Education 2

Образование. Часть 2.

Теперь мы должны рассмотреть различные виды образования, которым (в зависимости от их типа) должны быть подвергнуты молодые люди.
Мы видели, что оба существующих вида образования, как техническое, так и академическое или либеральное, неудовлетворительны. Задача, стоящая перед нами, заключается в том, чтобы изменить их таким образом, чтобы техническое образование стало более либеральным, а академическое образование – более адекватной подготовкой к повседневной жизни в обществе, которое должно измениться к лучшему.
Предполагается, что гуманитарное образование должно обеспечивать, во-первых, гимнастику, во-вторых, систему взглядов. Другими словами, оно должно быть одновременно средством развития интеллекта и источником принципа интеграции.
В академическом образовании, каким мы его знаем сегодня, принцип интеграции в основном научный и исторический. Мы можем поставить вопрос иным путем и сказать, что система отсчета логична и фактична, и что факты, с которыми логический интеллект тренируется иметь дело, в основном являются фактами о материальной вселенной и о человечестве как части материальной вселенной. (История, как ее преподают в школах и колледжах, бывает двух видов: ненаучная история, которая является лишь ветвью националистической пропаганды, и научная история, которая является почти разделом физики. Научные историки трактуют факты о людях так, как если бы они были фактами о материальной вселенной. Они пишут о людях так, как если бы люди были молекулами газа, с которыми можно было бы наиболее эффективно работать в терминах закона средних чисел.)
Человек, прошедший курс нашего академического образования, может оказаться попугаем. В этом случае мы говорим, что образование не достигло своей цели. А может оказаться эффективным специалистом. В данном случае мы говорим, что образование было успешным лишь частично. Или же (и когда это происходит, мы думаем, что образование работает очень успешно) он может стать интеллектуалом, то есть человеком, который научился устанавливать отношения между различными элементами своей суммы знаний, человеком, обладающим последовательной системой отношений, в которую он может вместить все новые элементы информации, которые он может усвоить в течение своей жизни. Мы можем определить эту систему отношений в терминах того, что известно, и сказать (о чем было сказано выше), что она является преимущественно научной и исторической, логической и фактической. Мы также можем определить её в терминах познающего и сказать, что она преимущественно когнитивная, а не аффективная или конативная.
Попугай повторяет, но не понимает; узкий специалист понимает, но понимает только свою специальность; опытный интеллектуал понимает отношения, существующие между многими секторами воспринимаемой реальности, но делает это только теоретически. Он знает, но не горит желанием действовать в соответствии со своими знаниями и не получил никакой подготовки в этом деле. Таким образом, мы видим, что даже тот человек, которого мы привыкли считать успешным продуктом нашего академического образования, является неудовлетворительным человеком.
Учащимся наших техникумов (технических училищ) не дается никакого принципа интеграции. Их учителя не дают им ни системы координат, ни стройной системы отношений. Их учат работе и не более того, они вооружаются техникой и только той частью теории, которая лежит в основе этой конкретной техники, что сделает их эффективными работниками. Они появляются на свет совершенно неподготовленными к тому, чтобы разумно обращаться с фактами опыта. Паутина понимания, которая в сознании состоявшегося интеллектуала связывает атом со спиральной туманностью, и то и другое с сегодняшним утренним завтраком, музыкой Баха, керамикой неолитического Китая, чем угодно, – эта сеть когнитивных отношений практически полностью отсутствует. Крупицы информации существуют для технически образованного человека не как части одного огромного континуума, а изолированно, как множество звезд, разбросанных по пропасти черного непонимания. Или если континуум существует, то есть вероятность, что он будет состоять из идей, заимствованных из теологии бронзового века, из анекдотической истории, из философии, как ее преподают в газетах и фильмах. Успешный продукт технического образования так же неудовлетворителен, как и успешный продукт академического образования.
Каково лекарство от такого положения вещей? Некоторые люди предлагают либерализовать техническое образование, как и академическое, с точки зрения общих знаний, прежде всего, знания научных фактов и теорий. Они предположили, что техническим специалистам следует дать принцип интеграции, принципиально сходный с тем, который используется интеллектуалом – принцип интеграции, который познающий ощущает главным образом когнитивным и который, будучи определен в терминах известного, является главным образом научным.
