Religious practices

Религия – это, помимо всего прочего, система XX образования, с помощью которой человеческие существа могут тренировать себя, во-первых, добиваться желательных изменений в своей собственной личности и, заодно, в обществе, и, во-вторых, повышать сознательность и таким образом устанавливать более адекватные отношения между собой и вселенной, частью которой они являются.
Религия – это, повторяю, в том числе и многое другое. Ибо, увы, далеко не все доктрины и практики существующих религий рассчитаны на улучшение характера или повышение сознания. Напротив, многое из того, чему учат и что делается во имя даже самых высокоразвитых религий, определенно вредно, и гораздо больше этически нейтрально – не особенно плохо, но, с другой стороны, не особенно хорошо. По отношению к той религии, плодами которой являются моральное зло и помрачение ума, рациональный идеалист может проявить только непримиримую враждебность. Такие вещи, как преследование и подавление или искажение истины, по своей сути неправильны, и он не может иметь ничего общего с религиозными организациями, которые одобряют такие беззакония.
Его (рационального идеалиста) отношение к этически нейтральным обычаям, обрядам и церемониям организованной религии будет определяться исключительно природой их последствий. Если такие вещи помогают поддерживать удовлетворительный общественный строй, если они облегчают и обогащают отношения между человеком и человеком, между группой и группой, то он окажет им известную ограниченную благосклонность. Правда, он может очень ясно осознавать, что такая практика не помогает людям достичь высших форм человеческого развития, а на самом деле является препятствием на пути. Будда считал ритуализм одним из Десяти Оков, которые связывают людей иллюзией и мешают им достичь просветления. Тем не менее, ввиду того факта, что большинство индивидуумов, безусловно, не желают достичь просветления – другими словами, развить себя до пределов человеческих возможностей – можно кое-что сказать в пользу ритуализма. Привязанность к традиционным церемониям и вера в магическую эффективность ритуала могут помешать людям достичь просветления; но, с другой стороны, они могут помочь тем людям, у которых нет ни желания, ни способности к просветлению, вести себя немного лучше, чем они могли бы вести себя в противном случае.
Невозможно обсуждать значение обрядов и символических церемоний, не затронув вопрос, уже затронутый в главах Неравенство и Образование: вопрос о психологических типах и степенях умственного развития. Примечательно, что большинство исторических основателей религий и большинство религиозных философов были согласны с этим вопросом. Они разделили людей на меньшинство индивидуумов, способных прилагать усилия, необходимые для «достижения просветления», и огромное большинство, неспособное к таким усилиям. Эта концепция является основополагающей в индуизме, буддизме и вообще во всей индийской философии. Это подразумевается в учении Лао-цзы, а также в учении стоиков. Иисус из Назарета учил, что «многие званы, но мало избранных» и что есть определенные люди, которые составляют «соль земли» и поэтому способны сохранить мир, чтобы предотвратить его разложение. Гностические секты верили в существование эзотерических и экзотерических учений, причем последние предназначалось для многих, а первые – для тех немногих, кто был способен извлечь из них пользу. Католическая церковь истребила гностиков, но продолжала организовываться так, как будто гностическая вера в эзотерические и экзотерические учения была истинной. (Одно из обвинений, выдвинутых инквизицией против Экхарта, состояло в том, что он открыто говорил людям о святых тайнах.) Для обывателей она (церковь) предоставляла церемониальные, магически навязчивые формулы, поклонение изображениям, календарь святых дней. Немногих она учила устами мистиков, что такие внешние «вспомогательные средства для благочестия» являются (как указывал Будда много веков назад) крепкими оковами, удерживающими людей от просвещения или, говоря христианской фразеологией, от общения с Богом. На практике христианство, подобно индуизму или буддизму, представляет собой не одну религию, а несколько религий, приспособленных к потребностям разных типов людей. Христианская церковь в Южной Испании, или в Мексике, или на Сицилии особенно похожа на индуистский храм. Глаз радуют те же пестрые цвета, те же взорные украшения, те же жестикулирующие статуи; нос вдыхает те же опьяняющие запахи; ухо, а вместе с ним и понимание, убаюкивают гул тех же непонятных заклинаний, будоражит та же громкая, впечатляющая музыка. На другом конце шкалы рассмотрим часовню цистерцианского монастыря и зал для медитации общины дзен-буддистов. Они одинаково пусты; вспомогательные средства для преданности (другими словами, оковы, удерживающие душу от просветления) явно отсутствуют в этих зданий. Вот две различные религии для двух различных типов людей.
История идей в значительной степени есть история неправильного толкования идей. Выдающаяся личность делает запись своей жизни или формулирует, в свете своего личного опыта, теорию о природе мира. Другие индивиды, не обладая его природными дарованиями, читают то, что он написал, и, поскольку их психологический склад отличается от психологического склада автора, не понимают, что он имеет в виду. Они переосмысливают его слова в свете своего собственного опыта, своих знаний, своих предрассудков. Следовательно, они учатся у своего учителя не быть похожими на него, а быть больше самими собой. Непонятые, его слова служат оправданием их желаний, рационализацией их убеждений. Не вся магия, литургия, ритуалы, существующие в исторических религиях, являются пережитками более примитивной эпохи. Значительная его часть, вероятно, является относительно новой – продуктом непонимания. Мистические писатели, записывающие психологические переживания на символическом языке, часто воспринимались не-мистиками как говорящие об алхимии или магических ритуалах. Эпизоды внутренней жизни проецировались в странно искаженной форме во внешний мир, где они помогали раздуваться величественному потоку первобытных суеверий. Существует опасность, что широко распространенный в настоящее время интерес к восточной психологии и философии может привести, из-за непонимания, к возрождению самых грубых форм суеверий.
