Ethics

Каждая космология имеет свою коррелированную этику. Этика, которая коррелирует с космологией, описанной в предыдущей главе, имеет в качестве своих фундаментальных принципов следующие положения: Добро есть то, что способствует единству; Зло – это то, что приводит к обособленности. Соотнося эти термины с фразеологией, использованной в первых главах, мы можем сказать, что обособленность есть привязанность и что без непривязанности ни один индивид не может достичь единства ни с Богом, ни через Бога с другими индивидами. В следующих параграфах я попытаюсь проиллюстрировать применение наших этических принципов в жизни.
Добро и зло существуют на плане тела и его ощущений, на плане эмоций и на плане интеллекта. На практике эти плоскости не могут быть разделены. События, происходящие на одном из планов, имеют свое отражение в событиях, происходящих на других планах нашего бытия. Всегда необходимо помнить об этом факте, когда мы классифицируем явления как физические, эмоциональные или интеллектуальные. Но если мы помним об этом, нет ничего плохого говорить таким образом. Эта конкретная классификация, как и любая другая, не в состоянии в полной мере отразить сложности реальной жизни; но она имеет компенсирующее достоинство в том, что очень удобна.
Давайте начнем с рассмотрения добра и зла на уровне тела. В общем, можно сказать, что всякое очень интенсивное физическое ощущение, будь то приятное или болезненное, имеет тенденцию заставлять человека, который его испытывает, отождествлять себя с этим ощущением. Он перестает даже быть самим собой и становится лишь частью своего тела – органом, приносящим боль или удовольствие. Самопревосхождение, таким образом, становится вдвойне трудным, хотя, конечно, ни в коем случае не невозможным, что доказывается многими примерами беспристрастия и непривязанности при страдании и интенсивном наслаждении. В целом, однако, избыток боли, как и удовольствия, приводит к обособленности. Все восточные созерцатели настойчиво настаивают на телесном здоровье как на условии духовного единения с высшей реальностью. Среди христиан существуют две школы мысли – та, которая рекомендует умерщвление плоти, и та, которая подчеркивает важность здоровья. Паскаля можно назвать представителем первой школы, а анонимного автора Облака незнания — представителем второй. Для Паскаля болезнь является истинно христианским состоянием; ибо, механически освобождая людей по крайней мере от некоторых страстей, она избавляет их от всякого рода соблазнов и размышлений и подготавливает их к той жизни, которую, согласно христианской этической теории, они должны жить. Паскаль игнорирует тот факт, что болезнь может создать столько же искушений и отвлекающих факторов, сколько она устраняет дискомфортом и болью, искушений в виде почти непреодолимого импульса думать исключительно о себе. Тем не менее, в паскалевской доктрине есть доля истины. Если болезнь или физический дефект не чрезмерны, они могут служить напоминанием о том, что «вещи этого мира» не так важны, как их представляют себе животные и социальные карьеристы в нас. Ум, сделавший это открытие и сумевший затем, в результате соответствующей тренировки, игнорировать отвлекающие факторы боли и преодолеть искушение думать исключительно о своем больном теле, зашел далеко в достижении той «сверхрациональной концентрации воли», на которую направлено религиозное самообразование. Провозглашая ценность болезни, Паскаль отстаивает физиологический метод тренировки через овладение болью. Мы уже видели, что этот метод опасен. Слишком часто болью не овладевают, а овладевает она, что приводит к привязанности, а не к ее отсутствию.
Если это так, то мы можем понять, почему автор Облака незнания должен был придерживаться точки зрения, противоположной взгляду Паскаля. Для него болезнь является серьезным препятствием на пути к истинной преданности Богу и должна рассматриваться как форма греха. Отрывок, в котором он комментирует некоторые симптомы того, что мы теперь называем «неврозом», представляет такой интерес, что я не извиняюсь цитировать его полностью. «Некоторые люди, — пишет он, — настолько обременены приятными любопытными обычаями в телесной осанке, что, когда они что-нибудь услышат, они причудливо извивают голову набок и вверх подбородком: они разевают рот так, как они должны слышать ртом, а не ушами. Некоторые, когда они должны говорить, указывают пальцами, или на свою грудь, с которой они говорят. Некоторые не могут ни сидеть на месте, ни стоять на месте, ни лежать на месте, если только они не виляют ногами или не делают что-то руками. Некоторые гребут руками в такт своей речи, так как им нужно было переплыть большую воду. Некоторые из них еще больше улыбаются и смеются над каждым вторым словом, как будто они были хихикающими девчонками и хорошими жонглерами. ... Я не говорю, что все эти неблаговидные действия сами по себе являются великими грехами, и что все те, кто их совершает, сами являются великими грешниками. Но я говорю, что если эти непристойные и непредопределенные поступки являются правителями того человека, который их совершает, до такой степени, что он не может оставить их, когда захочет, то я говорю, что они являются знаками гордости и любопытства, остроумия, а также неопределенной демонстрации и жадности к знанию. И в особенности они являются признаками неустойчивости сердца и беспокойства ума, и особенно недостатками работы с этой книгой» (т.е. работы медитации как тренировки мистического опыта).
Такое уподобление физического недостатка греху может показаться несколько безжалостным и бесчувственным. Но если о грехе судить по его результатам, то, конечно, автор Облака неведения совершенно прав, причисляя к грехам любые телесные состояния и привычки, которые заставляют человека концентрироваться на своей собственной обособленности, мешают ему обращать внимание на свое истинное отношение к Богу и своим ближним и тем самым делают невозможным сознательное осуществление единения с ними. На плане тела болезнь вообще должна считаться грехом. Ибо болезнью и болью, так же как и чрезвычайным наслаждением, тело настаивает на своей обособленности и почти вынуждает душу отождествлять себя с ней.
