Individual work for reform

Индивидуальная работа для реформы

Мы убедились, что единственными эффективными методами проведения широкомасштабных социальных реформ являются ненасильственные методы. Насилие порождает только результаты насилия, и поэтому попытка навязать реформы насильственными методами обречена на провал. Единственными случаями, в которых насильственные методы оказываются успешными, являются те, в которых первоначальное насилие быстро сменяется компенсационными актами справедливости, гуманности, сочувственного понимания и тому подобным. А раз так, то простой здравый смысл требует, чтобы мы начали с ненасилия и не рисковали затормозить весь процесс реформ, используя насилие, даже в качестве первоначальной меры.
Ненасильственные методы реформ могут быть успешными только в том случае, если большинство населения либо активно поддерживает данную реформу, либо, по крайней мере, не готово активно противостоять ей. Там, где большинство не поддерживает реформу или пассивно нейтрально относится к ней, насильственные попытки навязать ее обязательно приведут к провалу.
В обществах, управляемых наследственными монархами, иногда случалось, что исключительно просвещенный король пытался провести реформы, которые, хотя и были желательны по своей сути, не оказывались желанными для массы его народа. История Эхнатона является тому примером. Такие усилия по проведению реформ, предпринимаемые правителями, зашедшими слишком далеко, чтобы быть понятыми их подданным, скорее всего, потерпят частичный или полный провал.
В странах, где правители избираются всенародным голосованием, нет никакой вероятности того, что поразительно новые и неприемлемые реформы будут инициированы центральной властью. В таких странах движение за реформы всегда должно начинаться на периферии и двигаться к центру. Частные лица, в одиночку или в группах, должны сформулировать идею реформы и популяризировать ее в массах. Когда она станет достаточно популярной, её можно будет инкорпорировать в законодательство сообщества.
В современном мире, как мы уже видели, главным препятствием на пути всех желаемых перемен является война. Таким образом, кардинальной, необходимой реформой является реформа нынешней политики национальных общин по отношению друг к другу. В настоящее время все государства ведут свою внешнюю политику на милитаристских началах. Некоторые из них более явно, более шумно и вульгарно милитаристские, чем другие; но все, даже те, которые называют себя демократическими и миролюбивыми, последовательно действуют по принципам милитаризма. Едва ли можно представить, чтобы какая-либо желательная реформа в этом направлении была инициирована теми, кто сейчас находится у политической власти. Поэтому движение реформ должно исходить от частных лиц. Дело этих частных лиц состоит в том, чтобы убедить большинство своих собратьев в том, что политика пацифизма предпочтительнее политики милитаризма. Когда и только когда они увенчаются успехом, станет возможным изменить ту милитаристскую национальную политику, которая делает начало новой войны почти неизбежным и которая, тем самым, задерживает весь процесс желаемых перемен.
Могут возразить, что большинство мужчин и женщин во всем мире страстно желают мира и что поэтому нет нужды частным лицам вести пропаганду в пользу мира. В ответ на это я могу процитировать весьма знаменательную фразу из "Подражания" (Фома Кемпийский, "О подражании Христу"): «Все люди желают мира, но очень немногие желают того, что ведет к миру». Правда, конечно, в том, что никто никогда не может получить что-то просто так. Избиратели в каждой стране желают мира. Но вряд ли кто-то из них готов заплатить цену мира. В современном мире «тем, что способствует миру», является разоружение, при необходимости одностороннее; отказ от исключительных империй; отказ от политики экономического национализма; решимость при любых обстоятельствах использовать методы ненасилия; систематическое обучение таким методам. Сколько из так называемых миролюбивцев всего мира любят эти непременные условия мира? На самом деле мало. Дело частных лиц состоит в том, чтобы убедить своих собратьев в том, что то, что способствует миру, полезно не только как средство для достижения определенных политических целей, но и ценно как метод обучения индивидуумов высшему искусству непривязанности.
Отдельные лица могут работать как в одиночку, так и в компании с другими единомышленниками. Работа одинокого индивидуума в основном предшествует работе индивидуумов, состоящих в сообществе. Одинокий индивидуум может взять на себя одну или обе из двух важных задач: задачу интеллектуального прояснения; задача распространения. Он может быть теоретиком, отсеивателем идей, строителем систем; Или он может быть пропагандистом своих или чужих идей. Грубо говоря, он может быть как писателем, так и оратором. Обе эти задачи полезны и даже необходимы, но обе, повторяю, являются предварительными к более большой и трудной задаче, которую должны выполнить индивидуумы в сообществе. Их задача состоит в том, чтобы действовать в соответствии с идеями одинокого писателя или оратора, применять на практике то, что было всего лишь теорией, строить здесь и сейчас небольшие рабочие модели лучшего общества, воображаемого пророками; воспитывать себя здесь и сейчас на образцах тех идеальных личностей, которые описывали основатели религий. Успех в таком предприятии ценен вдвойне. Если успех будет широким, то существующий социальный и экономический порядок претерпит заметные изменения к лучшему. В то же время демонстрация того, что новые теории могут привести к желаемым результатам на практике, будет действовать как наилучшая возможная форма пропаганды в их интересах. Большинство людей находят пример более убедительным, чем аргумент. Тот факт, что теория действительно работает, является лучшим показателем ее обоснованности, чем любое количество остроумной диалектики.
Почти в каждый период и почти в каждой стране частные лица объединялись с целью инициировать желаемые перемены и вырабатывать для себя образ жизни, превосходящий образ жизни их современников. В деле сохранения и развития цивилизации эти группы преданных своему делу людей сыграли очень важную роль и, я думаю, им суждено сыграть не менее важную роль в будущем. Давайте кратко рассмотрим уроки, которые можно извлечь из их истории.
Первое условие успеха состоит в том, чтобы все члены таких ассоциаций придерживались одной и той же жизненной философии и были искренне настроены в полной мере участвовать в работе, ради выполнения которой была основана ассоциация. Это условие выполнялось много раз и в течение значительных промежутков времени в истории христианского и буддийского монашества. Она не была выполнена в отношении многих политических и религиозных общин, основанных в Америке в XIX веке. Эксперимент «Новой гармонии», например, был обречен на провал, потому что основатель сообщества Роберт Оуэн не предпринял никаких попыток исключить неподходящих сотрудников. Новая Гармония была заселена людьми с самыми разными взглядами, большая часть из которых были неудачниками, чудаками или мошенниками. Следовательно, ее жизнь была короткой и убогой, а завершение – бесславным. Джон Хамфри Нойес, с другой стороны, всегда был осторожен, принимая в свои ряды только тех, кто успешно прошел длительный испытательный срок. Это было одной из причин, почему община Онейда процветала, как в материальном, так и в духовном отношении.
Следующим важным моментом является то, что такие ассоциации должны быть основаны для достижения благородных целей и во имя высокого идеала. Тот факт, что община требует значительных жертв от своих членов, налагает строгую дисциплину и требует неустанных усилий, не является недостатком. Напротив, если мужчины и женщины чувствуют, что цель стоит того, чтобы ее достичь, они с радостью идут на жертвы. Траппистский устав привлек наибольшее число последователей в то время, когда при Доме Августине де Лестрейндже (умер в 1827 году, в это время орден насчитывал 700 человек) его соблюдение стало беспрецедентно строгим. Для тех, кто принимал христианскую космологию, вполне логичной была практика аскезы, навязанной траппистским правилом. Для тех, у кого иное представление о высшей реальности, это не имело бы никакого смысла. Ла Трапп приведен здесь не в качестве примера для подражания, а просто для того, чтобы показать, что даже ненужные и чрезмерные трудности можно с радостью принять ради Бога. И не только ради Бога. В современном мире каждое политическое дело, от коммунизма до нацизма, привлекало свою армию приверженцев – мужчин и женщин, которые были готовы смириться с нищетой и неудобствами, непрерывным трудом и риском тюремного заключения, а иногда и смерти. Те, кто убежден, что их дело правое, не боятся страданий и не избегают их; даже приветствуют.
