THE NATURE OF EXPLANATION

Природа объяснения

По поводу цели, повторюсь, уже давно есть договоренность. Мы знаем, членами какого общества мы хотели бы быть, и какими мужчинами и женщинами мы хотели бы быть. Но когда дело доходит до принятия решения о том, как достичь цели, возникает столпотворение противоречивых мнений. Quot homines, tot sententiae (сколько людей, столько мнений). Когда речь идет о конечных целях, это утверждение ложно; что касается средств, то оно почти верно. У каждого человека есть свое собственное патентованное лекарство, гарантированно излечивающее все болезни человечества; и во многих случаях вера в эффективность панацеи настолько сильна, что люди готовы ради нее убивать и быть убитыми.
То, что люди так цепко держатся за догмы, которые они изобрели или приняли, и что они так страстно ненавидят людей, которые изобрели или приняли другие догмы, — это факты, которые можно объяснить слишком легко. Уверенность глубоко утешает, а ненависть приносит высокие дивиденды в виде эмоционального возбуждения. Труднее, однако, понять, почему вообще возникают такие исключительные доктрины, почему интеллект, даже если он не ослеплен страстью, должен быть готов и даже стремится признать их истинными. В этом контексте стоит посвятить несколько строк природе объяснения. В чем заключается процесс объяснения? И в чем заключается качество любого данного объяснения, которое мы находим интеллектуально удовлетворяющим? Покойный Эмиль Мейерсон (Emile Meyerson), из трудов которого я в следующих параграфах свободно заимствую, с большой остротой и с использованием обширных знаний рассмотрел эти вопросы.(См. Du Cheminement de la Pensie and DC V Explication dans let Sciences, Эмиль Мейерсон.)
Человеческому разуму свойственна непреодолимая тенденция сводить различное к одинаковому. То, что дается нам непосредственно нашими чувствами, многочисленно и разнообразно. Наш интеллект, жаждущий и жаждущий объяснений, пытается свести это многообразие к идентичности. Любое объяснение, предполагающее существование идентичности, лежащей в основе различных явлений или сохраняющейся во времени и переменах, кажется нам по своей сути правдоподобным. Мы получаем глубокое удовлетворение от любой доктрины, которая сводит иррациональную множественность к рациональному и постижимому единству. Этому фундаментальному психологическому факту обязано существование науки, философии, теологии. Если бы мы не пытались всегда свести многообразие к идентичности, нам было бы почти невозможно мыслить вообще. Мир превратился бы в обычный хаос, в несвязанный ряд явлений, не имеющих отношения друг к другу.
Попытки свести многообразие к идентичности могут зайти слишком далеко, и, как правило, заходят слишком далеко. Это особенно верно в отношении мыслителей, которые работают в областях, не относящихся к дисциплинам одной из хорошо организованных естественных наук. Естествознание признает тот факт, что существует остаток иррационального разнообразия, которое не может быть сведено к идентичному и рациональному. Например, оно допускает существование необратимых изменений во времени. Когда происходит необратимое изменение, между состоянием до и состоянием после изменения не существует основополагающей (underlying) идентичности. Наука – это не только попытка свести многообразие к идентичности; это также, помимо всего прочего, изучение иррационального грубого (brute) факта становления. В науке существуют две тенденции: тенденция к идентификации и обобщению и тенденция к исследованию грубой реальности, сопровождаемая признанием специфики явлений.