Есть две веские причины полагать, что это предположение необоснованно. Прежде всего, подавляющее большинство тех, кто получает техническое образование, не способны использовать этот принцип интеграции и, будучи неспособными его использовать, поэтому не заинтересованы в нем. Даже среди тех, кто проходит курс нашего академического образования, лишь немногие становятся состоявшимися интеллектуалами. Большинство из них становятся попугаями или специалистами. (Большая часть из них возвращается в школы в качестве учителей и продолжает обучать других попугаев и специалистов.) Умы, которые наслаждаются тем, что можно назвать обширным знанием, то есть отношениями, существующими между вещами и событиями, далеко отстоящими друг от друга друг от друга и кажущимися не относящимися друг к другу, встречаются редко. Академическое образование должно прививать такие знания и заражать мужчин и женщин желанием обладать ими; но на самом деле немногие настолько заражены, и мало кто выходит в мир, обладая ими. Предлагать людям принцип интеграции, который они почти наверняка не захотят или не смогут использовать, – это просто глупость.
И это еще не все. Мы видели, что даже состоявшийся интеллектуал является далеко не удовлетворительным человеком. Его вовлеченность в мир является только когнитивной, а не аффективной или конативной. Более того, рамки, в которые он вписывает свой опыт, – это рамки естественных наук и истории, рассматриваемые так, как если бы они тоже были одной из естественных наук. Его интересует главным образом материальная вселенная и человечество как часть материальной вселенной. Его не интересует человек как человек, как потенциально нечто большее, чем человек. Одним из результатов такой озабоченности материальной вселенной является то, что в тех редких случаях, когда интеллектуал все-таки аффективно и конативно вовлекается в мир человеческой реальности, он склонен проявлять любопытное нетерпение, которое легко вырождается в безжалостность. Думая о людях «с научной точки зрения», как о частях материальной вселенной, он не понимает, почему бы не обращаться с ними так же, как с другими частями материальной вселенной – сбрасывать здесь, как уголь или песок, течь туда, как воду, «ликвидировать» (русские сохраняют лексику интеллектуалов, которые готовили и совершили их революцию), как со льдом на костре.
В техническом образовании отсутствует принцип интеграции; академическое образование использует принцип, который интегрирует только в когнитивном плане, только с точки зрения естественных наук, изучающих законы материальной вселенной. Необходим другой принцип интеграции – принцип, который техники и ученые-неудачники будут способны врожденно использовать; принцип, который позволит скоординировать разрозненные фрагменты, островки специализированных или просто профессиональных знаний; принцип, который дополнит научно-историческую систему взглядов, используемую в настоящее время интеллектуалами, и, возможно, поможет превратить их из простых зрителей человеческой сцены в разумных участников.
Какова должна быть природа этого нового принципа интеграции? Ответ кажется достаточно ясным, по крайней мере, в его основных чертах: он должен быть психологическим и этическим. В рамках новой системы координат координация знаний и опыта будет осуществляться с человеческой точки зрения; сеть значимых отношений должна быть не материальной, а психологической; не равнодушной к ценностям, а нравственной; учитывать не только когнитивные, но и аффективные и конативные отношения.
Конкретный пример прояснит мою мысль. Вот молодой человек, который проходит обучение на инженера и практическую механику. При существующем устроении есть вероятность, что он выйдет в мир с глубоким невежеством во всем, кроме своей специальности. Его образование не сможет вооружить его каким-либо принципом, с помощью которого он сможет интегрировать свой будущий опыт и знания. Педагоги, воспитанные в существующих академических школах, считают, что можно либерализовать его образование, каким-то образом переведя его от практической и частной к общенаучной теории. Дайте ему, говорят они, овладение общей научной теорией, и он получит принцип, с помощью которого он сможет интегрировать все свои знания и опыт. Абстрактно эта схема кажется достаточно хорошей; но на практике это просто не работает. Дело в том, что молодой человек, скорее всего, не будет интересоваться общей научной теорией, что у него не будет ни желания, ни способности интегрировать свой опыт и свои знания в терминах законов материальной вселенной. Как показывает исторический факт, большие успехи в научной теории очень редко достигались квалифицированными специалистами. Практичный человек, знающий свое дело, заинтересован в своей работе и, возможно, в той части теории, которая лежит в основе его практики и которая позволит ему выполнять работу лучше. Очень редко он становится ученым, и действительно, мы обязаны таким людям немногими плодотворными обобщениями. В целом, успехи в научной теории были достигнуты людьми другого типа – людьми, которые профессионально не занимались техническими проблемами, а просто смотрели на них со стороны, а затем приступали к обобщению и рационализации того, что было сугубо частным и эмпирическим. Между практиком и человеком, интересующимся научными теориями о Вселенной в целом, лежит пропасть. Они принадлежат к разным типам. Попытка либерализовать техническое образование с помощью принципа, который интеллектуалы используют для интеграции своего опыта, обречена на провал.
