SOCIAL REFORM AND VIOLENCE

Социальные реформы и насилие

«Чем больше насилия, тем меньше революции». Над этим изречением А Бартелеми де Лигта (Barthelemy de Ligt's ) полезно поразмышлять. (См. «Pour Vaincre sans Violence» (английский перевод, опубликованный Routledge) и «La Paix Creatrice» Б. де Лигта)
Чтобы считаться успешной, революция должна быть достижением чего-то нового. Но насилие и его последствия – ответное насилие, опасение и негодование со стороны жертв и создание у новой власти тенденции к еще большему насилию – вещи слишком знакомые, слишком безнадежно нереволюционные. Насильственная революция не может достичь ничего, кроме неизбежных результатов насилия, которые стары как мир.
Или, скажем по-другому. Никакая революция не может считаться успешной, если она не ведет к прогрессу. Единственный реальный прогресс, если еще раз процитировать слова д-ра Маретта, — это прогресс в милосердии. Можно ли достичь прогресса в милосердии средствами, которые по сути своей немилосердны? Если мы беспристрастно рассмотрим наш личный опыт и исторические свидетельства, мы должны прийти к выводу, что это невозможно. Но так сильно наше желание верить, что к Утопии есть кратчайший путь, так глубоко мы предвзяты в пользу людей, придерживающихся мнений, сходных с нашими собственными, что нам редко удается сохранять необходимое бесстрастие. Мы настаиваем на том, что цели, которые мы считаем хорошими, могут оправдать средства, которые, как мы совершенно точно знаем, отвратительны; мы продолжаем верить, несмотря на все доказательства, что эти дурные средства могут достичь благих целей. До какой степени даже очень умные люди могут обманывать себя в этом вопросе, хорошо иллюстрируют следующие слова из небольшой книжки профессора Ласки (Laski) о коммунизме. «Очевидно, — пишет он, — что без железной диктатуры якобинцев республика была бы уничтожена». Всякому, кто беспристрастно вникает в факты, кажется еще более очевидным, что именно из-за железной диктатуры якобинцев республика была уничтожена. Железная диктатура привела к внешней войне и внутренней реакции. Война и реакция вместе привели к созданию военной диктатуры. Военная диктатура привела к новым войнам. Эти войны способствовали усилению националистических настроений во всей Европе. Национализм выкристаллизовался в ряде новых идолопоклоннических религий, разделивших мир. (Нацистское кредо, например, уже имплицитно и даже, в значительной степени, довольно ясно выражено в работах Фихте.) Национализму мы обязаны воинской повинностью внутри страны и империализмом за рубежом. «Без железной диктатуры якобинцев, — говорит профессор Ласки, — республика была бы разгромлена». Прекрасное чувство! К сожалению, есть и факты. Первый существенный факт состоит в том, что республика была разгромлена и что железная диктатура якобинцев была главной причиной ее разгрома. И это было не единственное зло, за которое была ответственна якобинская диктатура. Она привела к напрасным потерям и кровопролитию наполеоновских войн; к бессрочному введению военного рабства, или воинской повинности, практически во всех странах Европы; и к росту того националистического идолопоклонства, которое угрожает существованию нашей цивилизации. Прекрасный рекорд! И все же мнимые революционеры упорно верят в то, что методами, по существу сходными с теми, которые применяли якобинцы, им удастся добиться таких совершенно несходных (с методами) результатов, как социальная справедливость и мир между народами.
Насилие не может привести к реальному прогрессу, если за ним не последует ненасилие, акты справедливости и доброй воли. В таких случаях, однако, прогресс достигается именно компенсаторным поведением (compensatory behaviour), а не насилием, которое это поведение должно было компенсировать. Например, в той мере, в какой римское завоевание Галлии и британское завоевание Индии привели к прогрессу (а трудно сказать, привели ли они к прогрессу, и совершенно невозможно предположить, что такой же прогресс не был бы достигнут без этих завоеваний), этот прогресс был целиком и полностью обусловлен компенсаторным поведением римских и британских администраторов после того, как насилие закончилось. Там, где компенсационное хорошее поведение не следует за первоначальным актом насилия, как это было в странах, завоеванных турками, никакого реального прогресса не достигается. (В тех случаях, когда насилие доведено до предела, а жертвы полностью истреблены, все начинается с чистого листа, и виновные в насилии могут начать все заново по своему усмотрению. Именно таким образом, отвергнув более гуманную альтернативу Пенна, английские поселенцы в Северной Америке решили проблему краснокожих индейцев. Отвратительная сама по себе, эта политика может быть осуществима только в малонаселенных странах.)
Чем дольше используется насилие, тем труднее ему совершать компенсационные акты ненасилия. Формируется традиция насилия; люди приходят к принятию шкалы ценностей, согласно которой акты насилия считаются героическими и добродетельными. Когда это произойдет, как это произошло, например, с викингами и татарами, и как диктаторы, по-видимому, пытаются сделать это в настоящее время с немцами, итальянцами и русскими, мало шансов на то, что последствия насилия будут компенсированы последующими актами справедливости и доброты.