В какой степени обряды и формулировки, символические акты и предметы могут быть использованы в наше время? Этот вопрос задавался с частыми промежутками времени с тех пор, как организованное христианство начало терять свое влияние на Западе. Предпринимались попытки изготовить синтетические ритуалы, но без особого успеха. Французский революционный культ Разума и Верховного Существа умер вместе с термидорианской реакцией. Религия Конта – Гуманизм – «католицизм без христианства», как называл ее Т. Г. Гексли – так и не прижилась. Даже ритуалы и церемонии, время от времени придумываемые успешными христианскими возрожденцами, редко переживают своих авторов или распространяются за пределы зданий, в которых они первоначально практиковались.
С другой стороны, в связи с культами национализма и социализма возникли новые ритуалы и церемонии, которые продолжали процветать в течение долгих лет.
Рассматривая эти примеры, рискнем сделать несколько обобщений. Ритуал и церемониал возникают почти спонтанно везде, где массы людей собираются вместе с целью принять участие в любой деятельности, которая их эмоционально волнует. Такие обряды и церемонии будут существовать и развиваться до тех пор, пока ощущается эмоциональная озабоченность. Невозможно убедить людей, которые эмоционально не заинтересованы в какой-либо конкретной идее или человеке, взять за привычку выполнять обряды и церемонии, связанные с этой идеей или человеком. Создать ритуал, как это сделал Конт, в надежде, что он вызовет религиозную эмоцию, – значит поставить телегу впереди лошади. Там, где присутствует эмоциональная вовлеченность, ритуал будет служить для ее укрепления, даже для оживления, когда энтузиазм утомляет; но он не может вызвать эмоции. (Если быть более точным, он не может создать устойчивое чувство. Хорошо проведенная церемония – это произведение искусства, от которого даже скептически настроенный зритель может «получить удовольствие»: но можно быть глубоко тронуты «Макбетом», не обращаясь к постоянной вере в колдовство, можно быть взволнованным папской мессой или просмотром коричневорубашечников, не чувствуя при этом побуждения стать католиком или нацистом.)
В настоящее время и на промышленно развитом Западе мало что можно сказать в пользу обрядов, обычаев и церемоний традиционного христианства. О них мало что можно сказать по той простой причине, что они явно очень неэффективны. Они абсолютно ничего не делают для того, чтобы удержать воедино социальную модель христианского мира, и показали свою неспособность противостоять конкуренции новых обрядов и церемоний националистического идолопоклонства. Люди гораздо больше немцы или империалистические британцы, чем протестанты, гораздо больше французы или фашисты, чем католики. В прошлом оковы христианского ритуализма, возможно, удерживали людей от просветления; но эти оковы, по крайней мере, служили прочными узами, связывающими индивидуумов с телом христианского общества. В настоящее время они в значительной степени изжили эту социальную функцию. В самом деле, было бы почти справедливо сказать, что увлечение традиционными религиозными обрядами и церемониями – это то, что на самом деле отделяет людей от общества, в котором они живут. Слишком много мужчин и женщин думают, что если они скрупулезно повторяют предписанные фразы, делают правильные жесты и соблюдают традиционные табу, то им не нужно беспокоиться о чем-либо еще. Для этих людей следование традиционным обычаям стало заменой моральных усилий и интеллекта. Они перелетают от проблем реальной жизни к символическому церемониалу; они пренебрегают своими обязанностями по отношению к себе, к своим ближним и к своему Богу ради того, чтобы поклоняться какому-нибудь традиционно священному предмету, разыгрывать литургические шарады или перебирать какой-нибудь кусок древней мумии. Приведу недавний пример этого. В начале осени 1936 года лондонская газета Таймс сообщила о том, что из уважения к религиозным чувствам гидропланам отныне не будет позволено спускаться на берег Галилейского моря. Это характерный пример того, как озабоченность священными предметами действует как оковы, удерживающие людей не только от личного просветления, но даже от рационального рассмотрения фактов современной действительности. Вот «религиозное чувство», которое чувствует себя глубоко оскорбленным, если летательные аппараты садятся на некую священную водную гладь, но которое (судя по опубликованным высказываниям англиканских деканов и епископов) не находит ничего особенно шокирующего в мысли о том, что те же самые летательные аппараты могут быть использованы для сброса огня, яда и взрывчатых веществ на жителей неукрепленных городов. Если это религия, то Бог избавит нас от такого преступного слабоумия.
В чем заключается мораль предшествующих параграфов для рационального идеалиста, какой практический урок следует извлечь из рассмотрения природы религиозных обрядов и церемоний? Прежде всего, он придет к выводу, что, поскольку ритуализм является оковами, к которым крепко привязано очень многие человеческие существа, бесполезно пытаться избавиться от него. Далее, заметив, что обряды и церемонии могут использоваться, как и любое другое средство, для злых целей не менее эффективно, чем для добра, он будет делать все, что в его силах, чтобы поощрять их использование в добрых целях и, будь то аргументация, убеждение или сатира, и не допускать их использования в дальнейших злых целях. Наконец, извлекая уроки из неудач прошлого, он не будет тратить свое время на фабрикацию новых церемоний для любого движения, в котором его участники уже не имеют эмоциональной вовлеченности.
Вот и все, что касается положительно вредных и этически нейтральных аспектов религии. Давайте теперь рассмотрим те элементы религиозной практики и веры, которые имеют положительную ценность.
Все системы классификации имеют тенденцию в той или иной мере искажать действительность; но невозможно ясно мыслить о действительности, если мы не пользуемся некоторой классификационной системой. Рискуя чрезмерно упростить факты, я классифицирую разновидности религиозных практик и религиозных верований под несколькими отдельными заголовками.
В настоящей главе речь идет исключительно о существующих религиозных практиках (а не о верованиях) и рассматривается преимущественно с гуманистической точки зрения. С гуманистической точки зрения, религиозные практики ценны постольку, поскольку они предоставляют методы самовоспитания, методы, которые люди могут использовать для преобразования своего характера и расширения своего сознания.
