Decentralization and self-government

Децентрализация и самоуправление

Анархисты предлагают упразднить государство; и поскольку оно служит орудием, с помощью которого господствующий класс сохраняет свои привилегии, поскольку оно является средством, позволяющим параноикам удовлетворять свою жажду власти и осуществлять свои безумные мечты о славе, то государство, очевидно, заслуживает упразднения. Но в таких сложных обществах, как наше, государство выполняет и другие, более полезные функции. Ясно, например, что в любом таком обществе должна существовать некая организация, ответственная за координацию деятельности различных составляющих ее групп; ясно также, что должен существовать орган, которому делегирована власть действовать от имени общества в целом. Если слово «государство» слишком неприятно ассоциируется с идеями внутреннего гнета и внешней войны, с безответственным господством и не менее безответственным подчинением, то во давайте назовем необходимый общественный аппарат каким-нибудь другим именем. На данный момент нет общего согласия относительно того, каким должно быть это название; поэтому я буду продолжать употреблять это старое дурное слово, пока не будет изобретено какое-нибудь лучшее.
Из сказанного в предыдущих главах ясно, что никакая экономическая реформа, какой бы желательной она ни была по своей сути, не может привести к желательным изменениям в индивидуумах и обществе, которое они составляют, если она не проводится в желательном контексте и с помощью желательных методов. Что касается государства, то желательным контекстом для реформы является децентрализация и всестороннее самоуправление. Желательными методами проведения реформ являются методы ненасилия.
Переходя от общего к частному и конкретному, рациональный идеалист сталкивается со следующими вопросами. Во-первых, с помощью каких средств принцип самоуправления может быть применен к повседневной жизни мужчин и женщин? Во-вторых, в какой степени самоуправление составных частей общества совместимо с его эффективностью в целом? И, в-третьих, если необходима центральная организация для координации деятельности самоуправляющихся частей, то что может помешать этой организации превратиться в правящую олигархию того рода, с которым мы слишком болезненно знакомы?
Метод всестороннего самоуправления, самоуправления для обычных людей в их повседневных занятиях — это вопрос, который мы не можем с пользой обсудить, не имея ясного представления о том, что можно назвать естественной историей и психологией групп. Количественно группа отличается от толпы размерами; качественно, в виде и интенсивности психической жизни составляющих индивидов. Толпа – это много людей; группа – это несколько. Толпа имеет умственную жизнь, уступающую по интеллектуальным качествам и эмоционально менее подверженную произвольному контролю, чем умственная жизнь каждого из ее членов в изоляции. Умственная жизнь группы не уступает, ни интеллектуально, ни эмоционально умственной жизни составляющих ее индивидуумов и может, при благоприятных обстоятельствах, даже превосходить ее.
Значимые психологические факты о толпе заключаются в следующем. Тон эмоций толпы по сути своей оргиастический и дионисийский. В силу своей принадлежности к толпе индивидуум освобождается от ограничений своей личности, становится свободным от (открытым для) субличностного, субчеловеческого мира безудержных чувств и некритикуемой веры. Быть членом толпы – это переживание, близкое к алкогольному опьянению. Большинство людей испытывают жажду вырваться из стеснительных ограничений своего эго, периодически отдыхать от своего слишком знакомого, слишком убогого маленького «я». Поскольку они не знают, как подняться от личности к области сверхличности, и поскольку они не желают, даже если знают, выполнять этические, психологические и физиологические условия самопревосхождения, они естественно обращаются на нисходящую дорогу, дорогу, ведущую вниз от личности к тьме недочеловеческой эмоциональности и стадной животности. Отсюда постоянная тяга к наркотикам и стимуляторам, отсюда неиссякаемая