Во всем мире и во все времена ассоциации преданных своему делу людей демонстрировали одну общую черту: собственность была общей, и все ее члены давали обет личной бедности. В некоторых общинах, индуистских, буддийских и христианских, существует обычай просить милостыню. Другие предпочли заниматься ремеслом, чтобы заработать себе на жизнь. Ассоциации посвященных (devoted) личностей вызывают внимание и восхищение; и там, где они преданы религии этой местности, восхищение окрашено суеверным благоговением. Люди выражают свои чувства восхищения и благоговения, даря имущество и деньги. Большинство религиозных общин начинали с бедности и заканчивали большими пожертвованиями. Великое богатство несовместимо с непривязанностью, и это верно не только для отдельных людей, но и для сообществ (хотя процесс разложения идет медленнее). Ничто так не подводит, как успех. Преуспевающие религиозные ордена всегда были склонны к самоуспокоенности, увязая в трясине своих дарований. Однако, к счастью, всегда находились искатели приключений, готовые и способные начать все сначала с большим энтузиазмом и небольшими деньгами. Со временем они тоже добиваются успеха, и движение за реформы должно начаться сначала.
Все эффективные сообщества основаны на принципе неограниченной обязанности (unlimited liability). В небольших группах, состоящих из членов, лично знакомых друг с другом, неограниченная обязанность обеспечивает всестороннее воспитание ответственности, лояльности и внимания. На принципе неограниченной обязанности Райффайзен построил свою систему кооперативного сельскохозяйственного банка, которая успешно работала даже среди столь неграмотного, отчаянно бедствующего населения, как в бесплодном районе Вестервальд в Пруссии в конце сороковых годов прошлого века.
Если обобщить в паре предложений, то экономические условия эффективной жизни в сообществе выглядят следующим образом. Группы должны принять принцип неограниченной обязанности. Отдельные члены должны не владеть ничем и владеть всем – ничем как отдельные лица, всем как совладельцы общинного имущества и доходов, получаемых общинным путем. Собственность и доходы не должны быть ни настолько велики, чтобы стать самоцелью, ни настолько малы, чтобы вся энергия общины была направлена на обеспечение завтрашнего обеда.
Теперь мы подходим к проблеме дисциплины. История показывает, что ассоциации преданных индивидуумов могут выжить в дисциплинарных системах, столь радикально отличающихся друг от друга, как Общество Иисуса (орден иезуитов) и Общество Друзей (официальное название квакеров). Лойола (основатель ордена иезуитов) был солдатом, и орден, который он основал, был организован по военным принципам. Его знаменитое письмо о повиновении написано в духе того, что можно назвать высшим милитаризмом. Настоятель ордена облечен не только полномочиями главнокомандующего во время войны; он также должен рассматриваться нижестоящими как тот, кто стоит на месте Бога, и ему следует повиноваться как таковому, независимо от его личных качеств как человеческого существа. "Их дело не спрашивать почему; но сделать и умереть." (Theirs not to reason why; theirs but to do and die) Эта доктрина, столь дорогая обычному мирскому милитаристу, подтверждается Лойолой на теологическом языке Высшего Милитаризма. «Жертва интеллекта» — это третья и высшая степень послушания, особенно угодная Богу. Низший должен не только подчинять свою волю воле вышестоящего; он также должен подчинять свой ум и суждение, должен думать так же, как вышестоящий (умом начальника, а не своим).
Между высшим милитаризмом Лойолы и полной демократичностью квакерского комитета, в котором резолюции даже не ставятся на голосование, а обсуждаются до тех пор, пока, наконец, не возникает общий «смысл собрания», лежит конституционная монархия бенедиктинского монашества. Григорий Великий (папа римский 590-604 г.) характеризовал бенедиктинский устав как «выдающийся своей благоразумностью». Он был прав. Благоразумие является выдающейся характеристикой почти каждой из семидесяти глав Святого Бенедикта. Время монаха разумно распределено между практической работой и благочестием, его (монаха) скромно одевают и сдержано кормят – не слишком хорошо, но и не слишком ущербно. Жизнь в монастыре аскетична, но сдержанна. Осмотрительность не менее заметна в главах, посвященных функциям аббата. Аббат является королем монастыря, и в конечном счете его власть абсолютна. Но прежде чем отдать приказ, он обязан, если речь идет о важном вопросе, посоветоваться со всем обществом и выслушать, что скажет даже самый скромный его член. В менее важных делах он должен совещаться с кабинетом старших монахов. Более того, его власть не является личной. Он царствует; но его царствование есть царство закона. Его монахи подчиняются Уставу и подчиняются ему только в той мере, в какой он представляет и применяет Устав.
Общины, управляемые на иезуитских принципах, общины, управляемые на бенедиктинских принципах, общины, управляемые на квакерских принципах, – все три типа, как показала история, способны к выживанию. Наш выбор между различными типами будет определяться отчасти характером задач, которые мы должны выполнять, но главным образом природой нашего представления о том, какими должны быть человеческие индивиды и общества. Некоторые задачи требуют технического и, следовательно, высокоцентрализованного руководства. Но даже в этих случаях техническая централизация в целом совместима, как мы видели, с самоуправлением в его осуществлении. Выбор Лойолой высшего милитаризма был продиктован отчасти его собственным военным опытом, отчасти тем, что в его время Церковь находилась в состоянии войны, как духовной, так и физической, с протестантизмом. Чтобы вести эту войну, нужна была армия. Лойола решил набрать и обучить эту армию. В наше время концепция сектантской войны уступила место концепции классовой борьбы. Отсюда по существу военная организация фашистской и коммунистической партий, органов в некоторых отношениях удивительно сходных с игнатианским орденом (иезуитов). Ни фашисты, ни коммунисты не признают действительным старый идеал непривязанного индивида. В свете своей жизненной философии они, несомненно, совершенно правы, организуя так, как они это делают. Но Лойола придерживался идеала непривязанности. В свете его философии он, несомненно, был неправ в своем стремлении к Высшему Милитаризму. Непривязанность бесполезна, если только это не непривязанность полностью ответственного человека. Труп не является злобным, амбициозным или похотливым; но это не значит, что он практикует непривязанность. Последователю иезуитов велено подражать поведению трупа. Он должен позволять своему начальнику двигать и направлять себя, как если бы он был трупом или тростью. Такое пассивное повиновение несовместимо с подлинной непривязанностью. Если мы верим в ценность непривязанности, то мы должны избежать высшего милитаризма и выработать такую систему организации, которая была бы не только эффективной, но и в самом широком смысле слова воспитательной. Конституционная монархия бенедиктинизма более поучительна, чем тоталитаризм Лойолы. Там, где члены общины уже достигли определенной степени ответственности, квакерская демократия, вероятно, лучше, чем бенедиктинство.