Человек – это единственный субъект, в котором, независимо от его типа и степени способностей, заинтересованы все люди. Будущий инженер может оказаться неспособным и не желающим далеко продвинуться в изучении законов материальной вселенной. Однако не составит труда пробудить у него интерес к человеческим делам. Таким образом, именно с точки зрения человеческих отношений его техническое образование может быть оптимизировано наилучшим образом. Не было бы никаких трудностей в том, чтобы интегрировать любой технический предмет во всеобъемлющую схему отношений в рамках нашей человеческой, этико-психологической системы. Технический курс должен сопровождаться курсом, объясняющим последствия, измеряемые в терминах добра и зла, благополучия и страдания рассматриваемой техники. Наш гипотетический молодой человек научился бы не только быть механиком, но и понимать, как машины влияют, влияли и, вероятно, повлияют на жизнь мужчин и женщин. Он мог бы начать с воздействия машин на индивида – таких эффектов, которые обсуждаются, например, в эссе Стюарта Чейза по современной истории «Люди и машины» или в описании промышленной революции Хэммонда. Далее можно было бы изучить более широкие социальные последствия – трансформацию технически отсталых стран, разрушение старых промыслов, создание новых отраслей промышленности. Этими и подобными способами в сознании учащегося может быть создана целая сеть отношений, связывающая воедино вещи, кажущиеся столь же несущественными друг для друга, как карбюраторы с нисходящей тягой и образование детей в Нью-Мексико, алюминиевые сплавы и резня абиссинцев и испанцев, вискозные волокна и разорение крестьян в Японии и долине Роны. Аналогичная система психологических, социологических и этических ориентиров могла бы быть использована не для замены, а для дополнения системы научных ориентиров, используемых в академическом образовании. Техник объединил бы свой опыт и специальные знания только в человеческих терминах; интеллектуал объединил бы их как в терминах нечеловеческой материальной вселенной, так и в терминах человеческого мира. Таким образом, оба образования стали бы по-настоящему либеральными – либеральными в академическом смысле, потому что даже студент технического факультета получил бы широкий спектр знаний и принцип интеграции; либеральными также в политическом смысле, потому что действительно было бы трудно получить такое образование и не обладать более широким спектром отзывчивости, более острое желание действовать.
В пределах того объема работы, которым я располагаю, было бы невозможно дать отчет обо всех обнадеживающих экспериментах в области образования, предпринятых в последние годы. Самое большее, что я могу сделать, это упомянуть несколько наиболее выдающихся статей о либерализации нашей существующей системы. О работе доктора Монтессори с маленькими детьми и о причинах, по которым мы не решаемся применять ее методы в обучении подростков, я уже говорил. Правда, как указывает г-н Рассел в приведенном мною выше отрывке, в демократических странах наше колебание не сводится к полному отказу от применения принципов Монтессори. Но заявки были частичными и почти всегда делались в принципиально немонтессорианском контексте. Рассмотрим, в качестве примера, английские государственные школы. В фиксированных рамках их ученики в определенной степени самоуправляемы. К сожалению, правила, обычаи и лояльность, составляющие поддерживающую основу, являются правилами, обычаями и лояльностью иерархического, конкурентного, империалистического общества. Такое обучение самоуправлению и самообучению, которое получают молодые люди, служит лишь для того, чтобы сделать их более эффективными и предприимчивыми членами этого нежелательного по своей сути общества. Нечто подобное происходит и в армии, готовящейся к войне в современных условиях. Старомодная муштра, с помощью которой солдат приучали преодолевать страх, культивировать ярость и слепо повиноваться своим начальникам, является недостаточной тренировкой для людей, которые должны сражаться с современным оружием. Механизация войны сделала необходимым новый вид обучения. Солдат должен быть обучен сотрудничать с небольшими группами своих товарищей, быстро принимать решения, использовать свое суждение. Советы Теннисона солдатам были достаточно хороши в 1850-х годах. Но для экипажа танка или мотопулеметного подразделения сделать и умереть недостаточно; они также должны объяснить, почему. В рамках правил, обычаев и лояльности милитаризма солдат учат использовать свой интеллект и действовать по собственной инициативе. В этой степени принципы Монтессори были приняты даже в армии. Но при нынешнем устройстве вещей частично самоуправляющегося и самообучающегося солдата готовят к свободе и справедливости не больше, чем его младшего брата, частично самоуправляющегося и самообучающегося школьника.