привлекательность толпы. Успех диктаторов в значительной степени обусловлен их чрезвычайно искусной эксплуатацией общечеловеческой потребности в освобождении от ограничений личности. Понимая, что люди хотят отдохнуть от себя в нечеловеческой эмоциональности, они систематически предоставляли своим подопытным повод для этого. Коммунисты осуждают религию как опиум для народа; но все, что они сделали, это заменили этот старый препарат на новый аналогичного состава. Толпу вокруг мощей святого они заменили толпой на политическом собрании; вместо крестных ходов проводят военные смотр и первомайские парады. То же самое и с фашистскими диктаторами. Во всех тоталитарных государствах массы убеждают и даже заставляют брать у себя периодические отпуска в нечеловеческий мир эмоций толпы. Знаменательно, что, поощряя растворение в толпе и фактически повелевая нисхождением в недочеловечество, диктаторы делают все возможное, чтобы помешать людям встать на путь восходящий от личностной ограниченности, путь, ведущий к непривязанности к «вещам этого мира» и привязанности к тому, что является сверхличным. Высшие проявления религии гораздо более подозрительны для тиранов, чем низшие – и не без оснований. Ибо человек, который убегает от эгоизма в сверхличность, превзошел свою прежнюю идолопоклонническую преданность не только самому себе, но и местным божествам – нации, партии, классу, обожествленному боссу. Самотрансценденция, побег из тюрьмы эго в единение с тем, что выше личности, обычно достигается в одиночестве. Вот почему тираны любят загонять своих подданных в те огромные толпы, в которых индивидуум низводится до состояния опьяненного недочеловечества.
Теперь пришло время подумать о группе. Первый вопрос, который мы должны задать себе, заключается в следующем: когда группа становится толпой? Это не проблема в словесном определении; это вопрос наблюдения и опыта. Эмпирически установлено, что групповая деятельность и характерное групповое чувство становятся все более трудными, когда в них участвуют более двадцати или менее пяти человек. Группы, которые собираются вместе для выполнения определенной работы по ручному труду, могут позволить себе быть больше, чем группы, которые собираются с целью сбора информации и выработки общей политики, или которые встречаются для религиозных упражнений, или для взаимного комфорта, или просто ради дружеского «собирания вместе». Но эти цифры были бы слишком велики в группе, которая собралась для других целей, о которых я упоминал. Знаменательно, что у Иисуса было всего двенадцать апостолов; что бенедиктинцы были разделены на группы по десять человек под руководством декана (лат. decanus, от греч. deca, десять); что десять — это число индивидуумов, составляющих коммунистическую ячейку. Комитеты, состоящие из более чем дюжины членов, оказываются неуправляемо большими. Восемь — идеальное число для званого ужина. Наиболее успешными квакерскими собраниями обычно являются собрания, на которых присутствует мало людей. Педагоги сходятся во мнении, что наиболее приемлемый размер класса – от восьми до пятнадцати человек. В армиях самое маленькое подразделение составляет около десяти». «Шабаш» ведьм состоял из тринадцати человек. И так далее. Все данные ясно указывают на то, что существует оптимальный размер групп и что этот оптимум составляет около десяти для групп, собирающихся с социальными, религиозными или интеллектуальными целями, и от десяти до тридцати для групп, занятых физическим трудом. Если это так, то понятно, что единицы самоуправления должны быть группами оптимальной численности. Если они меньше оптимума, они не смогут развить то эмоциональное поле, которое придает групповой деятельности характерное качество, а доступное количество обобщенной информации и опыта будет недостаточным. Если они больше оптимального, они будут иметь тенденцию к разделению на подгруппы оптимального размера, или, если составляющие индивидуумы останутся вместе в толпе, будет существовать опасность того, что они снова впадут в нечеловеческую глупость и эмоциональность толпы.