Утверждение, что имеющему будет дано, а у неимущему отнимется и все, что он имеет, является трудным; но оказалось, что это чрезвычайно краткое и точное изложение фактов нравственной жизни. Те, кто грешит физически, имея какой-либо телесный дефект, могут быть вынуждены расплачиваться за этот дефект как эмоционально, так и интеллектуально, а также физически. Некоторые больные люди способны сделать почти сверхчеловеческое усилие, которое превратит бедствие телесного дефекта в духовный триумф. У остального отнимается даже то, что они имеют, интеллектуально и эмоционально. Почему? «Люди могут быть простительны, — говорит Спиноза, — и тем не менее упускают счастье и испытывают различные мучения. Лошадь простительна за то, что она лошадь, а не человек; тем не менее, она должна быть лошадью, а не человеком. Кто не может ни обуздать свои страсти, ни обуздать их из уважения к закону, хотя он может быть простителен на основании слабости, тем не менее не способен наслаждаться согласием духа и знания и любовью к Богу; и он неминуемо погибает». Слабость может быть прощена; но до тех пор, пока она продолжает присутствовать, никакое прощение не может предотвратить ее обычные последствия — слабость. Эти результаты проявляются в настоящей жизни, и если существует какая-то форма продолжения жизни после телесной смерти, то, несомненно, они будут проявляться в любом последующем существовании.
Секс – это физическая активность, которая одновременно является эмоциональной и интеллектуальной деятельностью. Если я решу рассмотреть его здесь, то не потому, что считаю его скорее физическим, чем эмоциональным или интеллектуальным, а просто ради удобства. Эмпирическим фактом наблюдения и опыта является то, что сексуальные действия иногда способствуют осознанию единства индивида с другим индивидуумом и, через этого другого индивида, с реальностью мира; иногда, наоборот, для усиления индивидуальной обособленности. Другими словами, секс иногда ведет к непривязанности, а иногда к привязанности, иногда является добрым, а иногда злым.
На плане тела секс является злом, когда он принимает форму физической зависимости. (Все, что можно сказать в этом контексте о сексе, верно, mutatis mutandis, о других формах физической зависимости – к алкоголю, например, к морфию и кокаину.) Подобно наркотикам, вызывающим привыкание, секс, вызывающий привыкание, является злом, потому что он вынуждает ум отождествлять себя с физическим ощущением и не позволяет ему думать о чем-либо, кроме своего отдельного животного существования. Пристрастие не может быть уничтожено пресыщением, но если ему потворствовать, оно имеет тенденцию становиться чем-то большим, чем просто привычкой, демонической одержимостью. Это, конечно, особенно верно в отношении цивилизованных и высокосознательных индивидуумов – индивидов, которые «знают лучше», но тем не менее позволили себе стать рабами своей зависимости. Для нецивилизованных членов того, что Дж.Д. Анвин называл «зоистическими» обществами, или для зоистических слоев цивилизованных обществ, сексуальная зависимость — это просто приятная привычка, которой они потворствуют с чистой совестью. Она мешает им выплеснуть ту энергию, которая позволила бы им осознать себя, подумать о странном мире вокруг них и достичь цивилизации; но поскольку они не осознают этого факта, они не возражают. Не так с цивилизованными и застенчивыми мужчинами и женщинами. О таких людях нельзя сказать, что «они не знают, что делают». Для них зависимость – это настоящая одержимость. Демон, который вселяется в них, заставляет их делать то, что, как они знают, может причинить им вред и чего они не хотят делать лучшей стороной своего существа. Природа этой демонической одержимости была описана с несравненной силой Бодлером в Цветах зла.

Однажды ночью я был рядом с ужасной еврейкой,
как над трупом, распростертым трупом...

Аддикция — это истинная одержимость дьяволом, который злобно желает несчастья своей жертве, даже когда все физические удовольствия уже потеряны, даже в зубах отвращения и отвращения. Как и добродетель, она сама по себе является наградой; и наградой, которую она приносит, являются страдания и муки тела и ума.

Спускайтесь, спускайтесь, жалкие жертвы,
Спускайтесь по дороге в вечный ад ;
Погрузитесь в самую глубокую пропасть, в которой совершаются все преступления,
Унесенные ветром, который дует не с небес,

Бурлят вперемешку с шумом грозы;
Безумные тени, бегите к цели своих желаний;
Вы никогда не сможете утолить свою ярость,
И ваше наказание родится из ваших удовольствий.

Никогда ни один свежий луч не осветит ваши пещеры;
Сквозь щели в стенах лихорадочные миазмы
Проникают, загораясь вместе с фонарями
И пропитывают ваши тела своими отвратительными ароматами.

Суровая бесплодность вашего наслаждения
Ослабляет вашу жажду и разъедает вашу кожу,
И неистовый ветер похоти
Заставляет вашу плоть трепетать, как старый флаг.

Вдали от живых народов, блуждающие, обреченные,
По пустыням бегите, как волки;
Творите свою судьбу, грязные души,
И бегите от бесконечности, которую вы носите в себе!
(Шарль Бодлер, Проклятые женщины)

Последняя строка неудержимо напоминает фразу Ройса о том, что «конечные существа всегда являются такими, какие они есть, в силу невнимательности, которая в настоящее время ослепляет их, не давая увидеть их действительные отношения к Богу и друг к другу». Зависимого человека пристрастие к «(злому) бесконечному, которое он несет в себе», делает слепым к «своим действительным отношениям с Богом» и другими существами. В то же время он обычно сознает, хотя бы в силу своего рода ностальгии, безнадежного стремления к тому, чего ему не хватает, что «(доброе) бесконечное» существует в нем и что его «действительные отношения к Богу» являются отношениями части к его собственному целому. Он осознает этот факт и страдает от этого; и в то же время демон, которого он вызвал, чтобы он мог овладеть им, намеренно усиливает его страдания, заставляя его «бежать от (доброго) бесконечного внутри себя», и отказываться, сознательно и преднамеренно, обращать внимание на «свои действительные отношения с Богом».
Секс является злом не только тогда, когда он принимает форму физической зависимости. Это также зло, когда оно проявляется как способ удовлетворения жажды власти или стремления карьериста к положению и социальному отличию. Любовь – и это верно не только в отношении сексуальной, но и материнской любви – может быть лишь средством для навязывания воли любящего возлюбленному. Между маркизом де Садом, с его кнутами и перочинными ножами, и любящей, но тиранической матерью, которая работает на своего сына, чтобы иметь возможность более эффективно доминировать над ним, есть очевидные различия в методах и степени, но не принципиальные различия в характере. В таких случаях активная сторона, настаивая на праве запугивать, командовать и руководить, тем самым настаивает на своей обособленности. В то же время, отказываясь уважать личность другого, властный любовник лишает любимую жертву возможности обратить внимание на «бесконечности, которую вы носите в себе» («infini que vous portez en vous»). Зависимость принижает только зависимого. (Аддикция унижает только самого аддикта. (Addiction degrades only the addict.)) Жажда власти вредит не только тому, кто ее испытывает, но и тому человеку или людям, за счет которых удовлетворяется эта жажда. Непривязанность становится невозможной для обеих сторон.