Особенно обнадеживающая попытка расширить масштабы и гуманизировать характер академического образования была предпринята в годы, последовавшие за войной, доктором А. Е. Морганом (впоследствии директором Управления долины Теннесси) в Антиохском колледже. В соответствии с системой образования, разработанной д-ром Морганом, периоды учебы, как уже отмечалось ранее, чередуются с периодами работы на фабрике, в офисе, на ферме и даже в тюрьме и в приюте. Три месяца теории дополняются и иллюстрируются тремя месяцами практики. Интеллектуала учат пользоваться системой человеческого ориентира, а также системой естественнонаучного и исторического ориентира – и, более того, учат наиболее эффективным из всех возможных способов, в условиях физического контакта с актуальными образцами человеческой реальности. Его принцип интеграции носит не только когнитивный характер; благодаря системе образования, которая вынуждает его принимать участие во множестве различных видов практической работы, он также является мотивирующим и эмоциональным.
(Обратите внимание в этом контексте на использование «трудотерапии» при психических заболеваниях. Существуют определенные формы психических заболеваний, для которых ручная работа является лучшим лекарством.)
Система образования, в некоторой степени сходная с той, что сложилась в Антиохии, используется в школах при заводах Советской России. Все эти системы являются лишь современными расширениями и систематизациями традиционной еврейской системы образования. «Кто не научит сына своего ремеслу, — так написано в Талмуде, — фактически научит его воровать» Святой Павел был не только ученым; он также был мастером по изготовлению палаток. Идеал теоретика и джентльмена (scholar and gentleman) возник у философов-рабовладельцев Афин и Ионии. Ирония истории заключается в том, что современный мир должен был перенять у евреев все худшее в их культурном наследии – их свирепую литературу бронзового века; их хвалебные песни во славу войны; их рассказы о боговдохновенной резне и священном предательстве; их примитивную веру в личностного, деспотичного и страстно беспринципного Бога; их низкое, Сэмюэле-Смайлзианское (Сэмюэл Смайлс – автор книг нравственно-философского характера) представление о том, что добродетель заслуживает денежного вознаграждения и социального положения. Повторяю, один из парадоксов истории состоит в том, что мы взяли все это себе и отвергли восхитительно разумную раввинскую традицию всестороннего образования, одновременно академического и технического, в пользу узкого и безнравственного идеала эллинских работорговцев.
Чтобы усовершенствовать антиохийскую систему, вероятно, необходимо было бы распространить ее положения от ученика к преподавательскому составу. Ископаемый профессор - знакомый объект для тех, кто бывал в университетских городках. Наступление окаменения можно было бы отсрочить, если бы учителям периодически предоставлялись не только творческие отпуска, но и годы без творческих отпусков – годы, в течение которых им пришлось бы работать на какой-то работе, совершенно не связанной с академическим миром.
В последние годы большое внимание уделяется воспитанию эмоций через искусство. Во многих школах и колледжах музыка, «драматическая» поэзия и изобразительное искусство используются более или менее систематически в качестве средства для расширения сознания и придания потоку эмоций желаемого направления.
Музыка, например, может быть использована для того, чтобы преподать ряд ценных уроков. Когда люди с ограниченными способностями слушают хорошее музыкальное произведение, им предоставляется возможность на самом деле испытать мыслительные и чувственные процессы человека выдающейся интеллектуальной силы и исключительной проницательности. (Это, конечно, относится ко всем искусствам, но есть основания полагать, что больше людей способны участвовать, и участвовать более интенсивно, в опыте создателя музыки, чем, скажем, художника или архитектора, или, возможно, даже писателя с богатым воображением.) Лучшие произведения искусства драгоценны, в том числе и потому, что они позволяют нам узнать, хотя бы несовершенно и на короткое время, каково это на самом деле думать тонко и чувствовать благородно.