Метод промышленного самоуправления обсуждался на множестве конкретных примеров в замечательной книге французского экономиста Гиацинта Дюбрея под названием «A Chacun sa Chance» («У каждого свой шанс»). Среди писателей по организации производства Дюбрей занимает особое место; ибо он почти единственный из них, кто сам имел опыт фабричных условий в качестве рабочего. Соответственно, то, что он пишет о промышленной организации, несет в себе авторитет, отрицаемый высказываниями тех, кто полагается на информацию из вторых рук в качестве основы для своих теорий. Дюбрей отмечает, что даже крупнейшие отрасли промышленности могут быть организованы таким образом, чтобы состоять из ряда самоуправляющихся, но в то же время скоординированных групп, насчитывающих не более тридцати членов. В рамках отрасли каждая из таких групп может выступать в качестве своего рода субподрядчика, берущего на себя обязательство выполнить такой-то объем работ за такую-то сумму. Справедливое распределение этой суммы между составляющими членами остается на усмотрение самой группы, равно как и сохранение дисциплины, избрание представителей и руководителей. Примеры, которые Дюбрей приводит из анналов промышленной истории и из своего собственного опыта рабочего, показывают, что эта форма организации ценится рабочими, которым она дает известную самостоятельность даже в пределах самого крупного промышленного концерна, и что в большинстве случаев она приводит к повышению производительности труда. Она обладает, как он указывает, еще одним достоинством в том, что она является формой организации, которая обучает тех, кто к ней принадлежит, практике сотрудничества и взаимной ответственности.
При нынешнем устройстве громадное большинство фабрик представляет собой маленькие деспотии, в одних случаях благожелательные, в других — злонамеренные. Даже там, где преобладает благожелательность, пассивного повиновения требуют от рабочих, которыми руководят надзиратели, не по их собственному выбору, а назначаемые сверху. Теоретически они могут быть субъектами демократического государства; но на практике они проводят всю свою трудовую жизнь в качестве подданных мелкого тирана. План Дюбрея, если бы он был осуществлен в целом, привнес бы подлинную демократию на фабрику. И если какой-либо такой план не будет осуществлен, то для индивидуума не имеет большого значения, принадлежит ли отрасль, в которой он работает, государству, кооперативному обществу, акционерному обществу или частному лицу. Пассивное повиновение офицерам, назначенным сверху, всегда является пассивным повиновением, кем бы ни был генерал, находящийся у власти. И наоборот, даже если окончательный контроль находится в неправильных руках, человек, который добровольно принимает правила, в создании которых он принимал участие, который повинуется руководителям, которых он сам избрал, который помог решить, сколько и на каких условиях платить ему самому и его товарищам, является в этом смысле свободным и ответственным подданным подлинно демократического правления. и пользуется теми психологическими преимуществами, которые может дать только такая форма правления.
О современных наемных рабах Ленин пишет, что они «остаются до такой степени раздавленными нуждой и нищетой, что им «не может быть дела до демократии», у них «нет времени на политику», и при обычном мирном ходе событий большинство населения лишено права участвовать в общественно-политической жизни». Это утверждение верно лишь отчасти. Не все те, кто не заботится о демократии, отстранены от политической жизни нуждой и бедностью. Множество хорошо оплачиваемых работников и, если уж на то пошло, множество самых богатых бенефициаров капиталистической системы обнаруживают, что политика их не волнует. Причина не экономическая, а психологическая; имеет свой источник не в окружающей среде, а в наследственности. Люди принадлежат к разным психофизиологическим типам и наделены разной степенью общего интеллекта. Воля и способность проявлять эффективный интерес к политике большого масштаба присущи не всем или даже не большинству мужчин и женщин. Озабоченность общими идеями, вещами и людьми, удаленными в пространстве, случайными событиями, происходящими в отдаленном будущем, – это то, что дано почувствовать лишь немногим. "Что такое Гекуба для него или он для Гекубы?" В большинстве случаев ответ таков: вообще ничего. Повышение уровня жизни могло бы заметно увеличить число тех, для кого Гекуба что-то значила. Но даже если бы все были богаты, все равно было бы много врожденно неспособных