EFFICACY AND LIMITATIONS OF LARGE- SCALE SOCIAL REFORM

Эффективность и недостатки широкомасштабных социальных реформ

Среди людей, придерживающихся так называемых «продвинутых (передовых) взглядов», широко распространено убеждение, что цели, к которым мы все стремимся, могут быть лучше всего достигнуты путем манипулирования структурой общества. Они выступают не за «изменение настроения» отдельных людей, а за проведение неких масштабных политических и, прежде всего, экономических реформ.
Экономические и политические реформы являются ответвлением того, что можно назвать превентивной этикой. Цель превентивной этики состоит в том, чтобы создать в обществе такие условия, при которых индивидам не будет предоставлена возможность вести себя нежелательным, то есть чрезмерно «привязанным» образом.
Среди прошений, которые чаще всего повторяют христиане, есть молитва о том, чтобы не впасть в искушение. Политический и экономический реформатор стремится ответить на эту молитву. Он считает, что среда обитания человека может быть настолько хорошо организована, что большинство искушений никогда не возникнет. В совершенном обществе индивидуум будет практиковать непривязанность не потому, что он будет намеренно и сознательно непривязанным, а потому, что ему никогда не будет предоставлена возможность привязать себя. Очевидно, что в утверждении реформатора есть большая доля правды. В Англии, например, сейчас совершается гораздо меньше убийств, чем в прошлом. Такое снижение уровня убийств обусловлено рядом масштабных реформ – законодательством, ограничивающим продажу и запрещающим ношение оружия; к созданию эффективной правовой системы, обеспечивающей оперативное возмещение ущерба жертвам насилия. Мы также не должны забывать об изменении нравов (которое само по себе вызвано большим разнообразием причин), которое привело к пренебрежительному отношению к дуэлям и новому пониманию личной чести. Подобные примеры можно приводить бесконечно. Социальные реформы, несомненно, привели к уменьшению числа искушений, в которые могут быть ввергнуты индивиды. (В следующем параграфе я рассмотрю вопрос о новых искушениях, которые могут возникнуть в результате реформ.) Когда отсутствие искушений длится в течение некоторого времени, вырабатывается этическая привычка; люди начинают думать, что зло, в которое они не ввергнуты, является чем-то чудовищным и едва ли даже мыслимым. Как правило, они присваивают себе заслугу, которая на самом деле обусловлена обстоятельствами. Возьмем, к примеру, вопрос о жестокости. В Англии законодательство против жестокого обращения с животными, а позднее с детьми и взрослыми, было проведено в жизнь, несмотря на равнодушие и даже активное сопротивление, незначительным меньшинством искренних реформаторов. Устранение поводов для потворства и злорадства по поводу жестокости привело через некоторое время к формированию привычки к гуманизму. Благодаря этой привычке англичане теперь испытывают глубокое потрясение от мысли о жестокости и воображают, что сами они были бы совершенно неспособны совершать или наблюдать за жестокими действиями. Это последнее убеждение, вероятно, необоснованно. Есть много людей, которые считают себя в основе своей гуманными и на самом деле ведут себя как гуманисты, но которые, если изменившиеся обстоятельства дают повод для жестокости (особенно если жестокость представляется как средство для достижения какой-то благородной цели), с энтузиазмом поддаются искушению. Отсюда огромная важность сохранения в неприкосновенности любой давно укоренившейся привычки к порядочности и сдержанности. Отсюда жизненная необходимость избегать войны, как международной, так и гражданской. Ибо война, если она ведется в больших масштабах, разрушает больше, чем жизни отдельных мужчин и женщин; она расшатывает всю ткань обычаев, законов, взаимного доверия, бездумной и привычной порядочности и гуманности, на которых зиждутся все формы сносной общественной жизни. Англичане, в целом, добродушный и добрый народ. Это связано не с какой-то дополнительной дозой их первоначальной добродетели, а с тем фактом, что последнее успешное вторжение на их остров произошло в 1066 году, а их последняя гражданская война (в высшей степени мягкая и джентльменская) в 1688 году. Кроме того, следует отметить, что доброта англичан проявляется только внутри страны и в тех частях их империи, где в течение некоторого времени не было войны или угрозы войны. Индейцы не находят своих правителей особенно добрыми. И, по сути, этические стандарты англичан претерпевают глубокие изменения, когда они переходят из мирной атмосферы своей собственной страны в атмосферу завоеванной и оккупированной в военном отношении Индийской империи. Вещи, которые были бы абсолютно немыслимы дома, не только мыслимы, но и выполнимы, и действительно делаются в Индии. Например, резня в Амритсаре. Длительный иммунитет от войны и гражданского насилия может сделать больше для поощрения общепринятых норм жизни, чем любое количество этических увещеваний. Война и насилие являются основными причинами войн и насилия. Страна, где, как в Испании, существует традиция междоусобиц, гораздо более подвержена гражданским столкновениям, чем та, в которой существует давняя привычка к мирному сотрудничеству.