Музыка также служит для того, чтобы научить очень ценному виду эмоционального сотрудничества. Вместе (исполняя песни) и играя на музыкальных инструментах, люди учатся не только выполнять сложные действия, требующие большого мышечного мастерства и всего внимания ума, но и чувствовать гармонию, быть едиными в общей эмоции.
Переходя к литературе, мы видим, что игра в пьесах может быть использована и с целью эмоциональной тренировки. Играя роль персонажа, который либо очень похож на него, либо очень непохож на него, человек может осознать свою собственную природу и свои отношения с другими. В какой-то степени, возможно, просмотр пьес может служить той же цели. Мы должны, однако, остерегаться приписывать драме воспитательные добродетели, которыми, во всяком случае, в ее нынешней форме, она, безусловно, не обладает. По отношению к современной пьесе или фильму было бы полной бессмыслицей говорить об аристотелевском катарсисе. Греческая трагедия была гораздо больше, чем пьеса; это была и кафедральная служба, и это был один из обрядов национальной религии. Спектакль был иллюстрацией к Священному Писанию, толкованием богословия. Современные драмы, даже лучшие из них, не являются ни одной из этих вещей. Они, по сути, светские. Люди идут к ним не для того, чтобы им напомнили об их жизненной философии, не для того, чтобы установить какое-то общение со своими богами, а просто для того, чтобы «получить удовольствие», просто чтобы пощекотать свои чувства. Привычка к самовозбуждению растет вместе с тем, чем она питается. Для греков драматические празднества были «торжественными и редкими». Для нас они являются практически ежедневным стимулятором. Драматическое искусство, которым злоупотребляем в настоящее время, ни в коем случае не является катарсисом; это всего лишь форма эмоциональной мастурбации. Все виды искусства могут быть использованы как форма самоистязания; но мастурбация через драму – это, вероятно, худшая форма художественного разврата, и по этой причине: актерство – одно из самых опасных занятий. Редчайшая вещь – найти игрока, характер которого не пострадал бы в худшую сторону из-за занятий своей профессией. Никто не может выработать привычку к самодемонстрации, никто не может эксплуатировать свою личность ради проявления своего рода гипнотической власти над другими и оставаться нетронутым этим процессом. (В общине Онейда было обнаружено, что «лихорадка примадонны», как называл ее Джон Нойес, может вызывать разрушительные эффекты необычайной величины. Нойес, гениальный психолог и проницательнейший из практических моралистов, приложил величайшие усилия, чтобы не допустить рецидива этой болезни, которая погубила столь многих актеров и виртуозов. (См. «Святой-янки» (последняя и лучшая биография Нойеса), Роберт Аллертон Паркер (Нью-Йорк, 1935)) Актерская игра разжигает эго так, как это делают немногие другие профессии. Ради наслаждения регулярным эмоциональным насилием над собой наши общества обрекают значительный класс мужчин и женщин на вечную неспособность достичь непривязанности. Кажется, это высокая цена за наши развлечения.
Главное воспитательное достоинство литературы заключается в ее способности давать читателям примеры, которым они могут следовать. В какой–то степени все люди, по выражению Жюля де Готье, "боваристы", то есть обладают способностью видеть себя такими, какими они не являются, играть роль, отличную от той, которую им, по-видимому, уготовили наследственность и обстоятельства. Героиня романа Флобера пришла к трагическому концу; но нет никаких оснований для того, чтобы все боваристское поведение обернулось столь же гибельно, как это было в случае с оригинальной мадам Бовари. Существует как хороший, так и плохой боваризм. Педагоги всегда знали об этом и с незапамятных времен старались формировать характер своих учеников, предоставляя им литературные модели для подражания в реальной жизни. Такие модели могут быть мифическими, историческими или вымышленными. Геркулес и Тор являются примерами первого рода героической модели; государственные деятели и солдаты Плутарха, а также святые христианского календаря являются примерами исторической модели; Гамлет и Вертер, Жюльен Сорель и Алеша Карамазов, Джульетта и леди Чаттерлей – это примеры вымышленных героев и героинь, на которых в то или иное время брало за основу множество человеческих существ. Во всех случаях, будь то мифические, исторические или вымышленные, необходима некоторая мера литературного искусства; если история рассказана неадекватно, ученик останется равнодушным, не будет испытывать желания подражать модели, поставленной перед ним. Отсюда важность, даже в этическом воспитании, хорошего искусства. Более того, каждое поколение должно создавать свой запас подражательных моделей, описанных в терминах искусства, которое будет не только хорошее, но