беспокоиться о чем-либо, столь далеком от теплых, осязаемых фактов повседневного опыта. При нынешнем положении вещей миллионы мужчин и женщин приходят в мир, лишенные гражданских прав по своей природе. У них есть привилегия голосовать по долгосрочным, крупномасштабным политическим вопросам; но они от природы неспособны проявлять разумный интерес к каким-либо проблемам, кроме краткосрочных, мелкомасштабных. Слишком часто создатели демократических конституций действовали так, как будто человек создан для демократии, а не демократия для человека. Голосование было своего рода прокрустовым ложем , на котором, как бы ни были длинны их взгляды, как бы коротки ни были их способности, все человеческие существа должны были растянуться. Вполне естественно, что результаты такого рода демократии оказались разочаровывающими. Тем не менее, остается верным то, что демократическая свобода хороша для тех, кто ею пользуется, и что практика самоуправления является почти неотъемлемым элементом учебной программы морального и психологического воспитания человека. Человеческие существа принадлежат к разным типам; поэтому необходимо создавать различные типы демократических и самоуправляющихся институтов, пригодных для различных категорий мужчин и женщин. Таким образом, люди с краткосрочными, мелкомасштабными интересами могут найти простор для своих политических способностей в самоуправляющихся группах в отрасли, в потребительском или производственном кооперативе, в административном аппарате прихода, района или округа. Путем сравнительно небольших изменений в существующих системах местной и профессиональной организации можно было бы сделать почти каждого индивидуума членом той или иной самоуправляющейся группы. Таким образом, можно было бы избавиться от проклятия пассивного повиновения, излечить порок политической лени и сделать доступными для всех преимущества ответственной и активной свободы. В этом контексте стоит отметить весьма существенное изменение, которое произошло в последнее время в наших социальных привычках. В материальном отношении эту перемену можно суммировать как упадок общества; психологически, как упадок чувства общности. Причин для этой двойной перемены много и они разного рода. Вот некоторые из наиболее важных.
Контроль над рождаемостью сократил размер средней семьи, и по различным причинам, которые станут очевидны позже, старые привычки патриархального образа жизни практически исчезли. В наше время очень редко можно встретить родителей, женатых детей и внуков, живущих вместе в одном доме или в тесном общении. Большие семьи и патриархальные группы были сообществами, в которых дети и взрослые должны были учиться (часто очень болезненными средствами) искусству сотрудничества и необходимости брать на себя ответственность за других. Это общепризнанное чувство общности теперь исчезло.
Новые способы транспортировки глубоко изменили жизнь в деревне и маленьком городе. Еще поколение назад большинство деревень были в значительной степени самодостаточными общинами. Каждая профессия была представлена местным техником; местные продукты потреблялись или обменивались по соседству; жители работали на месте. Если они хотели получить образование, развлечение или религию, они должны были мобилизовать местные таланты и создать их сами. Сегодня все изменилось. Благодаря улучшенному транспортному сообщению, деревня теперь тесно связана с остальным экономическим миром. Поставки и технические услуги можно получить на расстоянии. Большое количество жителей выходит на работу на заводы и в офисы в отдаленных городах. Музыка и драма создаются не местными талантами, а эфиром и в кинотеатре. Когда-то все члены общины всегда были на месте; теперь, благодаря автомобилям, мотоциклам и автобусам, жители села редко бывают в своей деревне. Общественные развлечения, общинные богослужения, усилия общины по сохранению культуры имеют тенденцию к снижению по той простой причине, что в часы досуга большая часть членов общины всегда находится где-то в другом месте. И это еще не все. Пожилые жители Миддлтауна, как помнят читатели классического исследования Линдов о жизни американских маленьких городков, жаловались, что двигатель внутреннего сгорания привел к упадку добрососедских отношений. У соседей есть «Форды» и «Шевроле», следовательно, они больше могут не быть соседями; или если они случайно оказываются дома, они довольствуются тем, что звонят по телефону. Технический прогресс сократил количество физических контактов, обеднил духовные отношения между членами общины.