Методы, о которых мы знаем меньше всего на современном Западе, – это те, которые я буду называть физиологическими методами. Эти физиологические методы можно классифицировать по нескольким основным категориям следующим образом.
Большинство диких народов и даже некоторые приверженцы высших религий используют повторяющиеся ритмические движения как метод вызывания необычных состояний ума. Это ритмичное движение может принимать практически любую форму, от одинокого шага вперед и назад католического священника, читающего свой бревиарий, до сложных ритуальных танцев первобытных людей по всему миру. Повторение ритмических движений, по-видимому, имеет почти те же эффекты, что и повторение словесных формул или музыкальных фраз: оно убаюкивает поверхностную часть сознания и оставляет более глубокий ум свободным, чтобы сосредоточиться на конечной реальности (как в случае одинокого священника, расхаживающего взад и вперед со своим бревиарием), или испытать глубокое чувство солидарности с другими людьми и с верховным божеством (как это происходит в случае с ритуальными танцорами). Христианство, казалось бы, совершило большую ошибку, позволив танцу стать полностью секуляризованным. Для мужчин и женщин соматтонического типа ритуальные танцы обеспечивают религиозный опыт, который кажется более приятным и убедительным, чем любой другой.
Другой физиологический метод – это аскетизм. Голодание, бессонница, дискомфорт и причиняемая самим себе боль использовались последователями всех религий не только для искупления греха, но и для воспитания воли и изменения обычного, повседневного сознания.
Это последнее также является целью тех индийских аскетов, которые систематически тренируют свое тело до тех пор, пока они не смогут осуществлять сознательный контроль над физиологическими процессами, которые обычно осуществляются бессознательно. Во многих случаях они продолжают вызывать необычные психические состояния путем систематического и глубокого изменения определенных функций организма, таких как дыхание и половой акт.
Существуют убедительные доказательства того, что такая практика может привести к очень ценным результатам. Человек, использующий методы умерщвления плоти или йоги, может достичь высокой степени непривязанности к «вещам этого мира» и в то же время настолько возвысить свое сознание, что он сможет более полно, чем обычный человек, привязать себя к тому, что больше его самого, к интегрирующему принципу всего сущего. Это возможно, повторяю; но это непросто. Все те, кто хоть что-то знает о методах умерщвления плоти и йоги, будь то наблюдатели или сами занимавшиеся, согласны, что это опасные методы. Во-первых, они физиологически опасны; многие тела ломаются под нагрузкой, которую они испытывают. Но и это еще не все; существует и моральная опасность. Из тех, кто берется за такие методы, лишь единицы готовы пойти на это по правильной причине. Аскеты легко вырождаются в рекордсменов. Нет (внешне) большой разницы между Симеоном Столпником и современными американскими спортсменами на пилоне, или между факиром на своем ложе из гвоздей и самоистязающими соперниками в танцевальном марафоне. Тщеславие и жажда превосходства, славы, общественного признания слишком часто фигурируют среди мотивов аскетов. Более того, у всех, кроме самых высокотренированных людей, физическая боль имеет тенденцию усиливать, а не ослаблять нормальную озабоченность телом. Человек, испытывающий боль, испытывает величайшие трудности в том, чтобы не отождествлять себя с пораженным органом. (То же самое, конечно, в равной степени верно и для человека, испытывающего сильное удовольствие.) Некоторые аскеты могут быть способны настолько натренировать свой ум, что они могут игнорировать свою боль и отождествлять себя с тем, что является чем-то большим, чем боль, и чем-то большим, чем совокупность их личного существа. Многие, напротив, в конечном итоге станут униженными существами, отождествляемыми со своей болью и гордостью за то, что они способны выдержать так много боли.
Опасность, присущая практике методов сознательного физиологического контроля, несколько иного рода. Методы хатха-йоги, как их называют в Индии, как говорят, приводят к усилению умственных и физических сил. (Артур Авалон дает много интересной информации по этому вопросу в своей книге Кундалини. (См. также книгу д-ра К. Беханана Йога (Нью-Йорк, 1937).) Именно ради наслаждения этими силами, а не для того, чтобы использовать их в качестве средства для «просветления», многие адепты Хатха Йоги предпринимают свои тренировки. Гордыня и чувственность являются их мотивами, а повышенная способность доминировать и получать удовольствие – их наградой. Такие люди выходят из своего обучения, обладая, действительно, повышенными способностями, но повышенными силами, которые являются инструментами характера, который стал хуже, а не лучше.
Действуя, как и должен, исходя из принципа, что дерево познается по его плодам, рациональный идеалист будет избегать всех методов религиозного самовоспитания, сопряженных с крайним аскетизмом, или глубокой модификаций физиологических функций – будет продолжать избегать их до тех пор, пока возросшее научное знание не позволит использовать их более безопасно, чем это возможно в настоящее время. Между тем, конечно, он не будет пренебрегать ни одной системой обучения, которая обещает без опасности увеличить сознательный контроль индивидуума над своим организмом. (Этот вопрос был довольно подробно рассмотрен в конце главы об Образовании.)
Второй метод самовоспитания, которому учат различные религии, состоит главным образом в культивировании близких эмоциональных отношений между поклоняющимся и личным Богом или другим божественным существом. Этот эмоциональный метод известен Западу больше всего; ибо именно этим методом пользуется большинство христиан. В Индии он известен как бхакти-марга, путь пылкой веры, в отличие от карма-марги, пути долга или дел, и джняна-марги, пути знания. Бхакти-марга играла относительно небольшую роль в индийской религии – во всяком случае, в религии образованных классов – вплоть до прихода Бхагаватской реформации в средние века. Восставая против пантеизма Веданты и атеизма философии Санкхьи и буддизма, лидеры реформации Бхагавата настаивали на личностной природе Бога и вечном личностном существовании индивидуальных душ. (Есть основания полагать, что на реформаторов действовало христианское влияние.) Своего рода бхакти-марга проникла в буддизм с возникновением Великой Колесницы. В данном случае, однако, теологи были осторожны, настаивая на том, что объекты Бхакти, Будды, не являются вечными богами и что конечная реальность, субстанциальная для мира, безлична.