Секс как средство удовлетворения общественного тщеславия является лишь меньшим злом, чем секс как средство удовлетворения жажды власти. Есть люди, которые женятся не на человеке, а на деньгах, титуле, социальном влиянии. Секс здесь является инструментом алчности и честолюбия, страстей, которые в высшей степени разделяют и затемняют реальность. Есть и другие, которые сочетают красоту или выдающиеся достоинства с единственной целью выставлять напоказ свое исключительное обладание ими перед глазами завистливого мира. Это особая форма жажды собственности, алчности, объектом которой являются не деньги, а человек и его социально ценные качества. Такая жажда обладания столь же ослепляет и разъединяет, как и обычная алчность, и может причинить почти такой же вред тому, кем владеют, как обусловленная материнством или сексуальностью жажда власти может причинить боль своей горячо любимой и сильно измученной жертве.
Секс не всегда является зависимостью, не всегда используется как инструмент доминирования или как средство выражения тщеславия и снобизма. Это также метод, с помощью которого нестяжательные и бескорыстные индивидуумы достигают единения друг с другом и косвенно с окружающим их миром. «Весь мир любит влюбленного» ('All the world loves a lover'); и, наоборот, влюбленный любит весь мир. «То насилие, которое иногда совершает человек по отношению к другому (любимому) существу, является лишь малой искрой той любви ко всем, которая таится в его натуре. Когда мы восхищаемся совершенством и красотой какого-то существа, плохо не то, что мы любим его слишком сильно, но то, что слишком мало любим других людей и весь мир. Никогда ничего в этом мире не любили слишком сильно, но многое любили ложно, и в слишком малой степени». Трахерн мог бы добавить (как отмечали многие поэты и романисты), что, когда «мы души не чаем в совершенствах и красоте какого-нибудь одного существа», мы часто чувствуем себя движимыми любовью к другим существам. Более того, быть влюбленным во многих случаях означает достичь такого состояния бытия, в котором становится возможным иметь непосредственное созерцание сущностно прекрасной природы высшей реальности. «Что это был бы за мир, если бы все было любимо так, как должно быть!» Для многих людей все любимо так, как должно быть, только когда они влюблены в «какое-то одно существо». На самом деле, возможно, слепые – это те, кто не влюблен и поэтому не понимает, как прекрасен мир и как восхитителен (adorable).
Теперь мы должны очень кратко рассмотреть отношение сексуальной активности к умственной деятельности индивидов и к культурному состоянию общества. Эту тему обсуждал покойный доктор Дж.Д. Анвин (J. D. Unwin), чей монументальный труд Секс и культура является произведением высочайшей важности. Выводы Анвина, основанные на огромном обилии тщательно отобранных доказательств, можно резюмировать следующим образом. Все человеческие общества находятся в том или ином из четырех культурных состояний: зоистическом, манистическом, деистическом, рационалистическом. Из этих обществ зоистическое проявляет наименьшее количество умственной и социальной энергии, рационалистическое – наибольшую. Исследования показывают, что наименьшее количество энергии проявляют общества, в которых не навязывается добрачное воздержание и где возможности для сексуального потакания после брака наиболее велики. Культурное состояние общества возрастает в точной пропорции по мере того, как оно накладывает добрачные и послебрачные ограничения на сексуальные возможности.
«Все деистические общества настаивали на добрачном целомудрии; с другой стороны, все общества, которые настаивали на добрачном целомудрии, находились в деистическом состоянии.
Существует ли какая-либо причинно-следственная связь между принудительным воздержанием и мыслью, размышлением и энергией, вызвавшими переход от одного культурного состояния к другому?
Одно можно сказать наверняка: если причинно-следственная связь существует, то воздержание должно было стать причиной мысли, а не мысль – воздержания».
Далее: «Сила мысли неотъемлема; точно так же неотъемлема способность проявлять социальную энергию; но ни умственная, ни социальная энергия не может быть проявлена иначе, как при определенных условиях». Эти состояния возникают, когда сексуальные возможности сведены к минимуму. Цивилизованные общества могут быть разделены на различные слои, представляющие все типы культурных состояний от зоистических до рационалистических. «Та группа в обществе, которая страдает наибольшим воздержанием, проявляет наибольшую энергию и господствует в обществе». Доминирующая группа определяет поведение общества в целом. До тех пор, пока хотя бы один слой общества навязывает своим членам добрачное воздержание и ограничивает послебрачные сексуальные возможности посредством строгой моногамии, общество в целом будет вести себя как цивилизованное общество.
Энергия, вырабатываемая сексуальным воздержанием, начинается как «экспансивная энергия» и приводит к тому, что общество становится агрессивным, завоевывает своих менее энергичных соседей, создает колонии, развивает торговлю и тому подобное. Но «когда строгая традиция (сексуального воздержания) наследуется несколькими поколениями, энергия становится продуктивной». Производительная энергия расходуется не только на расширение; она также идет в науку, торговлю, искусство, социальные реформы. Там, где продуктивная энергия сохраняется в течение некоторого времени, вступает в игру фактор, который доктор Анвин называет «человеческой энтропией». Человеческая энтропия – это врожденная тенденция, проявляющаяся сразу же после создания подходящих социальных условий, к большей утонченности и точности (к развитой культуре). «Ни одно общество не может проявлять продуктивную социальную энергию, если новое поколение не унаследует социальную систему, при которой сексуальные возможности сведены к минимуму. Если такая система будет сохранена, то будет создана всё более богатая традиция, очищенная (облагороженная) человеческой энтропией».
Очевиден исторический факт, что ни одно цивилизованное общество не терпело в течение очень долгого времени ограничения до минимума своих сексуальных возможностей. В течение нескольких поколений правила, устанавливающие абсолютное добрачное воздержание для женщин и абсолютно моногамные формы брака, смягчаются. Когда это происходит, общество или класс теряет свою энергию и заменяется другим обществом или другим классом, члены которого сделали себя энергичными, практикуя сексуальное воздержание. «Иногда, – пишет д-р Анвин, – можно услышать, как человек заявляет, что он хочет как пользоваться преимуществами высокой культуры, так и отменить принудительное воздержание. Однако врожденная природа человеческого организма, по-видимому, такова, что эти желания несовместимы и даже противоречат друг другу. Любое человеческое общество свободно выбирать: проявлять большую энергию или наслаждаться сексуальной свободой; факты свидетельствуют о том, что оно не может делать и то, и другое в течение более чем одного поколения».