Централизованный профессионализм затронул не только местные развлечения; он коснулся и проявлений местной благотворительности и взаимопомощи. Государственные больницы, предоставляемые государством медицинские услуги и услуги по уходу за больными, безусловно, гораздо более эффективны, чем помощь соседей. Но эта повышенная эффективность покупается ценой известной склонности соседей отказываться от ответственности друг за друга и перекладывать свою ответственность целиком на центральную власть. При вполне организованной системе государственного социализма благотворительность была бы не просто излишней, а фактически преступной. Добрые самаритяне будут преследоваться по закону за то, что осмеливаются вмешиваться в своей неуклюжей дилетантской манере в то, что очевидно является делом оплачиваемых государством профессионалов.
Последние три поколения стали свидетелями значительного увеличения размеров и количества крупных городов. Жизнь более увлекательна и в городах можно заработать больше денег, чем в деревнях и маленьких городках. Отсюда и миграция из деревни в город. В фургоне этого мигрирующего воинства шли честолюбивые, талантливые, предприимчивые. На протяжении более чем столетия существует тенденция к тому, что наиболее одаренные члены небольших сельских общин покидают дом и ищут счастья в городах. Следовательно, то, что осталось в деревнях и провинциальных городах промышленно развитых стран, по своей природе является остаточным населением, дисгенически отобранным из-за недостатка духа и интеллектуальных дарований. Почему так трудно убедить крестьян и мелких фермеров внедрить новые научные методы? В том числе и потому, что почти каждый исключительно умный ребенок, родившийся в сельской семье за последнее столетие, воспользовался первой же возможностью, чтобы покинуть землю и переехать в город. Таким образом, общинная жизнь в деревне обеднена; но (и это важный момент) общественная жизнь крупных городских центров соответственно не обогащается. Она не обогащается по той простой причине, что, становясь огромными, города также становятся хаотичными. Столичный «wen», как уже Коббет называл относительно крошечный Лондон своего времени, больше не является органическим целым, больше не существует как сообщество, в жизни которого индивиды могут плодотворно участвовать. Мужчины и женщины общаются плечом к плечу с другими мужчинами и женщинами; но контакт бывает внешний и механический. Каждый из них может сказать, говоря словами Веселого Миллера из песни: «Я никого не волную, нет, не я, и никто не заботится обо мне». Жизнь в мегаполисе атомистична. Город, как таковой, ничего не делает для того, чтобы привести свои человеческие сообщества к образцу ответственной общественной жизни. То, что деревня теряет на качелях, город теряет снова и снова на каруселях.
В свете этого изложения основных причин недавнего упадка сообщества и чувства общности у отдельных людей мы можем предложить некоторые средства для их устранения. Например, школы и колледжи могут быть преобразованы в органические сообщества и использоваться для того, чтобы в течение короткого периода карьеры человека компенсировать упадок семейной и деревенской жизни. (Очень интересный эксперимент в этом направлении проводится в колледже Блэк-Маунтин в Северной Каролине.) В какой-то степени, без сомнения, старая «естественная» жизнь деревень и небольших городов, жизнь, которую экономические, технологические и религиозные условия прошлого сговорились навязать им, может быть заменена сознательно сконструированным синтетическим продуктом – жизнью ассоциаций, организованных для местного самоуправления, для спорта, для культурных мероприятий и т.. Такие ассоциации уже существуют, и не должно быть больших трудностей в том, чтобы открыть их для большего числа людей и в то же время сделать их деятельность настолько интересной, чтобы люди захотели присоединиться к ним, вместо того чтобы идти по пути наименьшего сопротивления, как они это делают сейчас, и жить разобщенной, атомистической жизнью, пассивно подчиняясь в рабочее время и пассивно позволяя машинам развлекать себя в часы досуга. Существование такого рода ассоциаций послужило бы тому, чтобы сделать деревенскую жизнь менее скучной и тем самым остановить бегство в город. В то же время децентрализация промышленности и присоединение ее к сельскому хозяйству должны дать возможность крестьянину зарабатывать столько же, сколько и городскому жителю. Несмотря на легкость, с которой в настоящее время можно распределять электроэнергию, движение к децентрализации промышленности еще не является очень мощным. Крупные населенные пункты, такие как Лондон и Париж, обладают огромной силой притяжения промышленности. Чем больше население, тем больше рынок; и чем больше рынок, тем сильнее гравитационное притяжение, действующее на производителя. Новые отрасли промышленности обосновываются на окраинах больших городов и заставляют их становиться еще больше. Ради немного увеличенной прибыли, из-за более низких затрат на дистрибуцию, производители заняты тем, чтобы сделать Лондон хаотично большим, безнадежно перегруженным, отчаянно трудным для въезда или выезда и уязвимым для воздушных атак, как ни один другой город Европы. Принуждение к рациональной и планомерной децентрализации промышленности является одной из законных, крайне необходимых функций государства.