Я уже говорил, что для людей с преимущественно соматотоническим типом ритуалы, включающие ритмичные движения, представляют собой особенно удовлетворительную форму религиозного переживания. Именно с помощью своих мышц они легче всего приобретают познание божественного. Точно так же у людей с висцеротоническими привычками религиозный опыт имеет тенденцию естественным образом принимать эмоциональную форму. Но трудно иметь эмоциональную связь, кроме как с человеком; поэтому висцеротоники склонны рационализировать свои темпераментные предпочтения в терминах персоналистической теологии. Они могли бы сказать, что их непосредственная интуиция принадлежит личностному Богу. Но здесь выясняется очень важный факт (он подробно обсуждается в следующей главе, и здесь его нужно только упомянуть). Те, кто берет на себя труд обучиться трудной технике мистицизма, всегда заканчивают, если они заходят достаточно далеко в своей работе по молитве и медитации, тем, что утрачивают интуицию личного Бога и получают непосредственное переживание высшей реальности, которая безлична. Опыт великих мистиков всех времен и стран доказывает, что теология, связанная с бхакти-маргой, неадекватна, что она искажает природу высшей реальности. Те, кто упорствуют в эмоциональных отношениях с Богом, которого они считают личным, – это люди, которые никогда не утруждали себя тем, чтобы пройти трудное обучение, которое только и делает возможным мистическое единение души с интегрирующим принципом всего сущего. Для висцеротоников, с их тягой к эмоциональным переживаниям, а также для соматотоников, с тягой к мышечному опыту, такая тренировка должна казаться особенно трудной. В самом деле, подлинная мистическая интуиция может быть переживанием, которое для многих людей, принадлежащих к этим психофизиологическим типам, практически невозможно когда-либо испытать. Как бы то ни было, факт остается фактом: такие люди обычно выбирают те виды религиозного опыта, которые они считают наиболее приятными и легкими для получения.
Теология бхакти-марги может быть неверной, но она часто дает очень значительные результаты с большой быстротой. Иными словами, эмоциональный метод религиозного самовоспитания продемонстрировал свою эффективность. Следует, однако, отметить, что эмоциональный метод светского самовоспитания не менее эффективен. В своей книге Бог или человек профессор Леуба указал, что поразительные обращения могут происходить без возникновения вопроса о религии; что подражание человеческим образцам, вызывающим восхищение, может вызывать желательные изменения в характере не менее эффективно, чем подражание божественным образцам. Проблема бхакти-марги в том, что она наполовину действительно слишком эффективна. Преданность любому объекту поклонения, каким бы гротескным или даже злым он ни был, способна произвести великие изменения в характере преданных, изменения, которые, до определенного момента, являются подлинным улучшением. Те, кто следил за современным американским культом негритянского человека-бога, Божественного Отца, должны были быть поражены тем фактом, что многие, вероятно, большинство поклонников Отца претерпели поразительную «перемену сердца» и во многих отношениях стали лучшими мужчинами и женщинами, чем они были до своего обращения к Дивинизму. (См. Невероятный Мессия, Роберт Аллертон Паркер (Нью-Йорк, 1937).) Но это улучшение характера имеет вполне определенные ограничения. Дивинизм привержен своей теологией вере в совершенство Отца. Следует повиноваться заповедям совершенного существа. И в самом деле, им повинуются, даже когда – и это, по-видимому, имеет место в некоторых финансовых операциях новой церкви – они не согласуются с высочайшими принципами морали. Ненормальное достойно изучения из-за того света, который оно проливает на нормальное. Дивинизм – это своего рода фантастическая пародия на религию личной преданности; но именно потому, что это пародия, она очень ясно показывает опасности и недостатки, а также достоинства бхакти-марги. Бхакти по отношению к Отцу давала превосходные результаты до тех пор, пока сам Отец вел себя с совершенной добродетелью, или до тех пор, пока его последователи приписывали ему совершенную добродетель. В тот момент, когда он переставал быть добродетельным или в тот момент, когда ему приписывали недобродетельные поступки, ошибочно полагая, что они добродетельны, преданность его последователей переставала оказывать благотворное влияние в их жизни и становилась влиянием ко злу. Очевидно, что послушные поклонники или подражатели человека, который является или считается в каком-то смысле злым, сами не могут быть полностью добрыми.
То, что применимо к поклонению Отцу Божественному, применимо своим образом ко всем другим формам бхакти-марги. Преданность личностному божеству и подражание ему дают верующим больше энергии для изменения себя и окружающего мира, чем любая другая форма религиозного самообразования. Это эмпирический факт. Энергия – это хорошо, если она хорошо направляется. Преданность личностному божеству производит огромное количество энергии; дает ли она также удовлетворительное направление производимой энергии?
Изучение истории показывает, что результаты поклонения личности ни в коем случае не обязательно хороши. Действительно, энергия, развиваемая преданностью человеку, направляется на нежелательные цели почти так же часто, как и на желательные. То, что это должно быть так, по самой природе дела следует ожидать. Преданность человеческому человеку, который еще жив, но который был обожествлен всеобщим признанием, вряд ли может не иметь катастрофических последствий в долгосрочной перспективе. Бхакти-марга в отношении Александра Македонского, Наполеона, Гитлера может начать с того, что вызовет некоторые желательные изменения в поклоняющихся, но она не может не вызвать дегенеративных изменений в человеке, которому поклоняются. «Власть всегда развращает», – писал лорд Эктон. «Абсолютная власть абсолютно развращает. Все великие люди плохие». Обожествленный человек морально разрушается в процессе поклонения. Те, кто с преклонением повинуются ему и подражают ему, самим своим обожанием делают неизбежным, что они будут повиноваться и подражать совершенно плохому, развращенному человеку.