Там, где мышление не подчинено дисциплине одной из организованных наук, первая тенденция — тенденция к отождествлению и обобщению — имеет склонность к слишком широкому охвату. В результате получается чрезмерное упрощение. В своем нетерпении к пониманию, в своей алчбе (жажде) объяснений интеллект склонен придавать данным фактам больше рациональности (rationality), чем эти факты могут вынести, склонен обнаруживать в грубом разнообразии явлений больше тождества, чем в действительности существует в них, или, во всяком случае, больше тождества, чем человек может использовать в практических делах жизни. Для существа, которое может смотреть на вещи глазами бога, определенные различия демонстрируют скрытую идентичность. Животное, напротив, должно принимать их такими, какими они кажутся, а именно непохожими. Человек является двойственным существом и может смотреть на вещи то глазами бога, то глазами зверя. Например, он может утверждать, что и мел, и сыр состоят из электронов, которые, возможно, являются более или менее иллюзорными проявлениями Абсолюта. Такое сведение различного к одинаковому может утолить нашу жажду объяснений; но у нас есть не только интеллект, но и тела, и эти тела испытывают голод по Стилтону (английский полумягкий нарезной сыр с голубой плесенью) и отвращение к мелу. Поскольку мы голодные и жаждущие животные, нам важно знать, что есть разница между тем, что полезно, и тем, что ядовито. Их сведение к идентичности может быть правильным в исследовании; но в столовой это крайне бесполезно.
Чрезмерное упрощение в отношении таких явлений, как мел и сыр, таких как H2O и HgSO4, очень быстро приводит к фатальным результатам; поэтому мы редко прибегаем к таким чрезмерным упрощениям. Существуют, однако, другие классы явлений, в отношении которых мы можем с известной долей безнаказанности чрезмерно упрощать. Наказание за такие ошибки не является видимым или немедленным. Действительно, во многих случаях те, кто совершает ошибку, даже не осознают, что их наказывают, поскольку наказание принимает форму не лишения блага, которым они уже обладают, а лишения блага, которым они могли бы обладать, если бы не совершили ошибку. Рассмотрим в качестве примера то, что когда-то было очень распространенным чрезмерным упрощением фактов, заключающимся в том, что Бог становится напрямую ответственным за все не до конца понятые явления. Второстепенные (косвенные) причины игнорируются, и всё возвращается к творцу. Более невозможно повсеместное сведение разнообразия к идентичности; и все же эффект такого упрощения заметен не сразу. Те, кто совершает ошибку, мысля в терминах первой причины (first cause), обречены никогда не стать учеными. Но поскольку они не знают, что такое наука, они не осознают потерю.
Относить явления к первой причине перестало быть модным, во всяком случае, на Западе. Идентичности, к которым мы пытаемся свести сложное многообразие вокруг нас, относятся к другому порядку. Например, когда мы говорим об обществе или отдельных людях, мы теперь делаем чрезмерные упрощения не в терминах воли Бога, а в терминах таких сущностей, как экономика, секс или комплекс неполноценности. Несуразные упрощения! Но и в этом случае наказание за их совершение не является немедленным или очевидным. Наше наказание состоит в нашей неспособности реализовать свои идеалы, вырваться из социальной и психологической трясины, в которой мы барахтаемся. Мы никогда не сможем эффективно решать наши человеческие проблемы, пока не последуем примеру ученых-естествоиспытателей и не умерим наше стремление к рациональному упрощению, признав в вещах и событиях определенную долю иррациональности, разнообразия и специфичности. Мы никогда не добьемся успеха в превращении нашего железного века в век золотой, пока не откажемся от нашего притязания найти единственную причину всех наших бед и не признаем существование многих причин, действующих одновременно, сложных корреляций (взаимосвязей) и повторяющихся действий и противодействий. Как мы видели, существует великое множество фанатично поддерживаемых мнений о наилучшем способе достижения желаемой цели. Нам будет полезно рассмотреть их все. Возводить какую-либо из них в ортодоксальность — значит совершать ошибку чрезмерного упрощения. На этих страницах я рассмотрю некоторые средства, которые должны быть использованы и применены одновременно, если мы хотим осуществить цель, которую пророки и философы предложили человечеству, — свободное и справедливое общество, пригодное для того, чтобы в нем могли быть непривязанные мужчины и женщины, и такое, в то же время, которое только непривязанные мужчины и женщины могли бы организовать.