, которые внушают ненависть, гордость, жестокость и навязывают тот нетерпимый догматизм, который ограничивает интеллект и сужает поле интересов и сочувственного сознания.
«Головы» бессмысленности имеют в качестве «хвоста» идолопоклоннический национализм и коммунизм. Наш мир колеблется от неврастении, которая приветствует войну как средство от скуки, до мании, которая приводит к войне. Лекарство от обеих этих страшных болезней одно и то же – внедрение космологии, более близкой к реальности, чем механоморфизм или гротескные философии, лежащие в основе националистического и коммунистического идолопоклонства. Эта космология и этические последствия ее принятия будут подробно рассмотрены в одной из следующих глав. Моя следующая задача состоит в том, чтобы разобраться с той ролью, которую могут и должны играть частные лица в осуществлении желаемых изменений.