В тех случаях, когда обожаемого человека уже нет в живых, поклонение не может испортить его объект. Но даже лучшие человеческие личности имеют свои недостатки и ограничения; и к ним, если они окажутся мертвыми, следует добавить недостатки и ограниченность их биографов. Таким образом, по мнению его весьма неадекватных биографов, Иисус из Назарета никогда не интересовался философией, искусством, музыкой или наукой и почти полностью игнорировал проблемы политики, экономики и сексуальных отношений. О нем также записано, что он сжег смоковницу за то, что она не приносила плодов в несезонное время, что он бичевал лавочников на территории храма и заставил утопить стадо свиней. Скрупулезная преданность Иисусу и подражание ему слишком часто приводили к роковой склонности искренних христиан презирать художественное творчество и философскую мысль; пренебрежительно относиться к пытливому уму, уклоняться от всех долгосрочных, масштабных проблем политики и экономики и считать себя вправе проявлять гнев, или, как они, несомненно, предпочли бы его называть, «праведное негодование».
Во многих случаях преданность направлена не на живую человеческую личность и не на человека, который жил в прошлом, а на вечного, всеведущего, всемогущего Бога, который рассматривается как личность. Даже в этом случае бхакти-марга склонна приводить к неудовлетворительным результатам. Теологи изо всех сил настаивают на том, что личностный Бог есть абсолютно совершенная личность; но, несмотря на все их предосторожности, поклонники Божества склонны думать о нем как о единственном типе личности, о котором они имеют непосредственное знание, то есть о человеческом индивидууме. Естественная тенденция воспринимать личностного Бога как существо, подобное человеческой личности, особенно распространена среди христиан, воспитанных на Ветхом Завете. Бог является личностью до такой степени, что он почти недочеловек. Слишком часто верующий чувствовал себя вправе дать волю своим худшим страстям, думая о том, что, поступая таким образом, он основывает свое поведение на поведении Бога, который чувствует ревность и ненависть, не может контролировать свою ярость и вообще ведет себя как особенно свирепый восточный тиран. Частота, с которой люди отождествляют побуждение своих собственных страстей с голосом слишком личностного Бога, поистине ужасает. История тех сект, которые верили, что отдельные люди могут основывать свое поведение на сиюминутном руководстве личного божества, представляет собой весьма удручающее чтение. От Томаса Шуккера, швейцарского анабаптиста, которому божественно велели отрубить голову своему брату и который действительно сделал это на глазах у большой аудитории, включая его собственных отца и мать, до Смит-Пиготта, который верил, что он Бог, и который стал отцом от горничной двух незаконнорожденных детей, названных соответственно Властью и Славой, – длинная череда божественно оправданных чудаков, сумасшедших и преступников проходит через историю в Настоящее время. Вера в личностного Бога высвобождает огромное количество энергии, направленной на благие цели; но, вероятно, она высвобождает равное количество энергии, направленной на глупые, безумные или откровенно злые цели. Это также привело к той огромной переоценке индивидуального эго, которая так характерна для западной массовой философии. Все великие религии учили необходимости трансцендирования личности; но христиане особенно затруднили для себя осуществление этого учения. Они сопровождают предписание о том, что люди должны потерять свою душу, чтобы спасти себе, утверждением, что Сам Бог является личностью и что личные ценности являются наивысшими, которые мы можем знать.
Личностное божество имеет тенденцию рассматриваться как совершенно трансцендентное, как кто-то внешний, отличный от воспринимающего и отличный от него. В разные периоды истории христианского мира мыслители с особым акцентом настаивали на несоизмеримой инаковости Бога. Августин, Кальвин, Кьеркегор и, в наши дни, Барт решительно и подробно останавливались на этой теме. Учение о полной трансцендентности и инаковости Бога, вероятно, неверно, и его последствия для жизни тех, кто верил в него, всегда были крайне нежелательными. Считается, что Бог, будучи совершенно иным, способен на что угодно – даже (по выражению Кьеркегора) на самые чудовищные «телеологические приостановки морали». Далее, вера в инаковость Бога влечет за собой веру в то, что только благодать действенна для спасения и что труды и систематическое взращивание внутренней жизни бесполезны. Нет ничего случайного в том, что первыми и самыми безжалостными капиталистами были люди, воспитанные в традициях кальвинизма. Полагая, что добрые дела и внутренняя жизнь не имеют вечного смысла, они отказались от благотворительности и самовоспитания и обратили все свое внимание на то, чтобы преуспеть в мире. Заимствовав из Ветхого Завета отвратительное учение о том, что добродетель заслуживает материального вознаграждения, они сумели накопить богатство и угнетать бедных с совершенно чистой совестью; они были убеждены, что их богатство было признаком Божьего благоволения, а бедность другого человека – его моральной распущенности.
Можно было бы умножить такие примеры катастрофических практических последствий неправильных метафизических убеждений. «Все, чем мы являемся, – пишет автор Дхаммапады, – является результатом того, что мы думали». Так, ацтеки верили, что солнце – это живой человек, которому в пищу требуется кровь человеческих жертв. Если бы кровь не поступала в достаточном количестве, Солнце умерло бы, и вся жизнь на Земле прекратила бы свое существование. Поэтому ацтеки должны были посвятить большую часть своей энергии войне, чтобы иметь достаточно пленных, чтобы удовлетворить аппетит солнца.
Другой случай. В подвале Лондонского музея висит широкоформатный лист, описывающий судебный процесс в конце 1830-х годов над двумя мужчинами, обвиненными в гомосексуализме. Осуждая их, судья указал, что своим преступлением эти двое мужчин подвергают серьезную опасность свою страну. Город Содом был разрушен из-за содомии. Были все основания предполагать, что если бы гомосексуализму было позволено процветать, Лондон постигла бы та же участь. Из этого следовало, что оба преступника вполне заслуживали своей смерти. В связи с этим было приказано повесить их на эшафоте – отличном от того, на котором были казнены другие преступники, чтобы они каким-либо образом не загрязнили каким-либо образом относительно невинных убийц, чеканщиков монет и взломщиков домов, осужденных на том же суде присяжных.