и современное. Старое доброе искусство никогда не может иметь такой же привлекательности, как новое доброе искусство; для большинства людей оно действительно не может соперничать и с новым плохим искусством. Больше людей ориентируются на модели, предоставленные бульварными журналами, чем на модели Шекспира. На это есть две причины. Во-первых, несмотря на грубость и некомпетентность, бульварные журналы пишут о современных персонажах, в то время как Шекспир, хотя и несравненный в своей способности «доносить вещи», устарел более чем на триста лет; второе следует искать в том факте, что моральные усилия, необходимые для подражания героям Шекспира и даже его злодеям, гораздо больше, чем те, которые необходимы для подражания персонажам бульварной художественной литературы. Журнальные рассказы – это транскрипции самых обычных и простых мечтаний – мечтаний о сексуальном возбуждении, финансовом успехе, роскоши, общественном признании. Персонажи Шекспира представлены в более крупном масштабе. Они воплощают едва осуществимые, экстравагантные мечты параноиков – мужчин, которые мечтают быть любовниками единственно верными, гордыми спасителями своей страны, однозначно бескорыстными и неповторимо обожаемыми, злодеями, однозначно мстительными и злобными. В этом контексте стоит отметить, что за исключением Дюка в «Мере за меру» – а он едва ли является человеком, а лишь символом – Шекспир не дает никакого изображения непривязанного человеческого существа. Действительно, хорошие изображения непривязанных мужчин и женщин – большая редкость в мировой литературе. Хорошие люди в пьесах и романах редко бывают полноценными, полностью взрослыми персонажами. Они либо немного неполноценны, как эпилептический князь Мишкин Достоевского, как добродетельный, но слабоумный отшельник Горького, или милосердные, но совершенно инфантильные «Веселые» Диккенса, либо, как Пиквик, они привлекательны, изображаясь эксцентричными до абсурда; мы можем терпеть их превосходство в добродетели, потому что чувствуем превосходство в здравом смысле. Наконец, чаще всего они изображаются хорошими, но не умными, как полковник Ньюком или крестьянин, который разговаривает с толстовским Пьером в тюрьме. Эти люди лично хороши в рамках отвратительно плохой системы, которую они даже не подвергают сомнению. Люди, которые глубоко хороши, но не умны, часто достигают святости. Cure d'Ars и St. Peter Claver (католические священники) являются тому примерами. Такими людьми нужно восхищаться за те сверхчеловеческие качества характера, которые они проявляют. В то же время, я думаю, необходимо признать, что они не полноценные, не до конца взрослые. Совершенная непривязанность требует от тех, кто к ней стремится, не только сострадания и милосердия, но и интеллекта, который воспринимает общие последствия отдельных поступков, который видит индивидуальное существо в системе социальных и космических отношений, частью которых он является. В этом отношении, как мне кажется, буддизм явно превосходит христианство. В буддийской этике глупость, или неосознавание, считается одним из главных грехов. В то же время людей предупреждают, что они должны взять на себя свою долю ответственности за тот общественный порядок, в котором они оказались. Об одной из ветвей Восьмеричного Пути говорится, что это «правильные средства к существованию». Ожидается, что буддист должен воздерживаться от участия в таких социально вредных занятиях, как военная служба или производство оружия и опьяняющих наркотиков. Христианские моралисты совершают огромную ошибку, не задумываясь о правильных средствах к существованию. Церковь позволяет людям верить, что они могут быть хорошими христианами и при этом получать дивиденды от военных заводов, могут быть хорошими христианами и в то же время подвергать опасности благополучие своих собратьев, спекулируя акциями и акциями, могут быть хорошими христианами и в то же время быть империалистами, но при этом участвовать в войнах. Все, что требуется от доброго христианина, – это целомудрие и толика милосердия в непосредственных личных отношениях. Христианские моралисты не настаивают на разумном понимании и оценке долгосрочных последствий поступков. (В средние века Церковь предпринимала серьезные усилия по морализации экономической деятельности. Эта попытка, как показал Тоуни в книге «Религия и возникновение капитализма», была оставлена после Реформации.) Одним из результатов этой доктринальной неадекватности является то, что существует исключительный недостаток, как в образной, так и в биографической литературе, разумно добродетельных, взрослых непривязанных персонажей, на которых молодые люди могли бы брать пример в своем поведении. Это плачевное положение вещей. Литературный пример является мощным инструментом для формирования характера. Но большинство наших литературных примеров, как