Мы видели, что в силу исторического факта ни одно общество не соглашалось сохранять традицию добрачного воздержания и абсолютной моногамии в течение очень долгого времени. Но историческим фактом является и то, что эти традиции до сих пор всегда ассоциировались с угнетением женщин и детей. В деистических обществах жены рассматривались как рабы или просто движимое имущество, не имеющее юридического лица. Обычаи и законы отдали их на милость мужей. Обсуждая этот факт, д-р Анвин рискует высказать мнение, что «именно неравная судьба женщин, а не принудительное воздержание, стала причиной крушения абсолютной моногамии. Ни одному обществу еще не удалось урегулировать отношения между полами таким образом, чтобы сексуальные возможности оставались минимальными в течение длительного времени. Вывод, который я делаю из исторических свидетельств, состоит в том, что, если когда-либо будет желаться такого результата, полы должны быть прежде всего поставлены на почву полного юридического равенства».
В этом очень кратком резюме я, конечно, отдал гораздо меньше справедливости замечательной книге д-ра Анвина, но, хотя и не отдал ей должного, я не думаю, что исказил ее основные выводы. Доказательств этих выводов настолько много, что трудно понять, как их можно отвергнуть. Эти выводы наверняка покажутся неприятными для людей либерального поколения среднего возраста. Такие либералы являются либералами не только в политическом отношении, но и в том смысле, в каком были либералами шекспировские «либеральные пастухи» (те, кто называл дикие аронники (цветы) более грубым (отвратительным) именем, чем «пальцы мертвецов»).

Есть ива над потоком, что склоняет
Седые листья к зеркалу волны;
Туда она пришла, сплетя в гирлянды
Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, —
У вольных пастухов грубей их кличка,
Для скромных дев они — персты умерших;
(Гамлет, акт 4 сцена 7)

От них «слышали заявления» очень частые и громкие о том, что они «хотят пользоваться преимуществами высокой культуры и отменить принудительное воздержание». Живя на капитал энергии, накопленный предыдущим поколением приверженцев единобрачия (моногамистов), чьи жены приходили к ним как нетронутые девственницы (virgines intactae), они могут извлекать лучшее из обоих миров в течение своей жизни. Исследования д-ра Анвина показали, однако, что их дети не смогут продолжать извлекать лучшее из обоих миров.
Если выводы доктора Анвина хорошо обоснованы – а трудно поверить, что это не так, то как они вписываются в нашу общую этическую схему? Первый существенный факт, на который следует обратить внимание, состоит в том, что «воздержание вызвало мысль, а не мысль – воздержание». Зойсрические общества живут в условиях животной солидарности. По словам д-ра Анвина, «мы начинаем с общества, в котором все индивидуумы заперты вместе силами, которые мы не понимаем; такое общество не проявляет никакой энергии». Так вот, эта животная солидарность имеет определенные достоинства; она предпочтительнее, например, животного индивидуализма неограниченной внутривидовой конкуренции. Но эти достоинства неэтичны; другими словами, животная солидарность стоит ниже добра и зла. Люди на зоистическом уровне слишком заняты неограниченным сексуальным потворством (indulgence) и слишком много энергии отдают ему, чтобы быть в состоянии обратить внимание на «свои действительные отношения с Богом и друг с другом». Осознание является условием любого морального поведения, превосходящего поведение животных. Индивид не может превзойти себя, если он сначала не научится осознавать себя и свои отношения с другими «я» и с миром. Определенная степень сексуального воздержания является необходимым условием осознанности и других форм психической энергии, как волевой, так и эмоциональной, а также когнитивной. Но условие нравственного поведения само по себе не обязательно должно быть моральным. Исторически сложилось так, что энергия, высвобождаемая при сексуальном воздержании, часто направлялась на совершенно аморальные цели. Умственная и социальная энергия сравнима с энергией падающей воды; её можно использовать для любых целей, которые выберут люди, – для издевательств над слабыми и эксплуатации бедных, а также для изучения тайн природы, создания шедевров искусства или для установления единения с высшей реальностью.
Целомудрие является одной из главных добродетелей, поскольку без целомудрия обществу не хватает энергии, и люди обречены на вечное несознание, привязанность и животность. В другом смысле, однако, целомудрие может считаться лишь второстепенной добродетелью; ибо, наряду с такими второстепенными добродетелями, как мужество, благоразумие, умеренность и тому подобными, она может быть использована и как средство для повышения эффективности злодеяний. Если они не направляются главными добродетелями любви и разума, то второстепенные добродетели вовсе не добродетели, а пособники злу. Исторически пуританство ассоциировалось с милитаризмом и капитализмом, с войной, преследованиями и экономической эксплуатацией, со всеми формами стремления к власти и жестокости. Целомудрие не обязательно коррелирует с добродетельностью; напротив, человеческий организм устроен таким образом, что, казалось бы, существует естественная корреляция между принудительным воздержанием и энергией, которая является злонамеренной, по крайней мере, так же часто, как и имеет благие намерения. (О политических результатах этой корреляции можно обратиться к Под-сознательной Европе д-ра Вергина (Dr. Vergin's Sub-conscious Europe); книга содержит чересчур категоричное и потому несколько искаженное изложение этого наблюдения.) Эта естественная и, можно даже сказать, физиологическая тенденция к тому, что целомудрие ассоциируется с немилосердием, проявляется не только в период, когда энергия, создаваемая сексуальным воздержанием, является «экспансивной», но и, хотя, возможно, и с меньшей интенсивностью, когда она «продуктивна».