Во все времена и во всех местах общины создавались с целью дать возможность их членам жить в большей степени в соответствии с принятыми в данное время религиозными идеалами, чем это можно было бы сделать «в мире». Такие общины всегда посвящали значительную часть своего времени и энергии учебе, проведению церемониальных актов благочестия и, во всяком случае, в некоторых случаях, практике «духовных упражнений». Природа и цель «духовных упражнений» будут подробно обсуждаться в главе «Религиозные практики». Все, что здесь нужно сказать, это то, что лучшие духовные упражнения дают метод, с помощью которого воля может быть укреплена и направлена, а сознание возвышено и расширено. Бенедиктинский устав не предписывал систематического курса духовных упражнений. Упражнения Лойолы были чрезвычайно эффективны в укреплении и направлении воли, но имели тенденцию препятствовать подъему сознания на высший уровень мистического созерцания. Квакеры наткнулись на метод, который при правильном использовании не только укреплял волю, но и повышал сознание. К сожалению, часто случалось так, что метод не использовался должным образом. Отдельные христианские мистики, такие как святой Иоанн Креста и автор «Облака неведения», полностью понимали психологическую природу и духовную и образовательную ценность правильных духовных упражнений. Подобное понимание можно найти и на Востоке, где индуистские и буддийские общины систематически используют духовные упражнения как средство духовного проникновения в высшую реальность и с целью очищения, направления и укрепления воли.
Многие общины довольствовались тем, что искали спасения только для своих членов, и считали, что они сделали достаточно для «мира», молясь за него и показывая ему пример благочестия и целеустремленной жизни. Большинство индуистских и многие буддийские общины относятся к этому типу. В некоторых странах, однако, буддийские монахи считают своим долгом преподавание, и к монастырям прилагаются школы, как детские, так и взрослые. На Западе большинство христианских общин всегда рассматривали выполнение той или иной практической работы как неотъемлемую часть своих функций. Согласно бенедиктинскому уставу, монахи должны были проводить около трех часов на своих молитвах и около семи на работе. Клюни уделял больше времени преданности и меньше работе. Но цистерцианская реформа была возвращением к букве бенедиктинского устава. Много было написано о цивилизующем влиянии монастырей в их практическом, нерелигиозном качестве. Ранние бенедиктинцы возродили сельскохозяйственную жизнь после распада Римской империи – вновь колонизировали опустевшие земли, вновь внедрили промышленные технологии в местах, где они были почти утрачены. Семьсот лет спустя цистерцианцы стали свидетелями еще одного великого возрождения сельского хозяйства. Под их воздействием болота осушались и вспахивались; породы лошадей и крупного рогатого скота значительно улучшились. В Англии они посвятили себя особенно овцеводству и были ответственны за ту крупную торговлю шерстью, которая была одним из главных источников благосостояния Англии в средние века. На протяжении многих веков образование и распространение знаний через письменные книги находилось в основном в руках бенедиктинцев. Помощь бедным и медицинская помощь также предоставлялась монастырями, и в большинстве стран, почти до наших дней, не было сестер милосердия, кроме тех, которые прошли обучение в общине монахинь. В течение последних двух столетий большая часть нерелигиозной работы, выполняемой религиозными общинами, стала выполняться либо государством, либо светскими организациями в рамках обычного бизнеса. Однако до этого времени ни центральная власть, ни частный предприниматель не желали и не могли взять на себя эту работу. Мы можем рискнуть обобщить и сказать, что в каждый данный момент истории объединение преданных своему делу индивидуумов выполняет задачи, которые проницательные люди считают необходимыми, но которые никто другой не желает выполнять.
В свете этого краткого обзора характерных черт прошлых сообществ мы можем увидеть, какими должны быть будущие сообщества и что они должны делать. Мы видим, что они должны состоять из тщательно отобранных индивидуумов, объединенных общей верой и верностью общему идеалу. Мы считаем, что собственность и доходы должны быть общими, и что каждый член должен нести неограниченную ответственность за всех остальных членов. Мы видим, что дисциплинарные меры могут быть различного рода, но наиболее воспитательной формой организации является демократическая. Мы видим, что общинам желательно заниматься практической работой в дополнение к учебе, благочестию и духовным упражнениям, и что эта практическая работа должна быть такого рода, которую другие общественные учреждения, государственные или частные, либо не могут или не хотят выполнять.
Религиозные и философские верования и методы, с помощью которых можно тренировать волю и просвещать ум, будут рассмотрены в последующих главах. Здесь меня интересует вопрос о практической, обыденной работе.
Все мы желаем лучшего состояния общества. Но общество не может стать лучше, пока не будут выполнены две великие задачи. До тех пор, пока не будет прочно установлен мир и не будет коренным образом изменена преобладающая одержимость деньгами и властью, нет никакой надежды на какие-либо желательные перемены. Правительства не желают брать на себя эти задачи; действительно, во многих странах активно преследуют тех, кто даже высказывает мнение, что такие задачи стоят того, чтобы их выполнять. Частные лица не готовы брать на себя их обычным способом ведения бизнеса. Если эта работа вообще должна быть выполнена – а ясно, что если она не будет выполнена, состояние мира, скорее всего, будет постепенно ухудшаться, – то она должна быть выполнена ассоциациями преданных своему делу людей. Ухаживать за больными, помогать бедным, обучать бесплатно – все это по своей сути превосходные задачи. Но для объединений преданных своему делу людей выполнение таких задач в настоящее время является сверхзадачей и, в определенном смысле, анахронизмом. Было правильно, что они предпринимали их, когда никто другой не был готов к этому. Если они берутся за них сейчас, когда такие задачи выполняются очень эффективно другими органами, они тратят впустую энергию своей преданности. Они должны использовать эту энергию для того, чтобы сделать то, что никто другой не сделает, чтобы открыть новые горизонты, которые никто другой не откроет.
Функция индивида с благими намерениями, действующего в изоляции, состоит в том, чтобы формулировать или распространять теоретические истины. Функция индивидов с благими намерениями в обществе состоит в том, чтобы жить в соответствии с этими истинами, демонстрировать, что происходит, когда теория претворяется в жизнь, создавать маломасштабные рабочие модели лучшей формы общества, которые придумывает (к которым стремится) теоретик. Давайте подумаем о том, что пришлось бы делать ассоциациям индивидуумов, посвятивших себя задачам установления мира и создания новой формы экономической и социальной организации, в которой не было бы возможности проявиться нынешнему помешательству на деньгах и власти. Эти две задачи, конечно, тесно взаимосвязаны. И капитализм, и национализм являются плодами одержимости властью, успехом, положением. Экономическая конкуренция и социальное господство в своей основе являются милитаристскими. Внутри общества различные классы имеют свой частный империализм, так же как общество в целом имеет свой, по существу сходный, публичный империализм. И так далее. Любое объединение, которое попыталось бы создать действующую модель общества, не одержимого жаждой власти и успеха, в то же время создало бы действующую модель общества, живущего в мире и не имеющего причин для войны. Для удобства я отдельно остановлюсь на пацифистской и экономической деятельности нашего гипотетического объединения. В действительности, однако, эти два вида деятельности тесно связаны и дополняют друг друга.
«Все люди желают мира, но очень немногие желают того, что ведет к миру». То, что делает мир превыше всего остального, – это систематическая практика ненасилия во всех человеческих отношениях. Для полного и недавнего обсуждения этого вопроса читатель может обратиться к книге Ричарда Грегга «Сила ненасилия» и к работам Бартелеми де Лигта, в частности к «За насилие без насилия» и «La Paix Criatrice». В следующих абзацах я попытался дать краткое, но достаточно полное резюме аргументов в пользу ненасилия.
Неэффективность насилия обсуждалась в одной из предыдущих глав; но тема настолько важная, что я не извиняюсь за то, что повторяю суть того, что было сказано в этом месте.