Таким образом, мы видим, что широкомасштабное манипулирование общественным порядком может сделать многое для того, чтобы уберечь индивидов от искушений, которые до проведения реформ всегда присутствовали и были почти непреодолимы. Пока всё в порядке. Но мы не должны забывать, что реформы могут избавить людей от одного набора зол только для того, чтобы привести их к злу другого рода. Часто бывает так, что реформы сводятся лишь к переводу нежелательных тенденций индивидов из одного русла в другое. Старая отдушина для какого-то конкретного зла закрыта, но открыта новая отдушина. Зло не уничтожается; ему просто предоставляется другой набор возможностей для самовыражения. Можно было бы написать весьма поучительную Историю Греха, показав, в какой степени различные тенденции к дурному поведению получили широкое распространение в различных цивилизациях мира, перечислив недостатки конкретных добродетелей каждой культуры, проследив последовательные метаморфозы зла в меняющихся технологических и политических условиях. Рассмотрим, в качестве примера, недавнюю историю этого главного источника зла — жажды власти, жажды личного успеха и доминирования. В этом контексте мы можем охарактеризовать переход от средневековья к современности как переход от насилия к хитрости, от концепции власти в терминах военной доблести и божественного права аристократии к ее концепции в терминах финансов. В более ранний период шпага и дворянский патент были одновременно и символами, и орудиями господства. В более поздний период их место занимают деньги. В последнее время жажда власти вновь стала выражаться почти средневековыми способами. В фашистских государствах произошел возврат к господству меча и божественного права. Да, это право принадлежит самозваным лидерам, а не потомственным аристократам; но оно по-прежнему по своей сути божественно. Муссолини непогрешим; Гитлер назначен Богом. В коллективизированной России установилась система государственного капитализма. Частная собственность на средства производства исчезла, и индивиды не могут использовать деньги как средство господства над своими собратьями. Но это не значит, что жажда власти подавлена; Скорее, она была отклонена от одного канала к другому. При новом режиме символом и инструментом власти является политическая позиция. Люди стремятся не к богатству, а к стратегическому посту в иерархии. Насколько беспощадно они будут бороться за эти стратегические посты, показали судебные процессы по делу о государственной измене 1936 и 1937 годов. В России, а отчасти и в других диктаторских странах, ситуация очень похожа на ту, которая существовала в религиозных орденах, где положение было важнее денег. У коммунистов честолюбие более или менее эффективно отделено от алчности, и жажда власти проявляется в форме, так сказать, химически чистой.