Целомудрие, таким образом, является необходимым предварительным условием всякого рода нравственной жизни, превосходящей жизнь животного. В то же время энергия, создаваемая целомудрием, имеет естественную тенденцию быть, в целом, скорее злом, чем добром. Выполняя условия, при которых и только при которых возможна высшая нравственная жизнь, мы преображаем свою природу таким образом, что нам становится легче вести себя безнравственно, чем вести себя нравственно. Наша человеческая природа такова, что если мы хотим реализовать высочайшие этические идеалы, мы должны сделать что-то, что автоматически затрудняет реализацию этих идеалов. Исторически прогрессивность всегда ассоциировалась с агрессивностью – потенциальность большего блага связана с реальностью большего зла. Эта ассоциация «естественно исходит» от существ, конституированных такими, какие мы есть, и может быть разорвана только в результате сознательного выбора, руководствуясь высочайшими идеалами и полнейшим знанием фактов. Как обычно, лекарство следует искать в осознании и доброй воле. Только системно (непрерывно) применяя главнейшие добродетели милосердия и разума, мы можем не допустить, чтобы меньшая, но необходимая добродетель целомудрия наполнила мир как действительным злом, так и потенциальным добром. Д-р Анвин предполагает, что современный мир сталкивается только с двумя альтернативами: он может выбрать быть сдержанным и энергичным; или же он может предпочесть сексуальные утехи умственной и социальной энергии. Правильнее было бы сказать, что есть три варианта. Прежде всего, мы можем увеличить добрачные и послебрачные сексуальные возможности, и в этом случае наша умственная и социальная энергия снизится. В качестве альтернативы мы можем ужесточить систему сексуального сдерживания с целью увеличения доступной социальной энергии, но не повышения ее этического качества. Такова политика, которую проводят в настоящее время диктаторы всех тоталитарных государств. Опытным путем и с помощью своего рода эмпирического правила эти люди очень ясно знают, что существует корреляция между пуританством и энергией – точно так же, как они знают (как было отмечено в главе о воспитании), что существует корреляция между авторитарной дисциплиной в молодости и милитаристской психологией в более позднем возрасте. Сочетая систему усиленного сексуального сдерживания с системой авторитарного воспитания, нынешние правители тоталитарных обществ обеспечивают себя и своих преемников новым поколением высокоэнергичных милитаристов. Примечательно, что в Германии и Италии ужесточение сексуальных ограничений сопровождалось снижением статуса женщин. В прошлом, как отмечал д-р Анвин, абсолютное добрачное целомудрие и абсолютная моногамия всегда ассоциировались с подчинением женщин. Гитлер и Муссолини просто используют старые средства для достижения старой цели – увеличения энергии. Эта энергия, как мы видели, имеет естественную тенденцию принимать нежелательные формы; но, не довольствуясь этим стихийным злом, диктаторы используют все имеющиеся в их распоряжении средства для того, чтобы направить энергию своих подданных по каналам агрессивного империализма.
Наконец, есть и третья альтернатива, которая никогда раньше не была опробована. Мы можем сохранить добрачное целомудрие и абсолютную моногамию, во всяком случае, для правящих классов наших обществ; но вместо того, чтобы связывать эти практики с подчинением женщин, мы можем сделать женщин юридически равными мужчинам. Таким образом, как предлагает д-р Анвин, и только таким образом, можно будет избежать того бунта против целомудрия, который в прошлом привел к упадку некогда энергичных обществ. Делая принудительное целомудрие терпимым, такие меры продлят период, в течение которого общество производит энергию, – возможно, продлят его на неопределенный срок. Но они мало что сделают или вообще ничего не сделают для улучшения этического качества производимой энергии. Даже процесс, который д-р Анвин называет «человеческой энтропией», не обещает никаких этических улучшений, а только увеличение утонченности и точности мысли и ее выражения. До сих пор, как показывает история, сексуальное воздержание приводило к следующим результатам: нравственная жизнь становится возможной, и по крайней мере часть этого потенциального блага реализуется; между тем, однако, в процессе создания потенциала добра неизменно порождается много зла. Наша задача состоит в том, чтобы найти способ устранить это зло и направить всю энергию, производимую сексуальным воздержанием, в желаемые каналы.
В предыдущих главах я описал политические, экономические, образовательные, религиозные и философские средства, которые необходимо использовать, если мы хотим когда-либо достичь благих целей, к которым, как мы все заявляем, стремимся. Энергия, создаваемая сексуальным воздержанием, является движущей силой, которая позволяет нам осознавать эти желаемые цели и продумывать средства их достижения. Таким образом, мы видим, что конкретная проблема морализирования энергии, производимой воздержанием, совпадает с общей проблемой достижения идеальных целей. Поскольку это так, мне нет необходимости обсуждать это дальше. Суть дела можно изложить в нескольких предложениях. Третьим и единственным удовлетворительным решением проблемы пола является такое, которое сочетает в себе признание, по крайней мере правящими классами, добрачного целомудрия и абсолютной моногамии с полным юридическим равенством между женщинами и мужчинами и с принятием политической, экономической, образовательной, религиозной, философской и этической системы равенства, подобной той, которая описана в этой книге.
Я обсуждал проблему добра и зла на плане тела, а также проблему добра и зла в отношении секса (пола), как это проявляется на всех планах бытия. Теперь мы должны рассмотреть добро и зло в плане эмоций. В этом контексте мало что нужно говорить. Все привычные смертные грехи являются продуктом отдельных эмоций. Гнев, зависть, страх – все это подчеркивает различные аспекты нашей животной отделенности друг от друга. Лень существует на всех уровнях и может быть физической, эмоциональной или интеллектуальной. Во всех своих проявлениях лень – это своего рода негативная злобность – отказ делать то, что должно быть сделано.
Некоторые пороки являются животными, некоторые – сугубо человеческими. Человеческие пороки, которые вообще являются наиболее опасными и наиболее плодотворными с точки зрения нежелательных результатов, – это различные стремления к власти, общественному положению и собственности. Гордость, тщеславие, честолюбие и алчность – это привязанности к объектам желания, которые существуют только в человеческих обществах. Будучи полностью отделенными от тела, такие пороки, как властолюбие и алчность, способны проявляться в ошеломляющем разнообразии форм и с энергией, невосприимчивой к пресыщению, которое время от времени прерывает все физические пристрастия. Перестановки и комбинации похоти или чревоугодия строго ограничены, и их проявления столь же прерывисты, как и физическое желание. Совсем иначе обстоит дело с жаждой власти или жаждой собственности. Эти влечения духовны, следовательно, постоянно разделяют и порочны; они не зависят от тела и поэтому могут принимать практически любую форму.