Если на насилие отвечают насилием, результатом является физическая борьба. Итак, физическая борьба неизбежно вызывает в умах тех, кто прямо или косвенно в ней участвует, эмоции ненависти, страха, ярости и негодования. В пылу борьбы всякие угрызения совести отбрасываются на ветер, все привычки к снисходительности и гуманности, медленно и кропотливо формировавшиеся в течение поколений цивилизованной жизни, забываются. Ничто больше не имеет значения, кроме победы. И когда, наконец, победа приходит к той или иной стороне, этот конечный исход физической борьбы не имеет никакого отношения к правильному и неправильному положению дел; кроме того, в большинстве случаев это не обеспечивает какого-либо долгосрочного урегулирования спора.
Случаи, в которых победа в войне обеспечивает более или менее прочное урегулирование, можно классифицировать следующим образом: 1) Победа приводит к окончательному урегулированию, когда побежденные полностью или почти истреблены. Так случилось с краснокожими в Северной Америке и с протестантскими еретиками в Испании XVI века. То, что «кровь мучеников есть семя Церкви», верно только тогда, когда многим людям не выпадает мученическая смерть. Если число мучеников будет равно общему числу верующих (как это было в случае с японскими христианами в XVII веке), то ни одна церковь не будет проистекать из их крови, и спор между ортодоксами и еретиками (сторонами) будет разрешен раз и навсегда. Современные войны в основном ведутся между густонаселенными странами. В таких случаях истребление маловероятно. Поэтому одна война имеет тенденцию порождать другую. 2) Там, где боевые силы настолько малы, что масса соперничающего населения остается физически невредимой и психологически не измотанной конфликтом, победа той или иной армии может привести к окончательному урегулированию. В наши дни целые народы могут быть вовлечены в битвы за свою страну. Относительно безобидные войны, которые небольшие профессиональные армии вели в соответствии с тщательно разработанным сводом правил, ушли в прошлое. 3) Победа может привести к постоянному миру, в котором победители поселятся среди побежденных в качестве правящего меньшинства и со временем будут поглощены ими. Это не относится к современным войнам.
4) Наконец, за победой может последовать акт возмещения со стороны победителей. Возмещение ущерба обезоружит негодование побежденных и приведет к окончательному урегулированию. Именно такой политики придерживались англичане после англо-бурской войны. Такая политика по сути является применением принципов ненасилия. Чем дольше и ожесточеннее конфликт, тем труднее после победы совершить акт о возмещении ущерба. Кэмпбелл-Баннерману было относительно легко сразу после англо-бурской войны; для составителей Версальского договора великодушие было психологически практически невозможным. Ввиду этого очевидного факта здравый смысл требует, чтобы принципы ненасилия применялись не после войны, когда их применение чрезвычайно трудно, а до того, как разразился физический конфликт и вместо него. Ненасилие – это практическое следствие, которое вытекает из веры в фундаментальное единство всего сущего. Но, совершенно независимо от обоснованности его философской основы (о которой я расскажу в одной из следующих глав), ненасилие может доказать свою ценность прагматически, применяя действие. То, что это может работать в частной жизни, мы все имели возможность наблюдать и испытывать. Мы все видели, как гнев питается ответным гневом, но обезоруживается мягкостью и терпением. Мы все знаем, что значит быть пристыженными чьим-то великодушием до такого же великодушия; каково это значит, когда наши антипатии растворяются в акте заботы; что значит видеть, как наша холодность и суровость превращаются в заботу на примере бескорыстия другого человека. Применение насилия сопровождается гневом, ненавистью и страхом или ликующей злобой и сознательной жестокостью. Те, кто хочет использовать ненасилие, должны практиковать самообладание, должны учиться как моральному, так и физическому мужеству, должны противопоставлять гневу и злобе непоколебимую добрую волю и терпеливую решимость понимать и сочувствовать. Насилие делает людей хуже; ненасилие делает их лучше. В повседневных отношениях социальной жизни принципы ненасилия систематизированы – грубо, без сомнения, и несовершенно – в кодексе хороших манер. Предписания религии и морали представляют собой систематизацию тех же принципов в отношении личных отношений, более сложных и страстных, чем отношения в гостиной и на улице.
Люди исключительной моральной силы и даже обыкновенные люди, укрепленные сильным убеждением, снова и снова в ходе истории доказывали силу ненасилия для преодоления зла, для устранения гнева и ненависти. Жития каждой религии полны рассказов о таких подвигах, и подобные истории можно найти в записях современных миссионеров и колониальных администраторов, пассивных сопротивляющихся и сознательных отказников. Такие спорадические проявления ненасилия можно было бы считать исключительными и не имеющими исторического значения. Тем, кто выдвигает такое возражение, мы хотели бы указать, что в течение последних полутора столетий принципы ненасилия применялись все более систематически и с растущим осознанием их практической ценности для решения социальных и медицинских проблем, считавшихся до этого времени совершенно неразрешимыми. Только в XVIII и XIX веках стало осознаваться, что такие проблемы — проблема душевнобольных, проблема преступника, проблема «дикаря» — неразрешимы только потому, что насилие сделало их таковыми. Таким образом, жестокое обращение с душевнобольными приводило к тому, что их болезнь усугублялась и становилась неизлечимой. Только в 1792 году Пинель снял цепи с несчастных обитателей Сальпетртере. В 1815 году комитет Палаты общин исследовал состояние Вифлеемской больницы и нашел его ужасающим. Бедлам был местом грязи и убожества, с темницами, цепями и камерами пыток. Еще в 1840 году подавляющее большинство приютов в Западной Европе все еще были тюрьмами, и с их обитателями все еще обращались как с преступниками. К середине столетия были предприняты значительные усилия по проведению реформы, и с тех пор врачи стали все больше и больше полагаться в своем лечении на доброту и разумное сочувствие, все меньше и меньше на жесткость и принуждение. Для полного и очень яркого описания жизни в хорошо организованной современной больнице для душевнобольных можно порекомендовать Лечебницу (Asylum) У. Б. Сибрука. Сравните это свидетельство с описанием жизни в Сальпетртере до времен Пинеля или в неисправимом Бедламе. Разница заключается в различии между организованным насилием и организованным ненасилием.
История тюремной реформы в основном похожа на историю реформы психиатрических больниц. Когда Джон Говард начал свои исследования в середине 70-х годов XVIII века, единственными приличными тюрьмами в Европе были тюрьмы в Амстердаме. (Примечательно, что в Голландии было гораздо меньше преступности, чем в других странах.) Тюрьмы представляли собой дома пыток, в которых невинных деморализовали, а преступники становились еще более преступниками. Несмотря на Говарда, даже в Англии не было предпринято серьезных попыток реформировать эту чудовищную систему вплоть до XIX века. Благодаря трудам Элизабет Фрай и Общества тюремной дисциплины (еще один пример хорошей работы, которую могут выполнять ассоциации преданных своему делу людей), английский парламент был, наконец, вынужден принять два акта в 1823 и 1824 годах, в которых провозглашался принцип новой и лучшей системы. Нет нужды описывать дальнейший ход реформ. Достаточно сказать, что во всех демократических странах, по крайней мере, движение шло в направлении большей гуманности. Среди всех тех, чей голос имеет значение, существует общее согласие в том, что для исправления преступников или даже предотвращения их ухудшения, организованное насилие должно уступить место организованному и разумному ненасилию. Этому гуманитарному движению всегда противостояли те, кто говорит, что «преступников нельзя баловать». Мотивы такой оппозиции всегда оказываются при расследовании совершенно дискредитирующими. Людям нужны козлы отпущения, на которых они могли бы свалить свои собственные проступки и по сравнению с которыми они могут казаться себе вполне добродетельными; более того, они получают определенное удовольствие от мысли о страданиях других. Тем не менее, несмотря на скрытый садизм и открыто демонстрируемое самодовольство, гуманитарное движение неуклонно продвигается вперед. Только в диктаторских странах ему не дают ходу. Здесь отказались от идеи реформирования и возродили старое представление о карательных мерах. Это важный симптом того отхода от благотворительности, который характерен для многих современных видов деятельности.