мы уже видели, являются лишь идеализациями среднего чувственного человека. Из более героических персонажей большинство просто грандиозно параноики; другие хороши, но хороши не вполне и без ума; добродетельны в плохой системе, которую они не видят необходимости изменить; сочетать непривязанность в личных делах с верностью какому-либо вероисповеданию, такому как фашизм, коммунизм или национализм, что влечет за собой, если действовать в соответствии с ним, совершение любого рода преступлений. Существует большая потребность в литературных художниках как воспитателях нового типа человека. К сожалению, большинство литературных художников – это люди старого типа. Они были воспитаны таким образом, что, даже будучи революционерами, они мыслят в терминах ценностей, принятых по своей сути милитаристским обществом, членами которого они являются. Quis custodiet custodes? Кто будет обучать педагогов? Ответ, конечно, до боли прост: никто, кроме самих педагогов. Наш человеческий мир состоит из бесконечного ряда порочных кругов, из которых можно вырваться только действием, или, вернее, последовательностью действий разумно направленной воли.
Диктаторские правительства считают свободный интеллект своим злейшим врагом. В этом они, вероятно, совершенно правы. Тирания не может существовать без пассивного повиновения со стороны угнетаемых. Но пассивное повиновение авторитету несовместимо со свободным проявлением интеллекта. Именно по этой причине все тираны так упорно стараются либо полностью подавить интеллект, либо заставить его проявлять себя только в определенных предписанных пределах и по заранее отведенным для него каналам. Отсюда систематическое использование всеми диктаторами орудия пропаганды.
В обществах, более примитивных, чем наше, в обществах, в которых традиционная религия и традиционный моральный кодекс безоговорочно принимаются, нет необходимости в преднамеренной пропаганде. Люди ведут себя традиционным образом «инстинктивно» и никогда не перестают бесстрастно обдумывать то, что они делают, чувствуют, думают. Даже в обществах, подобных нашему, существует поразительное количество беспрекословного принятия привычных моделей поведения, моделей мышления, моделей чувств. Очень большое число даже умных мужчин и женщин используют свой интеллект только для того, чтобы хорошо выполнять то, что традиционно считается их долгом; они редко или никогда не используют его для вынесения суждения о самом долге. Отсюда мрачное зрелище, когда ученые и техники используют все свои силы, чтобы помочь правителям своей страны совершать массовые убийства с повышенной эффективностью и неизбирательностью; ученых и литераторов, проституирующих свои таланты с целью укрепления национального престижа с помощью ученой лжи и увлекательной риторики. Даже в демократических странах интеллект, как правило, используется только для создания (по словам Торо) усовершенствованных средств для достижения целей, которые не были улучшены, – целей, продиктованных социально санкционированными предрассудками и самыми низменными страстями. Так, повторяю, обычно бывает, но, к счастью, не всегда. Там, где интеллекту позволено проявлять себя свободно, всегда найдется несколько человек, готовых использовать свой ум для оценки традиционных целей, а также для разработки эффективных средств достижения этих целей. Именно благодаря таким людям сама идея желаемых перемен может воплотиться в жизнь.
Для диктатора такие вопрошающие свободные интеллекты чрезвычайно опасны; ибо для того, чтобы сохранить свое положение, необходимо, чтобы социально санкционированные предрассудки не подвергались сомнению, и чтобы люди использовали свой ум исключительно для того, чтобы найти более эффективные средства для достижения тех целей, которые совместимы с диктаторством. Отсюда преследование смелых людей, затыкание рта прессе и систематические попытки с помощью пропаганды создать общественное мнение, благоприятное для тирании. В диктаторских странах личность подвергается пропаганде, как и военной подготовке, чуть ли не с младенчества. Все её образование является пропагандистским, и когда человек заканчивает школу, он подвергается влиянию прессы, контролируемого кинотеатра, контролируемой литературы, контролируемого радио. В течение нескольких лет к этому списку оружия, имеющегося на вооружении диктатора, должны будут добавиться контролируемое телевидение и, возможно, управляемая телетайпная служба, функционирующая в каждом доме. И это еще не все; вполне вероятно, что фармакология будет призвана в качестве союзника прикладной психологии. Существуют препараты, такие как смесь скополамина и хлорала, которые значительно увеличивают внушаемость человека. Более чем вероятно, что в скором времени диктаторы начнут использовать такие вещества для повышения лояльности и слепой веры своих подданных.