При существующем устройстве народная мораль не осуждает жажду власти или стремление к социальному превосходству. Европейские и американские дети воспитываются так, чтобы восхищаться социальным карьеристом и преклоняться перед его успехами, завидовать богатым и знатным и в то же время уважать их и повиноваться им. Другими словами, два взаимосвязанных порока – честолюбие и лень – считаются добродетелями. В нашем мире не может быть никакого улучшения до тех пор, пока люди не убедятся, что честолюбивый властолюбец так же отвратителен, как обжора или скряга, что «последняя немощь благородного ума» является таким же недугом, как алчность или жестокость (с одним или с тем и другим, кстати, она очень часто ассоциируется), такой же убогой зависимостью на человеческом уровне, как любая физическая зависимость от алкоголя или сексуальных извращений.
Человеческие, или духовные, пороки наиболее вредны по своим последствиям, и им труднее всего противостоять. (Ларошфуко замечает, что люди часто отказываются от любви ради честолюбия, но очень редко отказываются от честолюбия ради любви.) Более того, их духовная природа затрудняет их отличие от добродетелей в некоторых их проявлениях. Эта трудность становится особенно большой, когда власть, богатство и общественное положение представляются как средства для достижения желаемых целей. (В рассказе об искушении в пустыне сатана пытается запутать моральный вопрос именно таким образом.) Но благие цели, т. е. состояние максимально возможного объединения, могут быть достигнуты только с помощью блага, т. е. внутренне объединяющих средств. Плохие средства – иными словами, действия, которые порождают привязанность и по своей сути разделяют – не могут привести к объединению. Жажда власти по своей сути является разделительной; следовательно, не потворствуя этой похоти, люди могут достичь тех благих результатов, к которым они якобы стремятся. Политические методы, с помощью которых можно обуздать амбиции, обсуждались в главе о неравенстве; образовательные и религиозные методы в двух последующих главах. Мы не можем ожидать, что какой-либо из этих методов будет очень успешным до тех пор, пока честолюбие будет по-прежнему широко рассматриваться, как это происходит в настоящее время, как добродетель, которую следует прививать растущему ребенку и тщательно взращивать наставлениями и примером.
Теперь мы должны рассмотреть добро и зло в том виде, в каком они проявляются на интеллектуальном плане. Интеллект, как мы уже видели, является одной из главных добродетелей. Без интеллекта, милосердия и второстепенных добродетелей можно достичь очень малого.
Интеллект можно классифицировать как принадлежащий к двум видам в зависимости от природы его объектов. Существует интеллект, который заключается в осознании и способности иметь дело с вещами и событиями во внешнем мире; и есть интеллект, который состоит в осознании и способности иметь дело с явлениями внутреннего мира. Другими словами, есть интеллект по отношению к не-Я и есть интеллект по отношению к Я. Полностью разумный человек разумен как по отношению к самому себе, так и по отношению к внешнему миру. Но абсолютно разумные люди, к сожалению, встречаются редко. Многие мужчины и женщины способны очень эффективно взаимодействовать с внешним миром в его практических аспектах, основанных на здравом смысле, не обладая способностью к пониманию или идеям, логическим связям или собственным проблемам. Другие могут обладать специальными познаниями в науке, искусстве или философии, но при этом быть совершенно невежественными в отношении своей собственной природы и мотивов и совершенно неспособными контролировать свои порывы. На популярном языке "философ" – это человек, который ведет себя сдержанно и невозмутимо, тот, кто настолько любит мудрость, что действительно живет как мудрец. На современном профессиональном языке философ – это тот, кто обсуждает проблемы теории познания. Не считается необходимым, чтобы он жил как мудрый человек. Биографии великих метафизиков часто вызывают крайне гнетущее впечатление. Злоба, зависть и тщеславие слишком часто проявляются в этих мнимых любителях мудрости. Некоторые из них не застрахованы даже от самого детского анимализма Биографы Ницше пишут, что в то время, когда он писал о Сверхчеловеке, он не мог контролировать свой аппетит к варенью и выпечке; всякий раз, когда в его горное уединение к нему из дома привозилась корзина со вкусностями, он ел и ел до тех пор, пока ему не приходилось ложиться спать с приступом желчи. У Канта была такая же страсть к кристаллизованным фруктам и, вместе с тем, такое отвращение к болезням и смерти, что он отказывался навещать своих друзей, когда они были больны, или когда-либо говорить о них после их смерти. Более того, в более позднем возрасте он претендовал на своего рода непогрешимость, настаивая на том, что границы его системы являются пределами самой философии, и возмущаясь всеми попытками других мыслителей пойти дальше. Такое же детское самомнение можно наблюдать у Гегеля и у многих других мыслителей, обладающих величайшей интеллектуальной силой. Такие люди очень умны в одних направлениях, но глубоко глупы в других. Эта глупость, конечно, является продуктом воли. Умные дураки (intelligent fools) – это люди, которые отказались применить свой интеллект к самому себе. Есть еще такое существо, как мудрый глупец (wise fool). Мудрый глупец – это тот, кто знает о себе и о том, как управлять своими страстями и импульсами, но не способен понять или справиться с теми более широкими, неличностными проблемами, которые могут быть решены только логическим интеллектом. Мудрый глупец причиняет меньше вреда, чем умный глупец, и лично способен к просветлению (enlightenment). Умный глупец, который не знает себя и не контролирует себя, не может достичь просветления до тех пор, пока он остается тем, кто он есть. Однако, если он того пожелает, он может перестать быть умным глупцом и стать умным мудрецом (intelligent wise man). Умный мудрец способен не только достичь личного просветления, но и помочь целым обществам справиться с их основными проблемами веры и практики. При нынешнем устройстве система образования рассчитана на то, чтобы воспитать как можно большее число умных глупцов. Мы прививаем детям желание разбираться в явлениях внешнего мира, в абстрактных идеях и логических отношениях; к тому же обучаем их техникам, с помощью которых это желание может быть удовлетворено. В то же время, однако, мы прилагаем очень мало усилий, чтобы внушить им желание быть разумными в отношении себя, и в тех редких случаях, когда мы предпринимаем такие усилия, мы не предоставляем им никаких приспособлений (средств, devices) для тренировки обращенного внутрь разума (вовнутрь интеллекта) для эффективного выполнения своей задачи.