Подобно психиатру и тюремщику, колониальный администратор и антрополог обнаружили, что организованное и разумное ненасилие – лучшая, наиболее практичная политика. В течение некоторого времени голландцы и англичане, как и римляне до них, знали, что разумно, где это возможно, «оставить туземцев в покое». В течение последних тридцати лет профессиональные антропологи покинули библиотеки, в которых их старшие коллеги собирали мозаики из рассказов путешественников и миссионерских сплетен, и фактически занялись жизнью с объектами своего изучения. Для того чтобы сделать это безопасно, они сочли необходимым применять принципы ненасилия с истинно толстовской тщательностью. В результате они завоевали дружбу своих «дикарей» и узнали об их образе мышления и чувств несравненно больше, чем когда-либо было обнаружено. В последние годы управление бельгийскими, голландскими, английскими и французскими колониями стало в целом более гуманным и в то же время более эффективным. Это двойное улучшение в основном связано с антропологами с их учением об интеллигентном и сочувственном ненасилии. Отвратительные методы, использованные при завоевании Абиссинии, к несчастью, являются симптомами нового, худшего духа, который сейчас царит за границей.
Вот и все, что касается силы ненасилия в отношениях индивидов с индивидами. Теперь мы должны рассмотреть массовые движения, в которых принципы ненасилия применяются к отношениям между большими группами или целыми народами и их правительствами. Прежде чем приводить примеры, будет уместно кратко рассмотреть вопрос, уже затронутый в предыдущей главе, а именно результаты, которые следуют за попытками провести по своей сути желательные социальные изменения насильственными методами. История, по-видимому, очень ясно показывает, что, когда революция сопровождается чем-то большим, чем очень небольшое насилие, она достигает не желаемых результатов, которых ожидали ее создатели, а некоторых или всех совершенно нежелательных результатов, которые вытекают из применения насилия. Во время Французской революции, например, передача власти третьему сословию осуществлялась регулярно избираемым Национальным собранием. Террор был плодом грязных ссор за власть между самими революционерами, и его результатом стало угасание республики и возвышение сначала Директории, а затем военной диктатуры Наполеона. При Наполеоне революционный пыл, находивший свое естественное выражение в актах насилия, легко трансформировался в военный пыл. Французский империализм привел к усилению националистических настроений во всей Европе, к почти повсеместному введению военного рабства, или воинской повинности, к систематизации экономического соперничества между национальными группами. Было бы интересно построить историческую "Ухронику" (Uchronia, утопическая хроника) (используя удачное словечко Ренувье), основанную на постулате о том, что Робеспьер и другие лидеры якобинцев были убежденными пацифистами. "Неевклидова" история, выводимая из этого первого принципа, была бы историей, как я подозреваю, не имеющей отношения ни к Наполеону, ни к Бисмарку, ни к британскому империализму и борьбе за Африку, ни к Мировой войне, ни к воинствующему коммунизму и фашизму, ни к Гитлеру и всеобщему перевооружению. Ниже приводится хронологический обзор совсем недавней истории, какой она могла бы быть, если бы Испанская республика придерживалась пацифистских взглядов. Далее следует ухронианское изложение совсем недавней истории, какой она могла бы быть, если бы Испанская республика была пацифистской. Хотя мы хорошо знаем, что пацифизм был так же невозможен для психологии рабочего класса Испании 1931 года, как и для психологии Соединенных Штатов в 1917 году, важно отметить, что если бы Испанская республика действительно была пацифистской в теории и на практике, нынешняя контрреволюция никогда бы не возникла. Пацифистская республика, конечно, немедленно освободила бы покоренных мавров и превратила бы их в друзей; это привело бы к отставке генералов старого режима и возвращению их армий к гражданской жизни. Она покончила бы со страхами церкви и крестьян, потребовав от коммунистов и анархо-синдикалистов отказа от насилия в период Народного фронта». (Из А как насчет Испании?, Джесси Уоллес Хьюган, доктор философии, Лига противников войны, Нью-Йорк.)
Возвращаясь от ухронических рассуждений к рассмотрению действительности, мы обнаруживаем, что в России первоначальной целью революционеров было создание общества, пользующегося максимально возможным самоуправлением во всех областях деятельности. К сожалению, правители страны упорно прибегают к насильственным методам, унаследованным от старого царского режима. С какими результатами? Россия сейчас представляет собой высокоцентрализованную военную и экономическую диктатуру. Ее правительство является олигархическим и использует методы тайной полиции, воинскую повинность, цензуру прессы, интенсивную пропаганду или bourrage de crane (зубрежка) для того, чтобы держать народ в беспрекословном повиновении.
В качестве контраста давайте теперь рассмотрим несколько примеров ненасильственной революции. Из них наиболее известны англоязычным читателям движения, организованные Ганди в Южной Африке, а затем в Индии. Южноафриканское движение можно охарактеризовать как полностью успешное. Дискриминационное законодательство в отношении индусов было отменено в 1914 году в результате ненасильственного сопротивления и отказа от сотрудничества со стороны индийского населения. В Индии было зафиксировано несколько важных успехов, и было показано, что очень большие группы мужчин и женщин могут быть обучены реагировать на самое жестокое обращение со смертью со спокойным мужеством и хладнокровием, которые глубоко впечатлили их преследователей, зрителей в непосредственной близости и, через прессу, общественное мнение всего мира. Задача эффективной подготовки очень большого числа людей в очень короткие сроки оказалась слишком сложной, и, вместо того, чтобы увидеть, как его движение перерастает в гражданскую войну (в которой англичане, будучи лучше вооруженными, неизбежно одержали бы полную победу), Ганди приостановил деятельность своей ненасильственной армии.
Среди других ненасильственных движений, увенчавшихся частичным или полным успехом, можно упомянуть следующие. С 1901 по 1905 год финны вели кампанию ненасильственного сопротивления русскому гнету; это было полностью успешно, и в 1905 году закон о воинской повинности финнов был отменен. Длительная кампания ненасильственного сопротивления и отказа от сотрудничества, проведенная венграми под руководством Дедка, увенчалась полным успехом в 1867 году. (Знаменательно, что имя Кошута, вождя жестокой венгерской революции 1848 года, было и остается гораздо более известным, чем имя Дедка. Кошут был амбициозным, властолюбивым милитаристом, который совершенно не смог освободить свою страну. Дедк отказался от политической власти и личных отличий, был непоколебимым пацифистом и, не проливая крови, заставил австрийское правительство восстановить венгерскую конституцию. Наше пристрастие к честолюбию и милитаризму настолько велико, что мы все помним Кошута, несмотря на полный провал его политики, в то время как мало кто из нас когда-либо слышал о Дедке, несмотря на то, что он был полностью успешен.) В Германии были успешно проведены две кампании ненасильственного сопротивления против Бисмарка: «Культуркампф» католиков и рабочая кампания после 1871 года за признание социал-демократической партии. Совсем недавно ненасильственное сопротивление и отказ от сотрудничества были успешно использованы в современном Египте против британского господства.