Еще один пример. Гитлеровская теология утверждает, что существует нордическая раса, по своей сути превосходящая все остальные. Поэтому правильно, что нордики должны организоваться для завоевания и сделать все возможное для истребления людей, подобных евреям, которые принадлежат к низшим расам.
Стоит отметить, что во всех этих случаях господствующее божество было личностным. Для ацтеков солнце было человеком, способным испытывать жажду крови. Бог, который, как опасались, уничтожит Лондон из-за сексуальной эксцентричности его обитателей-мужчин, был слишком личностным Богом Ветхого Завета. Гитлеровский Бог – это обновленная версия кайзеровского «старого немецкого Бога» – божественной личности, глубоко озабоченной судьбой империи Бисмарка и готовой сражаться на стороне ее армий, как Афина сражалась на стороне греков. Теологические убеждения, ведущие к нежелательному поведению, не обязательно должны быть связаны с догматом о личности Бога. Но с исторической точки зрения наиболее эксцентричные теологические ошибки очень часто были связаны с верой в личность Бога. Это вполне естественно. У человека есть страсти и капризы; и поэтому естественно, что он совершает странные поступки – кричит о сердцах жертвоприношений, требует преследования евреев, угрожает уничтожением целых городов из-за того, что некоторые из их жителей оказались гомосексуалистами.
Опасности бхакти-марги очевидны, но, к сожалению, тот факт, что ее результаты часто пагубны, нисколько не уменьшает ее привлекательности для людей определенного психологического типа. Многие люди получают слишком большое удовольствие от самого процесса бхакти-марги, чтобы обращать внимание на его влияние на них самих и на общество в целом. История показывает, что там, где эмоциональный метод однажды пустил корни, он имеет тенденцию оставаться во владении полем. Я уже упоминал о реформации Бхагаваты, которая так глубоко изменила природу индийской религии в средние века. По сей день бкакти-марга сохраняет ту популярность, которую она завоевала между двенадцатым и пятнадцатым веками. Японский буддизм, как помнят читатели «Повести о Гэндзи», во времена госпожи Мурасаки (в начале XI века) стал преимущественно религией личной преданности. «Индийский основатель буддизма, – цитирует профессор Геден, – был не более чем фигурой и именем» Религия Шакьямуни, сочетание карма-марги с джняна-маргой, была заменена бхакти-маргой, направленной на Амиду Будду. В тринадцатом веке в Японии было начато реформаторское движение, целью которого было восстановление Шакьямуни на высшем посту. Однако оно оказалось полным провалом». Путь преданности казался японцам более приятным, чем путь знания и долга.
В христианстве бхакти по отношению к личному существу всегда была самой популярной формой религиозной практики. Однако вплоть до Контрреформации пути познания («мистическому богословию», как его называют на христианском языке) отводилось почетное место рядом с путем благочестия. С середины XVI века путь познания стал пренебрегаться и даже осуждаться. Дон Джон Чепмен сообщает нам, что «Меркуриан, который был руководителем общества (Иисуса) с 1573 по 1580 год, запретил пользоваться произведениями Таулера, Рейсбрука, Сузона, Гарфиуса, святой Гертруды и святой Мехтильды». Контрреформаторы прилагали все усилия, чтобы повысить преданность молящегося личному божеству. Литературное содержание искусства барокко истерично, почти эпилептично в своей буйстве эмоциональности. Возникает даже необходимость обратиться к физиологии как к вспомогательному средству для ощущений. Экстазы святых художники XVII века изображают откровенно сексуальными: драпировка XVII века извивается, как требуха. В двусмысленном образе Маргарет Мэри Алакок благочестие семнадцатого века разглядывает кровоточащее и трепещущее сердце. От этой оргии эмоциональности и сенсационности католическое христианство, кажется, так и не оправилось полностью.
Значение бхакти в отношении к космологической вере обсуждается в следующей главе. В этой мы говорим только о её психологических и социальных аспектах. Её результаты, как мы уже видели, в целом хороши до определенного момента, но плохи за его пределами. Тем не менее, бхакти настолько приятна, особенно для людей с висцеротоническими привычками, что она обречена на выживание. В наши дни большинство европейцев считают интеллектуально невозможным проявлять преданность сверхъестественным личностям, которые были объектами поклонения в период Контрреформации. Но желание поклоняться сохраняется, процесс поклонения все еще сохраняет свою привлекательность. Массы продолжают идти по пути преданности; но объектами этой бхакти уже не являются святые и личностный Бог; они являются персонифицированной нацией или классом и обожествленным Вождем. Перемены полностью к худшему.