Это повод снисходительно улыбнуться и сказать: «Вы не можете изменить человеческую природу». На это антрополог отвечает, указывая на то, что человеческая природа на самом деле была вынуждена принимать самые ошеломляюще разнообразные, самые удивительно невероятные формы. Можно устроить общество таким образом, чтобы даже такое базовое стремление, как жажда власти, не могло легко найти свое выражение. У индейцев зуни, например, индивидуумы не поддаются искушению, которое побуждает людей нашей цивилизации работать ради славы, богатства, социального положения или власти. Мы всегда поклоняемся успеху. Но у зунитов стремление к личному отличию является настолько дурным тоном, что очень немногие люди даже думают о том, чтобы попытаться возвыситься над своими собратьями, в то время как те, кто пытается, рассматриваются как опасные колдуны и наказываются соответствующим образом. Нет ни Гитлеров, ни Крюгеров, ни Наполеонов, ни Кальвинов. Жажде власти просто не дают возможности проявить себя. В спокойных и уравновешенных общинах зуни и других индейцев пуэбло закрыты все эти лазейки для личных амбиций – политические, финансовые, военные, религиозные, с которыми нас так болезненно знакомила наша собственная история.
Модель культуры пуэбло — это модель, которую современное индустриальное общество не может скопировать. И даже если бы это было возможно, было бы нежелательно, чтобы мы выбрали эти индийские общества в качестве образца. Ибо победа индейцев пуэбло над жаждой власти обошлась им дорогой ценой. Люди не борются за богатство и положение, как у нас; но они приобретают это преимущество по высокой цене. Они отягощены тяжким бременем религиозной традиции; они привязаны ко всему старому и боятся всего нового и незнакомого; они тратят огромное количество времени и энергии на выполнение магических обрядов и повторение наизусть бесконечных формул. Выражаясь языком богословия, мы можем сказать, что смертные грехи, к которым мы особенно привязаны, — это гордыня, алчность и злоба. Их особая привязанность – к лени, прежде всего к умственной лени, или глупости, от которой буддийские моралисты так настойчиво предостерегают своих учеников. Проблема, стоящая перед нами, заключается в следующем: можем ли мы совместить достоинства нашей культуры с достоинствами культуры пуэбло? Можем ли мы создать новую модель жизни, в которой будут отсутствовать недостатки двух противоположных моделей, индейской и западно-индустриальной? Можем ли мы перенять их замечательные привычки непривязанности к богатству и личному успеху и в то же время сохранить нашу интеллектуальную активность, наш интерес к науке, нашу способность к быстрому техническому прогрессу и социальным изменениям?
Это вопросы, на которые невозможно ответить с какой-либо степенью уверенности. Только опыт и целенаправленный эксперимент могут сказать нам, может ли наша проблема быть полностью решена. Все, что мы знаем наверняка, это то, что вплоть до настоящего времени научная любознательность и способность к быстрым социальным изменениям всегда ассоциировались с частыми проявлениями жажды власти и поклонения успеху. Как исторический факт, научный прогресс никогда не был отделен от агрессивности. Значит ли это, что они никогда не смогут развестись? Не обязательно. Каждая культура полна произвольных и случайных ассоциаций моделей поведения, мыслей, чувств. Эти ассоциации могут сохраняться в течение длительного времени и рассматриваются, пока они существуют, как необходимые, естественные, правильные, неотъемлемые от порядка вещей. Но наступает время, когда под давлением изменяющихся обстоятельств эти давние объединения распадаются и уступают место другим, которые со временем начинают казаться не менее естественными, необходимыми и правильными, чем старые. Рассмотрим несколько примеров. В более богатых классах средневекового и раннего современного европейского общества существовала очень тесная связь между мыслями и привычками, связанными с сексом, и мыслями и привычками, связанными с собственностью и социальным положением. Средневековый аристократ брал в жены поместье, буржуа раннего нового времени - приданое. Короли вступали в брак с целыми странами и, разумно выбирая себе спутниц жизни, могли создать империю. И жена не только олицетворяла собственность, она сама была собственностью. Свирепая ревность, которую традиционно считалось