Человек не может разумно подходить к вопросу, о котором он ничего не знает. Если человек хочет разумно относиться к самому себе, он должен осознавать свои истинные мотивы, тайные источники своих мыслей, чувств и действий, природу своих чувств, импульсов и ощущений, а также обстоятельства, при которых он склонен вести себя хорошо или плохо. В общем, можно сказать, что в интеллектуальном плане благо – это то, что повышает осознание, особенно осознание самого себя. Ни одно «я» не может выйти за пределы самости ни морально (практикуя добродетели, разрушающие привязанность), ни мистически (путем непосредственного когнитивного единения с высшей реальностью), если оно полностью не осознает, что оно есть и почему оно таково, каково оно есть. Самопревосхождение происходит через самосознание. Человеческое существо, которое проводит большую часть своей бодрствующей жизни либо в мечтах, либо в состоянии умственного расточительства, или отождествляет себя с тем, что оно ощущает, чувствует, думает или делает в данный момент, не может претендовать на то, чтобы быть полностью личностью (person). Мактаггарт (McTaggart) указывал, что «называть сознательное существо "самостью" (или персональностью) (self (or personality)) только тогда, когда оно обладает самосознанием (осознает себя), означало бы, что каждый из нас получал бы и терял бы право на это имя много раз в день (будет приобретать и терять право на это имя по многу раз на дню)».
(Чтобы сохранить в переводе разницу, имеющуюся в оригинале, будем переводить person – личность, personality – персональность, self – самость или «я».)
Более того, добавляет он, есть «трудность посерьезней». Нам предлагается определить личность как существо, осознающее себя (being conscious of self). А осознание себя (consciousness of self) – это сложная характеристика, которую можно определить только тогда, когда известно, что мы подразумеваем под «я» (what we mean by a self). Следовательно, если «я» означает одно и то же в двух случаях, когда оно входит в утверждение: "я – это то, что осознает «я»" (a self is that which is self-conscious), то мы имеем замкнутое и бессмысленное определение «я» (самости, selfness). Совершенно верно, что такое определение является замкнутым и бессмысленным. Однако в таком определении ещё и недостаточно учитываются факты, связанные с персональностью. Персональность, как мы видели, не является абсолютно независимым существованием; люди (persons) – это взаимозависимые части большего целого. Однако, с точки зрения здравого смысла, они обладают относительной автономией. В этой относительной автономии есть степени. Только достигнув высшей из этих ступеней, персональность становится способной, как свидетельствуют все мистики, превзойти себя и слиться с окончательной безличной реальностью (ultimate impersonal reality), субстанциальной для мира. Сказать, что «самость – это то, что осознает себя», – это, конечно, значит просто наделать бессмысленный шум. Но нет ничего абсурдного в том, чтобы сказать, что «существует Х (совокупность животной и сознательной жизни человеческого существа), который обретает самость, или персональность (selfness, or personality), когда существует (появляется) осознание Х (consciousness of X)». Тот факт, что это определение включает в себя (означает) то, что каждый из нас получает и теряет право на имя человека много раз в день, не является возражением против этого определения. Такова природа вещей. Большая часть жизни большинства человеческих существ является субличностной. Они проводят большую часть своего времени, отождествляясь с мыслями, чувствами и ощущениями, которые меньше их самих и которым не хватает даже той относительной автономии от внешнего мира и их собственного психологического и физиологического механизма (machinery), которой обладает подлинно взрослая личность. Это субличностное существование может быть прекращено по желанию. Всякий, кто желает и умеет взяться за эту задачу, может прожить свою жизнь исключительно на личностном уровне (personal level), а с личностного уровня, если он того желает и умеет, перейти на сверхличностный уровень. Этот сверхличностный уровень достигается только во время мистического опыта. Существует, однако, состояние бытия (state of being), редко достигаемое, но описанное величайшими мистическими писателями Востока и Запада, в котором человек может иметь своего рода двойное сознание – быть одновременно взрослой личностью, обладающей полным знанием и контролем над своими ощущениями, эмоциями и мыслями, а также и в то же время более чем личностным существом (more than personal being), находящимся в непрерывной интуитивной связи с безличным принципом реальности (impersonal principle of reality). (Святая Тереза говорит нам, что в «седьмой обители» она могла осознавать мистический Свет, уделяя все свое внимание мирским делам. Индийские авторы говорят, что то же самое верно и в отношении тех, кто достиг высшей степени того, что они называют самадхи.)
Таким образом, ясно, что если мы хотим превзойти персональность, мы должны прежде всего взять на себя труд стать личностями. Но мы не можем стать личностями, если не придадим себе самосознания (не сделаем себя самосознающими). В одной из бесед, приписываемых Будде, мы читаем интересный отрывок о само-осознающей (обладающей самосознанием) личности. «И как, братия, брат может обладать самосознанием? ... Глядя вперед и оглядываясь назад, он действует сдержанно (спокойно, composedly) (т.е. осознавая то, что делает, того, кто делает (себя самого) и причины, по которым он совершает действие). При сгибании или вытягивании руки или тела он действует сдержанно. В еде, питье, жевании, глотании, в удовлетворении нужд природы, в походе, стоянии, сидении, сне, бодрствовании, разговоре, молчании он действует сдержанно. Так, братья, брат обладает собой (Вот, братья, как брат владеет собой.)».
В последних параграфах главы «Образование» я описал технику физического воспитания (разработанную Ф. М. Александером), которая ценна, среди прочего, как средство для усиления сознательного контроля над телом и, таким образом, для поднятия человека из состояния физического неосознавания в состояние физического самосознания и самоконтроля. Такое физическое самосознание и самоконтроль ведут к умственному и моральному самоосознанию и самоконтролю и в некоторой степени являются их формой.
О чисто психологических методах повышения самосознания говорить особо не приходится. Самоанализ, периодический анализ, проводимый другими людьми, привычная сосредоточенность на себе и неустанные усилия противостоять искушению полностью отождествиться с мыслями, чувствами, ощущениями или действиями в данный момент – вот методы, которые необходимо использовать. Если они еще не известны, то могут быть легко изобретены заново всеми, кто решит задуматься над проблемой. В теории этих методов повышения самосознания нет ничего сложного. Принцип прост. Что, как всегда, сложно, так это его применение на практике. Знать относительно легко; желать и последовательно выполнять – всегда трудно.
Достаточно очевидно, что систематическое развитие (культивирование, cultivation) самосознания может привести как к нежелательным, так и к желательным результатам. Развитие персональности можно рассматривать как самоцель или, наоборот, как средство для достижения скрытой цели – трансцендирования личности через непосредственное сознание (осознование) высшей реальности (cognition of ultimate reality) и через нравственные действия по отношению к своим собратьям (другим людям, fellow individuals), действия, которые вдохновляются и направляются этим непосредственным сознанием. Там, где персональность развивается ради нее самой, а не для того, чтобы ее можно было превзойти, происходит (наблюдается) тенденция к возведению барьеров обособленности и росту эгоизма.