Понятно, что, учитывая существование висцеротоничного и соматотонического типов, религиозные практики эмоционального и физиологического характера всегда будут пользоваться популярностью. Физиологические практики могут приспосабливаться практически к любому типу убеждений. Эмоциональный метод, с другой стороны, неизбежно навязывает тем, кто его практикует, персоналистическую теологию. Тех, кто наслаждается бхакти, никогда не удастся убедить отказаться от своих приятных практик и веры, связанной с ними. Что же делать в этих условиях рациональному идеалисту? Насколько я вижу, у него есть две основные задачи. Он должен делать все возможное, чтобы рекламировать тот факт, что физиологическое и эмоциональное не являются единственными методами религиозного самовоспитания, и особенно то, что существует альтернатива бхакти и почти наверняка ложным верованиям, с которыми бхакти всегда ассоциируется. Из-за пренебрежительного отношения в течение последних столетий к мистической теологии, или к пути знания, многие религиозно настроенные европейцы даже не подозревают о существовании альтернативы бхакти. Необходимо провозгласить существование этой альтернативы и изложить ее практическое применение и космологические последствия. Вторая задача, стоящая перед рациональным идеалистом, труднее первой. Признавая неизбежным существование большого числа практикующих бхакти-маргу, он должен будет сделать все, что в его силах, чтобы направить этот неудержимый поток бхакти в русло, в котором он причинит наименьшее зло. Например, очевидно, что бхакти, направленная на обожествленных лидеров и персонифицированных наций, классов или партий, должна приводить ко злу не только для общества, но в конечном счете (каковы бы ни были непосредственные благие последствия в отношении второстепенных добродетелей) и для отдельного человека. Повторять этот очевидный факт время от времени – это, пожалуй, самая утомительная, но и самая необходимая из тех задач, которые должен выполнить рациональный идеалист. По отношению к трансцендентальным религиям его позиция должна быть дискриминационно критической. Он всегда должен помнить и напоминать миру, что всякий раз, когда о Боге думают, по выражению Аристотеля, как о главнокомандующем, а не как о порядке в армии – как о трансцендентной личности, а не как об имманентном и в то же время трансцендентном принципе интеграции – всегда возникают гонения. Чрезвычайно знаменательным фактом является то, что до прихода магометан в Индии практически не было гонений. Китайский паломник Хиуэнь Цян, посетивший Индию в первой половине VII века и оставивший обстоятельный отчет о своем четырнадцатилетнем пребывании в стране, ясно дает понять, что индуисты и буддисты жили бок о бок без какого-либо проявления насилия. Каждая сторона пыталась обратить в свою веру другую; но в качестве метода использовались методы убеждения и аргументации, а не силы. Ни индуизм, ни буддизм не опозорены ничем, относящимся к инквизиции; ни один из них никогда не был виновен в таких беззакониях, как крестовый поход альбигойцев, или в таких преступных беззакониях, как религиозные войны XVI и XVII веков. Мусульмане, вторгшиеся в Индию, принесли с собой идею о Боге, который был не порядком армии бытия, а ее полководцем. Бхакти по отношению к этой деспотичной персоне ассоциировался с массовым убийством буддистов и индуистов. Точно так же бхакти по отношению к личностному Богу христианства на протяжении всей истории этой религии ассоциировалась с массовым истреблением язычников и розничными (выборочными) пытками и убийствами еретиков. Дело рационального идеалиста – постоянно твердить об этом важнейшем факте. Таким образом, возможно, он сможет смягчить злые наклонности, которые, как показывает история, присущи пути преданности и связанной с этим вере в личностное божество.
Необходимо было довольно подробно остановиться на вопросе об эмоциональном методе религиозного самовоспитания по той простой причине, что этот метод имел и имеет очень большое историческое значение. Третьему методу религиозного самовоспитания, методу медитации, я также должен посвятить много места. Он важен не только исторически из-за своего влияния на дела людей, но и метафизически, поскольку проливает свет на природу конечной реальности. О его метафизическом значении я расскажу в следующей главе. В этой меня интересуют главным образом социальные и психологические результаты методов.
(Для получения дополнительной информации по этому вопросу см. A. Tillyard, Religious Exercises; Беде Фрост, Искусство умственной молитвы и анонимная книга Концентрация и медитация, опубликованная Буддийской ложей в Лондоне. Все они содержат библиографию.)
Метод медитации часто используется в сочетании с эмоциональными и физиологическими методами. Однако в чистом виде она, по-видимому, совершенно независима ни от того, ни от другого. Медитацию могут практиковать те, кто не является ни крайним аскетом, ни хатха-йогом, а также теми, кто не верит в личностного Бога. В самом деле, можно даже утверждать, что для тех, кто верит в личностного Бога, невозможно когда-либо адекватно практиковать медитацию или испытывать подлинный мистический опыт. Об этом я скажу позже. Между тем, мы должны заняться практическими аспектами этого предмета. С гуманистической точки зрения, в чем именно заключается смысл и цель медитации? Следующие слова из очень ценного эссе профессора Ирвинга Бэббита о Будде и Западе дают ответ. «Мы приходим здесь к тому, что для Будды является фундаментальным в религии. Многим вещам, которые другие религии считали неотъемлемыми – например, молитве и вере в личное божество, он отводит второстепенное место или даже вообще не отводит места; но без акта памятования или духовной концентрации, он считает, что религиозная жизнь вообще не может существовать». Говоря о буддийской любви и сострадании, профессор Бэббит замечает, что они, как и нирвана, могут быть поняты только в связи с особой формой деятельности, которая проявляется в медитации. Буддийская любовь не возникает спонтанно от плотского человека, но, подобно христианскому милосердию, является сверхъестественной добродетелью par excellence (по преимуществу). Нынешняя путаница в этом вопросе является, пожалуй, самым поразительным результатом сентиментализма XVIII века и эмоционального романтизма XIX века, который её продлил. Эту путаницу можно определить психологически как тенденцию заменять сверхрациональную концентрацию воли субрациональным расширением чувства. Таким образом, функция медитации состоит в том, чтобы помочь человеку проявить особое качество воли. («Медитация, – говорит Сан-Педро-де-Алькантара, – есть не что иное, как беседа, обращенная интеллектом к воле».) Это особое качество воли, свойственное человеку, должно рассматриваться как факт наблюдения и опыта. Как объяснить этот факт? Христианин, как указывает Бэббит, объясняет это в терминах божественной благодати, как нечто переданное из некоего сверхъестественного источника, существующего вне индивидуума. Буддист утверждает, что «Я есть повелитель Я» (self is the lord of self) и рассматривает сверхрациональную волю как нечто скрытое в индивидуальной психике, как потенцию, которую любой человек, если он этого хочет и умеет это делать, может реализовать либо в своем нынешнем существовании, либо (что более вероятно, поскольку путь к просветлению долог и крут) в какой-то будущей жизни. Таким образом, мы видим, что с гуманистической точки зрения медитация является особенно эффективным методом самовоспитания.