Особой формой отказа от сотрудничества является бойкот, который был успешно использован в ряде случаев. Например, он был использован персами, чтобы разрушить ненавистную табачную монополию. Китайцы применили его против британских товаров после расстрела студентов британскими войсками. Он также использовался в Индии последователями Ганди. Поразительный пример того, как даже угроза ненасильственного несотрудничества может предотвратить войну, был дан британским рабочим движением в 1920 году. Совет действия, образованный 9 августа того же года, предупредил правительство, что если оно будет упорствовать в своем плане послать английские войска в Польшу для нападения на русских, то будет объявлена всеобщая забастовка, рабочие откажутся перевозить боеприпасы или людей, а также будет объявлен полный бойкот войне. Столкнувшись с этим ультиматумом, правительство Ллойд Джорджа отказалось от своих планов развязать войну России. (Этот эпизод доказывает две вещи: во-первых, что если достаточное количество людей этого желает и обладает достаточной решимостью, они могут предотвратить вступление правительства своей страны в войну; во-вторых, что это условие выполняется только в редких и исключительных обстоятельствах. В большинстве случаев подавляющее большинство жителей страны, когда наступает подходящий момент, не желают препятствовать вступлению своего правительства в войну. Их сбивает с ног поток националистических настроений, который всегда высвобождается в момент кризиса и который умелое правительство умеет усиливать и направлять с помощью своих пропагандистских орудий. Мы еще раз видим, что механизм для прекращения войны налицо, но воли к использованию этого механизма вообще отсутствует. Создать и укрепить эту волю, сначала в себе, а затем и в других, — задача преданных людей, объединившихся с целью установления мира.
Я привел примеры использования ненасилия в отношениях отдельных людей с отдельными людьми и целых народов с правительствами. Настало время рассмотреть вопрос об использовании ненасилия в отношениях правительств с другими правительствами. Примеры ненасилия на правительственном уровне редко бывают очень героическими, а мотивы, которыми руководствуются заинтересованные стороны, редко бывают однозначными. Традиция политики – это совершенно бесчестная традиция. Мир санкционирует две системы морали – одну для частных лиц, другую для национальных и иных групп. Мужчины, которые в личной жизни неизменно честны, гуманны и внимательны, считают, что, когда они действуют как представители группы, они имеют право совершать поступки, которые они, как личности, считают крайне позорными. Нация, как мы видели, персонифицирована в нашем воображении как существо сверхчеловеческое по могуществу и славе, недочеловеческое по морали. Мы даже не ожидаем, что он будет вести себя иначе, чем самым дискредитирующим образом. Если это так, то мы не должны удивляться, если примеры подлинного ненасильственного поведения между правительствами редки, за исключением споров, затрагивающих вопросы настолько незначительные, что недочеловеки-спорящие стороны не считают нужным тратить время на борьбу. Как правило, они могут быть достаточно легко урегулированы с помощью существующего механизма примирения. Но там, где речь идет о более важных вопросах, национальному эгоизму предоставляется полная свобода, а механизм примирения либо не используется вовсе, либо применяется неохотно и с явной злой волей. В новейшей европейской истории можно найти лишь один пример полностью ненасильственного урегулирования крупного спора между двумя правительствами. В 1814 году Кильский договор предусматривал, что Норвегия должна быть передана королевству Швеция. Бернадот вторгся в страну; но через две недели, в течение которых не произошло ни одного серьезного конфликта, начались переговоры. Союз двух стран был согласован, и он был достигнут, как сказано в преамбуле к Акту о союзе, «не силой или оружием, а свободным убеждением». Девяносто лет спустя союз был расторгнут. Подавляющим большинством голосов норвежцы решили стать независимыми. Шведы согласились с этим решением. Ни с одной из сторон не применялось никакого насилия. С тех пор отношения между двумя странами остаются теплыми.
Это было длинное отступление, но необходимое. Ненасилие так часто рассматривается как непрактичный или, в лучшем случае, как метод, который могут использовать только выдающиеся мужчины и женщины, что важно показать, во-первых, что даже когда он используется спорадически и бессистемно (как это было до сих пор), этот метод действительно работает; Во-вторых, что им могут пользоваться вполне обычные люди и даже, иногда, морально недочеловеки, короли, политики, дипломаты и другие представители национальных групп, рассматриваемые в их профессиональном качестве. (В нерабочее время эти морально нечеловеческие существа могут жить в соответствии с самыми строгими этическими стандартами.)
Одной из главных функций современных ассоциаций преданных своему делу индивидуумов будет классическое культивирование ненасильственного поведения во всех общих жизненных отношениях – в личных отношениях, в экономических отношениях, в отношениях групп с другими группами и групп с правительствами. Средства, с помощью которых общины могут обеспечить ненасильственное поведение в отношениях между своими членами, в основном являются теми средствами, которые должны применяться всеми реформаторами. Социальная структура общества может быть устроена таким образом, чтобы индивиды не испытывали искушения стремиться к власти, запугивать, становиться хищными; И в то же время может быть предпринята прямая атака на источники индивидуальной воли – иными словами, индивидуума можно научить и научить самому себя тому, как подавлять свои склонности к алчности, запугиванию, стремлению к власти и тому подобному. Потребуется дальнейшая подготовка не только в подавлении страха – это успешно достигается с помощью военной подготовки, – но и в подавлении гнева и ненависти. Член нашего гипотетического объединения должен быть в состоянии встретить насилие без ответа на насилие, без страха и жалоб – и он должен уметь встречать его таким образом, не только в моменты энтузиазма, но и тогда, когда кровь стынет в жилах, когда нет эмоциональной поддержки со стороны друзей и сочувствующих. Ненасильственное сопротивление насильственному угнетению относительно легко в периоды сильного эмоционального возбуждения; но в другое время это очень сложно. Это настолько трудно, что практически невозможно, за исключением тех, кто прошел систематическую подготовку именно для этой цели. Чтобы стать хорошим солдатом, требуется три-четыре года обучения. Вероятно, требуется по крайней мере столько же времени, чтобы стать хорошим ненасильственным респинером, способным претворять свои принципы в жизнь в любых обстоятельствах, какими бы ужасными они ни были. Вопрос о групповом обучении был подробно рассмотрен Ричардом Греггом в его книге «Сила ненасилия», и поэтому мне нет необходимости повторять обсуждение в этом месте. Психологические техники воздействия на источники индивидуальной воли, техники, разработанные последователями каждой религии, будут рассмотрены в следующей главе.
Обученные люди будут выполнять две основные функции. Во-первых, их дело состоит в том, чтобы поддерживать жизнь общества на более высоком уровне, чем жизнь окружающего общества, и таким образом поддерживать в этом обществе действующую модель более высокого типа социальной организации. Во-вторых, они должны были бы «выйти в мир», где их обученные способности были бы полезны для подавления насилия после его возникновения и для организации ненасильственного сопротивления внутреннему угнетению, а также для подготовки и ведения международной войны.