Из всего вышесказанного следует, что любая реформа вряд ли приведет к желаемым результатам, если она не будет не только хорошо продумана, но и своевременна. Проводить социальную реформу, которая при данных исторических обстоятельствах вызовет такое сопротивление, что придется прибегнуть к насилию, преступно опрометчиво. Ибо велика вероятность, что любая реформа, требующая насилия для ее проведения, не только не приведет к ожидаемым хорошим результатам, но даже сделает ситуацию хуже той, что была до реформы. Насилие, как мы видели, может привести только к последствиям насилия; эти последствия могут быть устранены только компенсаторным ненасилием после события; там, где насилие применяется в течение длительного периода времени, формируется привычка к насилию, и тем, кто совершает насилие, становится чрезвычайно трудно изменить свою политику. Более того, последствия насилия выходят далеко за рамки самых диких планов (wildest dreams) людей, которые прибегают к нему зачастую с благими намерениями. «Железная диктатура» якобинцев вызвала, как мы видели, военную тиранию, двадцатилетнюю войну, бессрочную воинскую повинность для всей Европы, рост националистического идолопоклонства. В наше время затянувшееся насилие царского гнета и резкое, катастрофическое насилие мировой войны породили «железную диктатуру» большевиков. Угроза всемирного революционного насилия породила фашизм; фашизм породил перевооружение; перевооружение повлекло за собой постепенную делиберализацию демократических стран. Какими будут дальнейшие результаты «железной диктатуры» Москвы, покажет только время. В настоящий момент (июнь 1937 г.) перспективы, мягко говоря, чрезвычайно мрачны.
Поэтому, если мы хотим провести широкомасштабные реформы, которые не будут сводиться на нет в процессе их осуществления, мы должны выбирать наши меры таким образом, чтобы для их проведения не требовалось никакого насилия или, в крайнем случае, требовалось очень мало насилия. (В этом контексте стоит отметить, что реформы, проводимые под влиянием страха перед насилием со стороны иностранных соседей и с целью более эффективного применения насилия в будущих международных войнах, в долгосрочной перспективе с такой же вероятностью приведут к самоликвидации (self-stultifying), как и реформы, которые невозможно провести в жизнь иначе, как с помощью внутреннего террора. Диктаторы произвели множество крупномасштабных изменений в структуре обществ, которыми они управляют, не прибегая к терроризму. Население дало согласие на эти изменения, потому что было убеждено путем интенсивной пропаганды в том, что они необходимы для того, чтобы обезопасить страну от «иностранной агрессии» Некоторые из этих изменений носили характер желательных реформ; но в той мере, в какой они были рассчитаны на то, чтобы сделать страну более эффективной военной машиной, они, как правило, провоцировали другие страны на повышение их военной эффективности и тем самым делали начало войны более вероятным. А природа современной войны такова, что маловероятно, что какая-либо желаемая реформа переживет катастрофу (сохранится после катастрофы). Таким образом, мы увидим, что реформы, по своей сути желательные, принимаемые без сопротивления, все же могут быть самоликвидированы, если общество будет убеждено принять их с помощью пропаганды, которая играет на его страхе перед будущим насилием со стороны других стран или подчеркивает славу будущего насилия, когда оно приведет страну, в которой проводятся реформы, к победе.) Возвращаясь к нашей главной теме, которая заключается в необходимости избегать бытового (широкого) насилия в ходе проведения реформ, мы видим, что реформа может быть по своей сути желательной, но настолько не соответствующей существующим историческим обстоятельствам, что становится практически бесполезной. Это не значит, что мы должны принимать то огромное заблуждение (enormous mistake), которое совершил Гегель, утверждая, что "Всё действительное разумно; всё разумное действительно", и которое радостно повторяет каждый современный тиран, оправдывая преступления и узаконивая произвол, при этом успокаивая себя тем, что реальное и есть разумное, а историческое есть то же самое, что и идеальное. Реальное не есть разумное; и не все существующее правильно. В каждый данный момент истории реальное, каким мы его знаем, содержит в себе определенные элементы разумного, кропотливо включенные в его структуру терпеливыми человеческими усилиями; среди существующего есть лучшее и худшее (some are lighter than others). Соответственно, простой здравый смысл требует, чтобы при проведении реформ мы заботились о сохранении всех ценных составляющих существующего порядка. И это еще не все. Перемены как таковые для большинства людей более или менее мучительны. Следовательно, мы поступим правильно, если сохраним даже те элементы существующего порядка, которые не являются ни особенно вредными, ни особенно ценными, а только нейтральными. Человеческий консерватизм является фактом в любой данной исторической ситуации. Поэтому очень важно, чтобы социальные реформаторы воздерживались от ненужных изменений или перемен поразительного масштаба. Там, где это возможно, следует расширять или развивать привычные институты с тем, чтобы они давали желаемые результаты; принципы, которые уже приняты, должны быть сохранены и применены в более широкой области. Таким образом, количество и интенсивность сопротивления изменениям, а, следовательно, и риск применения ответных мер насилия будут сведены к минимуму.