Обряды и церемонии в основном являются общественной деятельностью. (Человек, желающий проводить обряды в уединении, обычно является жертвой невроза навязчивых состояний, который вынуждает его, как и доктора Джонсона, жить своей жизнью под аккомпанемент сложных жестов и формул.) Они обеспечивают, среди прочего, механизм, с помощью которого люди, имеющие общую эмоциональную озабоченность, могут возродить чувство солидарности. Ритуал – это своего рода эмоциональный цемент, который может придать сплоченность огромным массам людей.
Физиологическая религия может быть как одиночной, так и социальной. Таким образом, значительное количество людей может принять участие в религиозном танце; но там, где обучение осуществляется посредством аскетических практик или приобретения сознательного контроля над доселе бессознательными физическими процессами, оно по своей природе должно быть уединенным.
Точно так же эмоциональная религия может быть как уединенной, так и социальной. Попытка установить эмоциональную связь с божественной личностью может быть предпринята как в одиночку, так и в компании других людей. В последнем случае некоторая форма ритуала часто служит как бы каналом, по которому общая эмоция молящихся может течь к своему объекту
Медитация обычно практикуется в уединении; но есть еще такое понятие, как групповая медитация. Условия для успешной групповой медитации следующие. Во-первых, группа не должна превышать определенного размера, иначе крайне маловероятно, что ее члены достигнут той интуиции солидарности друг с другом и с чем-то большим, чем они сами, в достижение которой и состоит цель групповой медитации. Во-вторых, индивидуумы, составляющие группу, должны быть тренированы в искусстве сосредоточенности (recollection) и иметь некоторый опыт его хороших результатов. Группа, в которую принимаются дети или в которую входят взрослые, которые, какими бы благими намерениями они ни руководствовались, не знают, как практиковать сосредоточенность и какова его ценность при практике, практически наверняка ничего не достигнет. Пренебрегая изучением психологии своей религии, квакеры часто совершали ошибку, пытаясь проводить групповую медитацию на собраниях громоздкого размера, беспокоясь о присутствии суетливых детей и неподготовленных взрослых. Такие встречи почти всегда заканчиваются неудачей. Однако не все квакерские собрания терпят неудачу. Там, где условия благоприятны, цель групповой медитации все еще достигается, как это было в первые дни квакерства. Групповая медитация известна среди буддистов Хинаяны на Цейлоне и буддистов Махаяны в Тибете. В Японии дзен-монахи практикуют сосредоточенность все вместе, каждый на своем отведенном месте в монастырском граде для медитации. Групповая медитация также практикуется некоторыми мусульманскими дервишами в Малой Азии – или, по крайней мере, практиковалась ими, пока Кемаль Ататюрк не счел нужным несколько лет назад повесить их всех.
В этом контексте стоит расширить утверждение, сделанное в одной из предыдущих глав, о том, что все диктаторы и вообще все политически настроенные реформаторы глубоко недоверчивы к мистикам. Причину этого искать не нужно далеко. «Религия, – по словам профессора Уайтхеда, – представляет мир как область согласованных ценностей, взаимно усиливающих или взаимно разрушающих друг друга. В своем одиночестве дух задается вопросом: в чем, на пути ценностей, достижения жизни? И он не может найти ответа, пока не объединит свои индивидуальные требования с требованиями объективной вселенной. Религия – это верность надмирной вселенной. Выход в широкий вселенский мир делает человека менее привязанным к малому миру непосредственного окружения. В определённом смысле «универсальность (вселенскость) есть разрыв связи с непосредственным окружением». Но оторванность от непосредственного окружения – это именно то, чего политик, особенно диктаторский политик, мыслящий категориями класса и нации, не может вынести. Все диктаторы, независимо от цвета их кожи, нападали на религию. Все диктаторы, независимо от цвета кожи, нападали на религию. Там, где диктатура носит революционный характер, эта враждебность к религии отчасти объясняется тем фактом, что Церковь, как политический институт, обычно выступает на стороне правящих кругов. Но даже там, где, как в Германии, диктатура поддерживается правящими кругами, враждебность к религии едва ли менее сильна, чем в странах, где диктатура носит революционный характер. В Италии, правда, Муссолини примирился с Церковью, но сделал это на своих собственных условиях. Церковь получила несколько квадратных миль независимой территории; но Муссолини получил взамен влияние церкви на умы итальянцев. Таким образом, Италия является лишь кажущимся исключением из правил. Любая религия – будь то теистическая, пантеистическая или, подобно буддизму, атеистическая, которая учит людей быть непривязанными к «вещам этого мира» и которая учит их верности интегрирующему принципу Вселенной, является анафемой для диктатора, который требует от своих подданных сильной привязанности в форме неистового национализма и лояльности, обращенной исключительно к нему и государству, главой которого он является. Диктатор и вообще политик не могут признать за личностью право на универсальность и уединение. Он требует, чтобы все люди были страстно общительными и местечковыми. Отсюда преследование Гитлером христиан, как протестантов, так и католиков; отсюда и антибожьи кампании России; отсюда ликвидация мистических сект дервишей не только Кемалем, но и Ибн Саудом; отсюда макиавеллиевское использование Муссолини религии в качестве инструмента правления, отсюда его политика заставлять Бога играть вторую скрипку после кесаря, отсюда его забота о том, чтобы молодежь учили не монотеистической мировой лояльности, а только верности местным идолам, нации, партии и самому себе.
(В Японии правящие классы использовали технику медитации для тренировки воли на службе милитаризму. Курсанты военно-морского флота проходили и, возможно, до сих пор проходят курс дзенской тренировки ума. Как и все другие инструменты, этот метод может быть неправильно использован теми, кто хочет это сделать.)