В демократических странах интеллект по-прежнему свободен задавать любые вопросы, которые она захочет. Эта свобода, почти наверняка, не переживет еще одной войны. Поэтому педагоги должны делать все возможное, пока еще есть время, чтобы выработать в умах своих подопечных привычку сопротивляться внушению. Если такое сопротивление не будет создано, мужчины и женщины следующего поколения окажутся во власти любого искусного пропагандиста, который ухитрится завладеть инструментами информации и убеждения. Сопротивление внушению может быть выработано двумя способами. Во-первых, детей можно научить полагаться на собственные внутренние ресурсы и не зависеть от непрекращающейся стимуляции извне. Это вдвойне важно. Зависимость от внешних стимулов плохо сказывается на характере. Более того, именно таким стимулом пропагандисты наживляют свои крючки, тем вареньем, в котором диктаторы прячут свои идеологические пилюли. Индивид, полагающийся на внешние стимулы, тем самым подвергает себя всей силе любой пропаганды, которая ведется в его радиусе. Для большинства людей на Западе бесцельное чтение, бесцельное прослушивание, бесцельный просмотр фильмов стали зависимостью, психологическим эквивалентом алкоголизма и морфизма. Дело дошло до того, что многие миллионы мужчин и женщин испытывают настоящие страдания, если их отрезают на несколько дней или даже на несколько часов от газет, радиомузыки, кинофильмов. Подобно наркоманам, они должны потакать своему пороку не потому, что это удовольствие доставляет им какое-то активное удовольствие, а потому, что, если ему не потакают, они чувствуют себя болезненно ненормальными и неполноценными. Без документов, фильмов и радиосвязи они влачат жалкое существование; они полностью остаются собой только тогда, когда купаются в спортивных новостях и судебных процессах по делам об убийствах, в радиомузыке и разговорах, в заместительных ужасах, триумфах и эротизме фильмов. Даже умные люди теперь считают само собой разумеющимся, что такие психологические пристрастия неизбежны и даже желательны, что нет ничего страшного в том, что большинство цивилизованных мужчин и женщин теперь не способны жить на свои собственные духовные ресурсы, а стали унизительно зависимыми от непрестанной стимуляции извне. Недавно, например, я прочитал небольшую книжку, в которой выдающийся американский биолог излагает свои взгляды на будущее. Наука, пророчествует он, чрезвычайно повысит уровень человеческого счастья и интеллекта – сделает это, в том числе, предоставив людям микро-кинематографы, которые они смогут надевать, как очки, когда им скучно. Наука также, без сомнения, очень скоро сможет снабдить нас микро-карманными колбами и микро-подкожными шприцами, микро-спиртом, микро-сигаретами и микро-кокаином. Да здравствует наука!
Как научить детей полагаться на свои собственные духовные ресурсы и противостоять искушению стать зависимыми от чтения, слуха и зрения? Прежде всего, их можно научить, как развлекать себя – создавая вещи, играя на музыкальных инструментах, целенаправленно изучая, наблюдая за наукой, занимаясь каким-либо искусством и так далее. Но такого воспитания руки и интеллекта недостаточно. В психологии есть свой закон Грешема; плохие деньги вытесняют хорошие. Большинство людей склонны выполнять действия, требующие наименьших усилий, думать о самых легких мыслях, испытывать эмоции, которые наиболее вульгарно обыденны, давать волю желаниям, наиболее близким к животным. И они будут склонны делать это, даже если обладают знаниями и навыками, чтобы поступить иначе. Наряду с необходимыми знаниями и умениями необходимо обладать волей к их использованию, даже под давлением непрекращающегося искушения пойти по пути наименьшего сопротивления и стать зависимым от психологических препаратов. Большинство людей не захотят сопротивляться этим искушениям, если у них не будет последовательной жизненной философии, которая делает их действия разумными и правильными, и если они не будут знать какой-либо техники, с помощью которой они могут быть уверены в практическом осуществлении своих благих намерений.