Жизнь в великом городе атомистична. Как ей придать общинный образец? Каким образом индивид должен быть включен в ответственную, самоуправляющуюся группу? В современном городе проблема организации ответственной коммунальной жизни на местном уровне не так легко решается. Современные города созданы и сохраняются трудом узкоспециализированных техников. Убийства нескольких тысяч инженеров, администраторов и врачей было бы достаточно, чтобы ввергнуть любой из крупных мегаполисов в состояние чумы, голодного хаоса. Соответственно, в большинстве своих отраслей местное самоуправление большого города превратилось в сугубо техническое дело, в дело такого рода, которое должно централизованно планироваться и осуществляться специалистами. Единственное ведомство, в котором, по-видимому, имеется возможность с выгодой для дела расширить существующие учреждения местного самоуправления, это ведомство, занимающееся полицейским делом и соблюдением законов. Я читал, что в Японии города были и, возможно, до сих пор разделены на районы примерно по сто жителей в каждом. Люди в каждом районе принимали на себя определенную ответственность друг за друга и были в определенной степени ответственны за хорошее поведение и соблюдение закона в своей небольшой единице. То, что такая система подвержена самым чудовищным злоупотреблениям при диктаторском правительстве, очевидно. Действительно, сообщается, что гитлеровцы уже организовали таким образом свои города. Но нет ни одного государственного института, которым нельзя было бы злоупотреблять. Выборные парламенты использовались в качестве инструментов угнетения; плебисциты служили подтверждению и укреплению тирании; суды были преобразованы в «звездные палаты» и военные трибуналы. Как и все остальное, система палат может быть источником добра в желаемом контексте и источником неприкрытого зла в нежелательном контексте. В любом случае, это прием, заслуживающий внимания тех, кто стремится навязать коммунальную модель атомистической, безответственной жизни современных городских жителей. В остальном, похоже, что основной опыт горожанина в области демократических институтов и ответственного самоуправления должен быть получен не в местной администрации, а в области промышленности и экономики, религиозной и культурной деятельности, спорта и развлечений.
В предыдущих параграфах я попытался ответить на первый из наших вопросов и описал методы, с помощью которых принцип самоуправления может быть применен к повседневной жизни обычных мужчин и женщин. Второй вопрос касается совместимости самоуправления в целом с эффективностью промышленности в частности и общества в целом. В России самоуправление в промышленности было опробовано в первые годы революции и было отвергнуто в пользу авторитарного управления. Внутри фабрики дисциплина обеспечивается уже не выборными представителями Совета или рабочим комитетом, а назначенцами Коммунистической партии. Новое понимание управления, сложившееся в Советской России, было подытожено Кагановичем в речи перед XVII съездом Коммунистической партии. «Управление, — говорил он, — означает власть распределять материальные блага, назначать и освобождать подчиненных, одним словом, быть хозяином данного предприятия».