Группы лиц, давших клятву не принимать участия ни в каких будущих войнах, уже существуют (например, Интернационал противников войны, Союз клятвы мира); но их организация слишком свободна, а члены слишком многочисленны и слишком разбросаны, чтобы их можно было рассматривать как ассоциации в том смысле, в каком я употребил это слово выше. Тем не менее они могут оказать и оказывают очень важные услуги делу, за которое всегда боролись все реформаторы. Они пропагандисты, в первую очередь. В частных беседах, в речах на публичных собраниях, в памфлетах и газетных статьях их члены проповедуют евангелие ненасилия, продолжая тем самым и распространяя на несектантские области замечательную работу, выполняемую Обществом Друзей и другими чисто религиозными организациями. В результате в Англии, в Голландии, в скандинавских странах, в Америке и до некоторой степени в Бельгии и Франции широкая общественность начинает осознавать, хотя бы смутно и все же теоретически, что существует морально лучшая и более действенная альтернатива революции, войне, насилию и жестокости всякого рода.
Группы противников войны, когда они достаточно многочисленны и в момент кризиса достаточно единодушны, могут предотвратить вступление своего правительства в войну. Это было ясно продемонстрировано в 1920 году, когда Совет действий вынудил Ллойд Джорджа отменить свое угрожающее нападение на Советский Союз. К сожалению, совершенно ясно, что официальные лидеры различных левых партий мира вряд ли в ближайшем будущем будут призывать к подобному пассивному сопротивлению любой войне, которую можно представить как «войну за оборону», «войну за спасение демократии», «войну против фашизма» и даже «войну за прекращение войны». Практически в случае любой войны, которая может разразиться в ближайшем будущем, нельзя рассчитывать на то, что организованный труд будет работать на благо мира. Без помощи организованного труда противники войны имеют лишь малейшую возможность действительно помешать своим правительствам вести войну. Тем не менее, они, безусловно, могут сделать что-то, чтобы сделать этот процесс морально и, возможно, даже физически более сложным, чем он был бы в противном случае. Мир может быть обеспечен и поддержан только путем одновременного принятия во многих различных областях долгосрочной политики, тщательно разработанной с учетом этой цели. Между тем, однако, существует одна краткосрочная политика, которую может принять каждый человек, — это политика сопротивления войне.
Люди с «продвинутыми взглядами» часто ставят под сомнение этот вывод. Причины войн, утверждают они, носят преимущественно экономический характер; эти причины не могут быть устранены иначе, как путем изменения существующей экономической системы; поэтому политика сопротивления войне со стороны отдельных лиц бесполезна.
Те, кто использует такие аргументы, принадлежат к двум основным классам: валютные реформаторы и социалисты.
Денежные реформаторы, такие как майор Дуглас и его последователи, указывают на недостатки нашей денежной системы и утверждают, что если бы эти недостатки были исправлены, процветание могло бы распространиться по всему миру и устранить все возможные причины войн. Это, безусловно, слишком оптимистично. Дефекты в денежной системе могут усилить экономические конфликты в целом. Но далеко не все экономические конфликты являются конфликтами между странами. Многие из самых ожесточенных экономических конфликтов происходят между соперничающими группами внутри одной и той же страны; но поскольку эти соперничающие группы испытывают чувство национальной солидарности, их конфликты не приводят к войне. Только когда денежные системы организуются в интересах конкретных наций или групп наций, они становятся потенциальной причиной войны. До тех пор, пока существует национализм, научно управляемые валюты могут на самом деле способствовать войне, а не миру. "Как только регуляторы национальных валютных систем начинают осознанно применять свою власть для улучшения положения своих граждан, у нас возникают денежные конфликты, возникающие по строго национальным причинам, такие, которые мы наблюдаем сегодня при конкурентном обесценивании и валютном контроле" (Кеннет Боулдинг в книге "Экономические причины войны"). Чем сильнее сознательный научный контроль, осуществляемый национальными властями, тем сильнее международные трения, по крайней мере, до тех пор, пока все страны не согласятся применять одинаковые методы контроля. (Смотрите соответствующие отрывки в главе ‘Планируемое общество’)
Нынешняя экономическая система несправедлива и неэффективна, и крайне желательно, как настаивают социалисты, чтобы она была изменена. Но такие перемены не приведут немедленно и автоматически ко всеобщему миру. В той мере, в какой обобществление одной нации создает подлинно национальные монополии на экспорт этой нации, так же возрастает власть правительства и усиливается национальный характер экономических конфликтов. Таким образом, обобществление одной нации, даже если правители этой нации настроены наиболее миролюбиво, вероятно, усилит страх других наций по мере усиления контроля социалистического правительства над экономической жизнью своей страны. Если они не подкреплены сильным сознательным чувством мира, они (социалистические режимы отдельных наций) могут быть обращены к военным целям столь же эффективно, а может быть, и более эффективно, чем капиталистические общества.
Таким образом, можно видеть, что отдельные противники войны, действующие в одиночку или сообща, должны сыграть очень важную роль в ближайшем будущем. Очевидно, что изменения должны произойти в нынешней экономической и денежной системах; и также ясно, что в конечном счете эти изменения будут способствовать созданию условий для постоянного мира. Но между тем, до тех пор, пока сохраняются националистические настроения, реформы экономической и валютной системы могут временно усилить международное недовольство и вероятность войны. Функция ассоциаций отдельных противников войны состоит в том, чтобы предотвращать, по возможности, необходимые и желательные изменения в экономической и валютной системах, которые могли бы привести к международным разногласиям и войнам.
В некоторых странах миссионеры ненасилия все еще могут проповедовать свое Евангелие без вмешательства. Однако в большинстве стран мира они могут трудиться, если вообще трудятся, только тайно. Люди доброй воли всегда должны были сочетать достоинства змеи с добродетелями голубя. Эта змеиная мудрость более чем когда-либо необходима в настоящее время, когда официальное сопротивление людям доброй воли сильнее и организованнее, чем когда-либо прежде. Прогресс в технике, в науке и искусстве организации позволил правительствам довести свою полицию до такой эффективности, о которой Наполеон, Меттерних и другие великие виртуозы тайной полиции не мечтали в предыдущие века. До Рисорджименто австрийцы управляли Италией с помощью жандармов, шпионов и агентов-провокаторов. Гарибальди боролся за то, чтобы избавить свою страну от этих отвратительных паразитов. Сегодня у Муссолини есть тайная полиция, которая превосходит все, чем могли похвастаться австрийцы. То же самое и в современной России. Сталинская полиция похожа на царскую, но благодаря телефонам, беспроводным технологиям, быстрым автомобилям и новейшим системам хранения документов она намного умнее. То же самое верно и для любой другой страны. Во всем мире полиция способна действовать с быстротой, точностью и дальновидностью, с которыми никогда не было равных в прошлом. (Как и все другие инструменты, современная полиция может быть использована как хорошо, так и плохо. Полицейские, обученные ненасилию, могли бы использовать современные методы для предотвращения любых вспышек насилия, предотвращения потенциального развития военных действий, укрепления сотрудничества. Ненасильственные полицейские силы можно было бы сделать полной заменой армии.) Более того, они оснащены научным оружием, которое обычный человек не может достать. Против сил, вооруженных и организованных таким образом, насилие и хитрость бесполезны. Единственными методами, с помощью которых народ может защитить себя от тирании правителей, обладающих современной полицией, являются ненасильственные методы массового отказа от сотрудничества и гражданского неповиновения. Только такие методы дают народу возможность воспользоваться его численным превосходством над правящей кастой и обесценить его явное превосходство в вооружениях. По этой причине чрезвычайно важно, чтобы принципы ненасилия распространялись быстро и на как можно более широкую территорию. Ибо только с помощью хорошо и широко организованных движений ненасилия народы мира могут надеяться избежать того порабощения государства, которое во многих странах уже является свершившимся фактом и которое угроза войны и развитие технологий находятся в процессе свершения в других местах. В условиях нашего времени большинство движений революционного насилия, вероятно, будут подавлены мгновенно; в тех случаях, когда революционеры хорошо вооружены современным оружием, движение, вероятно, превратится в длительную и упорно оспариваемую гражданскую войну, как это было в Испании. Шансы на то, что такая гражданская война приведет к каким-либо переменам к лучшему, чрезвычайно малы. Насилие приведет лишь к обычным результатам насилия, и последнее состояние страны будет хуже первого. А раз так, то ненасилие представляет собой единственную надежду на спасение. Но для того, чтобы противостоять нападениям многочисленной и эффективной полиции или, в случае иностранного вторжения, солдат, ненасильственные движения должны быть хорошо организованы и широко распространены. Отход от гуманизма, характерный для нашей эпохи, вероятно, приведет к тому, что к проявлениям ненасильственного сопротивления будут относиться с более жестокой жестокостью, чем та, которую большинство правительств проявляли в последнее время. На такую суровость можно ответить только большим числом и большой преданностью. Столкнувшись с огромными массами, решившими не сотрудничать и в равной степени решившими не прибегать к насилию, даже самая безжалостная диктатура оказывается в замешательстве. Более того, даже самый безжалостный диктаторский режим нуждается в поддержке общественного мнения, и ни одно правительство, которое убивает или заключает в тюрьму большое количество систематически ненасильственных людей, не может надеяться на сохранение такой поддержки. Как только диктаторское правление установлено, задача организации ненасильственного сопротивления тирании или войне становится чрезвычайно трудной. Надежда мира заключается в тех странах, где люди все еще могут свободно объединяться, выражать свое мнение без ограничений и, в целом, иметь хотя бы частичную независимость от государства.