правильным испытывать, была вызвана по меньшей мере в той же степени оскорбленным чувством собственности, что и подавленной сексуальной страстью. Уязвленная гордость и оскорбленная алчность в сочетании с разбитой любовью порождали такую ревность, которая могла быть удовлетворена только кровью неверного супруга. Тем временем верную супругу украшали драгоценностями, иногда, без сомнения, из искренней привязанности, но чаще и главным образом для того, чтобы удовлетворить стремление мужа к самовосхвалению. Роскошно одетая жена была своего рода ходячей рекламой богатства и социального положения своего владельца. Тенденция к тому, что Веблен (Veblen) называет «демонстративным потреблением», стала ассоциироваться в этих культурах с моделью сексуального поведения. В предыдущем отрывке я использовал прошедшее время. Но на самом деле эта ассоциация демонстративного потребления с супружеством, а также с блудом по-прежнему характерна для наших обществ. В других случаях, однако, наблюдалась значительная степень диссоциации. Супруги не рассматривают друг друга как частную собственность в такой степени, как в прошлом; следовательно, убийство неверного партнера больше не кажется естественным и правильным. Мысль о совершенно безвозмездном сексуальном союзе, не связанном с приданым и расчетами, в настоящее время часто встречается даже среди богатых. С другой стороны, существует довольно распространенное убеждение, что даже женатые люди могут быть сексуально привязаны друг к другу. Во времена трубадуров это было не так; ибо, по словам одного современного историка рыцарства, рыцарская любовь была «гигантской системой двоеженства». Любовь и брак были полностью отделены друг от друга.
Существует много других взаимосвязей образов мыслей, чувств и действий, которые в свое время казались неизбежными и естественными, но которые в другое время или в других местах вообще не существовали. Таким образом, искусство иногда ассоциировалось с религией (как в Европе в средние века или у древних майя); иногда, с другой стороны, оно не ассоциировалась с религией (как у некоторых племен американских индейцев и у европейцев в течение последних трех столетий). Точно так же торговля, сельское хозяйство, секс, еда иногда были связаны с религией, иногда нет. Есть общества, где почти все виды деятельности связаны с негативными эмоциями, где социально корректно и морально похвально чувствовать себя хронически подозрительным, завистливым и недоброжелательным. Есть и другие, в которых испытывать положительные эмоции не менее правильно. И так далее, почти до бесконечности.
Возможно, что прогрессивность и агрессивность связаны таким же произвольным и случайным образом, как и различные пары мыслительных привычек и привычек действия, упомянутые выше. С другой стороны, может оказаться, что эта связь уходит своими корнями в глубины человеческой психологии и что будет очень трудно или даже невозможно отделить эти две соединенные тенденции. Это вопрос, о котором нельзя догматизировать. Все, что можно сказать с уверенностью, это то, что эта ассоциация не обязательно должна быть столь полной, как в настоящее время.
Подведем итоги и сделаем выводы. Итак, во-первых, мы видим, что «неизменная человеческая природа» не является неизменной, но может быть глубоко изменена, и очень часто так и было. Во-вторых, мы видим, что многие, а может быть, и большинство из наблюдаемых в человеческих обществах ассоциаций поведенческих моделей могут быть диссоциированы, а их элементы воссоединены другими способами. В-третьих, мы видим, что широкомасштабные манипуляции с социальной структурой могут привести к определенным «изменениям в человеческой природе», но эти изменения редко бывают фундаментальными. Они не упраздняют зла; они просто перенаправляют его в другие каналы. Но для того, чтобы цели, к которым мы все стремимся, были достигнуты, должно быть нечто большее, чем простое отклонение зла; должно быть подавление в источнике, в индивидуальной воле. Отсюда следует, что масштабных политических и экономических реформ недостаточно. Наступление на нашу идеальную цель должно быть предпринято не только на этом фронте, но и одновременно на всех остальных. Прежде чем перейти к рассмотрению того, что придется делать на этих других фронтах, я должен довольно подробно описать стратегию и тактику наступления на фронт широкомасштабных реформ.