Согласно христианскому учению, персональность как правило (в основном), развивалась в связи с господствующими (преобладающими) доктринами о грехе и личном спасении от рук (в руках) личностного божества. Результаты в целом были явно неудовлетворительными. Так, навязчивая озабоченность грехом и его последствиями, столь характерная для протестантизма в поколениях, непосредственно последовавших за Реформацией, слишком часто порождала навязчивую озабоченность обособленным «я» (separate self) и его жаждой власти и собственности. Современный капитализм и империализм имеют ряд различных причин; но к числу этих причин следует отнести привычку протестантов и янсенистов размышлять о грехе, проклятии и разгневанном Боге, произвольно раздающем благодать и прощение или отказывающем в них.
В этом контексте интересно сравнить ортодоксальное кальвинистское отношение к греху с тем, которое было принято такими мистиками, как Экхарт или автор Облака неведения. Эти авторы не преуменьшали значения греха; напротив, они считали его главным препятствием на пути (со)единения души с Богом. Но они видели, что грех является плодом своеволия (self-will) и что своеволие, по словам Брэдли, «это попытка ограниченного субъекта противостоять своему истинному целому». Они понимали, что важно избавиться от своеволия и как можно скорее культивировать состояние бытия, благоприятное для познания высшей реальности и единения с ней. Они обнаружили эмпирически, что такого состояния бытия можно достичь, практикуя добродетель (virtue) и повышая осознанность, сначала до уровня само-осознания, а затем, посредством медитации, до осознания Бога. Они понимали, что навязчивая озабоченность прошлыми грехами может привести только к озабоченности собой, которую они так стремились превзойти. По этой причине в сочинениях Экхарта и автора Облака неведения нет утверждения о своей собственной греховности или греховности других людей. Они не говорят о себе как о жалких грешниках; они также не советуют другим делать это. Они, конечно, знают, что люди грешники и что грех – это преграда, стоящая между душами и их Богом. Поэтому, говорят они, люди должны осознать свои грехи и, сделав это, перестать грешить; после чего они должны сосредоточить все свое внимание на Боге и игнорировать крайне неинтересную и бесполезную тему своего прошлого, греховного «я» (sinful selves). «Великая благодать Божия, – говорит святая Тереза, – упражняться в самоанализе; но, как говорится, слишком много так же плохо, как и слишком мало; поверьте мне, с Божьей помощью, мы продвинемся вперед, больше размышляя о Божестве, чем не сводя глаз с самих себя. Современные богословы, такие как Отто, обвиняют Экхарта в том, что он недостаточно осознавал свою греховность, и противопоставляют его (как отрицательный пример) в этом отношении (правильному) Лютеру (см. Мистицизм Востока и Запада, Рудольф Отто (Нью-Йорк, Восток и Запад). 1932), стр. 129.), который провел свою раннюю зрелость в ужасающем убеждении, что он "созрел для виселицы". Уместно задаться вопросом, в какой степени это убеждение в его собственной зрелости для виселицы было причиной более позднего убеждения, которое было столь убедительно выражено несколькими годами позже, что немецкие крестьяне созрели для виселицы и заслуживают истребления и порабощения от рук господствующих классов. Существует логическая и психологическая связь между одержимостью собственными грехами и одержимостью грехами других, между навязчивым ужасом перед разгневанным личным Богом и активным желанием преследовать (других) во имя этого Бога. Рискуя утомить своего читателя, я должен повторить в тысячный раз, что дерево познается по его плодам. Плодами таких доктрин, которые преподают Экхарт, автор Облака, и восточные мистики, на которых они так похожи, являются мир, терпимость и милосердие. Плодами таких доктрин, которым учат Лютер и Блаженный Августин, являются война, организованная злоба религиозных преследований и организованная ложь догматизма и цензуры. По этому вопросу, как мне кажется, исторические свидетельства ясны и недвусмысленны. Те, кто считает, что метафизические теории Лютера и Августина более близко соответствуют природе высшей (конечной) реальности, чем теории Экхарта, Санкхары или Будды, должны быть готовы согласиться с тем, что зло – это результат действий в соответствии с истинными убеждениями о вселенной, а добро – результат действий в соответствии с ложными убеждениями. Однако все факты подтверждают противоположный вывод о том, что ложные убеждения приводят ко злу, а истинные убеждения приносят плоды, которые являются хорошими. То, что мы думаем, определяет то, что мы есть и что делаем, и, наоборот, то, что мы есть и что делаем, определяет то, что мы думаем. Ложные идеи приводят к неправильным действиям; и человек, который имеет привычку к неправильным действиям, тем самым ограничивает свое поле сознания и делает невозможным для себя думать определенные мысли. В жизни этика и метафизика взаимозависимы. Но этика включает в себя политику и экономику; и будут ли правильно или плохо применяться этические принципы или не будут применяться вообще, зависит от образования и от религии, в той мере, в какой она является системой самообразования. Таким образом, мы видим, что посредством этики вся деятельность индивидуумов и обществ связана с их фундаментальными убеждениями о природе мира. В эпоху, когда фундаментальные убеждения всех или большинства членов данного общества одинаковы, можно обсуждать проблемы политики, экономики или образования, не делая никаких явных ссылок на эти убеждения. Это возможно, потому что автор предполагает, что космология всех его читателей будет такой же, как и его собственная. Но в настоящее время нет ни аксиом, ни общепринятых постулатов. В этих условиях обсуждение политических, экономических или образовательных проблем, не содержащее ссылок на фундаментальные убеждения, является неполным и даже вводящим в заблуждение. Такая дискуссия похожа на Гамлета, если не без принца Датского, то хотя бы без Призрака и какого-либо упоминания об убийстве отца принца.
В настоящей книге я попытался связать проблемы внутренней и международной политики, войны и экономики, образования, религии и этики с теорией конечной природы реальности. Тема обширна и сложна; эта книга короткая, а знания и способности автора весьма ограничены. Само собой разумеется, что задача была выполнена недостаточно хорошо. Тем не менее, я не приношу извинений за то, что попытался ее выполнить. Даже фрагментарный набросок синтеза лучше, чем его полное отсутствие.