Более эффективная полиция – не единственное препятствие, которое технический прогресс ставит на пути к желаемым изменениям. Я уже говорил, что даже самая беспощадная диктатура нуждается в поддержке общественного мнения; к сожалению, современная техника дала в руки правящего меньшинства новые инструменты воздействия на общественное мнение, несравненно более эффективные, чем все, чем обладали тираны прошлого. Пресса и радио уже с нами, и через несколько лет, несомненно, телевидение будет усовершенствовано. Видеть – значит верить в еще большей степени, чем слышать; и правительство, которое способно наполнить каждый дом тонко пропагандистскими картинками, а также устными и печатными изданиями, вероятно, сможет, в широких пределах, создавать любое общественное мнение, которое ему нужно. Миссионеры наших гипотетических ассоциаций, вероятно, найдут в этом синтетическом общественном мнении врага, которого еще труднее преодолеть или обойти, чем тайную полицию. Часть их работы должна быть просветительской работой – наращиванием в индивидуальном сознании интеллектуального и эмоционального сопротивления внушению. (См. соответствующие отрывки в главе «Образование»)
Вот и все, что касается первой задачи наших ассоциаций: установление мира через осуществление и обучение тому, что ведет к миру. Другая их задача – вылечить себя и мир от господствующей одержимости деньгами и властью. Опять-таки, прямой подход к истокам индивидуальной воли должен сочетаться с «превентивной этикой» социального устройства, защищающего от искушений алчности и амбиций. Какова должна быть природа этого социального устройства? Лучше всего будет начать с рассмотрения того, каким он не должен быть. Большинство из тех, кто в последние годы фактически основал объединения преданных своему делу личностей, даже не попытались решить экономические проблемы современности: они просто сбежали от них. Потрясенные сложностями жизни в век технического прогресса, они попытались вернуться назад. Их общины были маленькими резервациями краснокожих индейцев с примитивным хозяйством, отгороженными от вульгарного мира дел. Но проблема современной промышленности и финансов не может быть решена путем создания незначительных ассоциаций ремесленников и крестьян-любителей, в большинстве случаев неспособных зарабатывать себе на жизнь и зависящих от доходов, получаемых от ненавистного мира машин. Мы не можем избавиться от машин по той простой причине, что в процессе избавления от них мы должны быть вынуждены избавиться от той части человеческой расы, существование которой на этой планете стало возможным только благодаря существованию машин. Машинный век в Эревоне, очевидно, не привел к поразительному росту населения; отсюда и относительная легкость, с которой эревонцы смогли вернуться к конной и ремесленной цивилизации.
(Erewhon: or Over the Range – утопический роман английского писателя Сэмюэля Батлера, впервые опубликованный в 1872 году, действие которого происходит в вымышленной стране, открытой и исследованной главным героем.
Роман является одним из первых, в котором исследуются идеи искусственного интеллекта, на которые повлияла недавно опубликованная книга Дарвина «Происхождение видов» (1859) и машины, разработанные в результате промышленной революции (конец 18-го — начало 19-го веков). В частности, в «Книге о машинах», состоящей из трех глав, речь идет о потенциально опасных идеях машинного сознания и самовоспроизводящихся машин.)
В реальном мире машиностроение привело к утроению населения промышленно развитых стран в течение полутора столетий. Возвращение к лошадям и ремеслам означает возвращение, через голод, революцию, резню и болезни, к прежнему укладу населения. Очевидно, что такой возврат находится вне сферы практической политики. Те, кто проповедует такое возвращение и в своих сообществах преданных людей действительно практикуют его, просто уклоняются от решения реальных проблем. Машинное производство не может быть уничтожено; оно здесь, чтобы остаться. Вопрос в том, останется ли оно орудием рабства или путем к свободе. Аналогичный вопрос возникает и в отношении богатства, созданного машинным производством. Должно ли это богатство быть распределено таким образом, чтобы обеспечить максимум социальной несправедливости или минимум? Правительства и частные компании в обычном ведении бизнеса не заботятся о поиске правильных решений этих проблем. Таким образом, задача ложится на ассоциации преданных своему делу индивидуумов.
Итак, мы видим, что для того, чтобы такие ассоциации были полезны в современном мире, они должны войти в бизнес – и войти в бизнес самым научным, самым непримитивным способом.
Но для того, чтобы заниматься какой-либо передовой формой промышленного или сельскохозяйственного производства, требуется значительное количество капитала. Факт прискорбен; но в сложившихся обстоятельствах иначе и быть не может. Добрых намерений и личной преданности недостаточно для спасения мира; если бы это было так, мир был бы спасен задолго до этого, потому что запас святых никогда не иссякал. Но хорошие люди иногда глупы и очень часто плохо информированы. Немногие святые были также учеными или организаторами. С другой стороны, немногие ученые и организаторы были святыми. Если мы хотим спасти мир, научные методы должны сочетаться с добрыми намерениями и преданностью. Сами по себе ни доброта, ни интеллект не способны справиться с задачей изменения общества и индивидуумов к лучшему.
Когда речь идет о современном промышленном и сельскохозяйственном производстве, научный метод не может быть применен в вакууме. Он должна быть применена к машинам, к рабочим, к офисной организации. Но машины должны быть куплены и снабжены движущей их силой, рабочие и администраторы должны быть оплачены. Отсюда потребность в капитале. В условиях современной жизни объединения преданных своему делу индивидуумов не могут принести много пользы, если они не располагают средствами, позволяющими сделать значительные инвестиции.
Сделав свои инвестиции и приступив к производству, ассоциация должна будет выработать на практическом опыте наиболее удовлетворительные решения таких проблем, как:

Преданные и умные индивидуумы, живущие в сообществе и систематически работающие в соответствии с подобными принципами, должны быть в состоянии довольно быстро создать действующую модель более удовлетворительного типа общества.