Сторонники нынешней российской власти утверждают, что переход от самоуправления к авторитарному управлению должен был быть осуществлен в интересах эффективности. То, что крайне неопытные и плохо образованные рабочие должны были быть неспособны управлять собой и поддерживать производительность производства, кажется вполне вероятным. А вот в Западной Европе и США такая ситуация вряд ли возникнет. Действительно, Дюбрей указывал, что, как исторический факт, самоуправление на фабриках часто приводило к повышению эффективности. Таким образом, кажется, что в странах, где все мужчины и женщины относительно хорошо образованы и привыкли в течение некоторого времени к функционированию демократических институтов, нет никакой опасности того, что самоуправление приведет к нарушению дисциплины на фабрике или к снижению производительности. Но, как и «свобода», слово «эффективность» охватывает множество грехов. Даже если бы было неопровержимо продемонстрировано, что самоуправление в промышленности неизменно вело к большей удовлетворенности и увеличению производства, даже если бы можно было экспериментально доказать, что лучшие черты индивидуализма и коллективизма могут сочетаться, если бы государство координировало деятельность самоуправляющихся отраслей, все равно были бы жалобы на «неэффективность». И в их собственном свете жалобы были бы вполне справедливыми. Для господствующих классов, не только в демократических странах, «эффективность» означает «военная эффективность». В военном отношении эффективное общество – это общество, члены которого воспитаны в привычке пассивного повиновения и во главе которого стоит индивидуум, обладающий абсолютной властью через идеально обученную иерархию администраторов. Во время войны таким обществом можно манипулировать как единым целым, причем с необычайной быстротой и точностью. Общество, состоящее из мужчин и женщин, привыкших работать в самоуправляющихся группах, не является идеальной военной машиной. Его члены могут мыслить и иметь собственную волю. Но солдаты не должны ни думать, ни иметь волю. «Они не для того, чтобы рассуждать почему; но для того, чтобы выполнить и умереть.» Более того, обществом, в котором власть децентрализована, обществом, состоящим из скоординированных, но самоуправляющихся частей, нельзя манипулировать так быстро и уверенно, как тоталитарным обществом при диктаторе. Всестороннее самоуправление несовместимо с военной эффективностью. До тех пор, пока страны будут упорствовать в использовании войны в качестве инструмента политики, военная эффективность будет цениться превыше всего. Поэтому планы расширения принципа самоуправления либо не будут испробованы вовсе, либо, если будут испробованы, как в России, и будут быстро отброшены. Мы неизбежно сталкиваемся с главным злом нашего времени – непреодолимым и растущим злом войны. В следующей главе я расскажу о возможных методах борьбы с этим злом. В остальной части настоящей главы я должен попытаться ответить на наши вопросы, касающиеся эффективности общества, состоящего из скоординированных самоуправляющихся единиц, и природы координирующего органа.
Дюбрей показал, что даже самые крупные промышленные предприятия могут быть организованы таким образом, чтобы состоять из ряда скоординированных, но самоуправляющихся групп; и он привел основания для предположения, что такая организация не снизит эффективность соответствующих предприятий, а может даже повысить ее. Эта мелкомасштабная промышленная демократия теоретически совместима с любым видом крупномасштабного контроля над соответствующими отраслями промышленности. Она может быть применена (и в некоторых случаях действительно применялась) к отраслям, работающим в условиях капиталистической системы; предприятиям, находящимся под прямым контролем государства; кооперативным предприятиям; до смешанных концернов, таких как Управление Лондонского порта, которые находятся под надзором государства, но имеют свое собственное автономное, функциональное управление. На практике эта мелкомасштабная индустриальная демократия, это всеобщее самоуправление по своей сути наиболее совместимо с деловыми организациями двух последних типов: кооперативными и смешанными. Она почти одинаково несовместима с капитализмом и государственным социализмом. Капитализм имеет тенденцию порождать множество мелких диктаторов, каждый из которых распоряжается своим маленьким деловым королевством. Государственный социализм стремится к созданию единой, централизованной, тоталитарной диктатуры, обладающей абсолютной властью над всеми своими подданными через иерархию бюрократических агентов.
Кооперативы и смешанные концерны уже существуют и работают очень хорошо. Увеличение их числа и расширение сферы их действия не представлялось бы революционным актом в том смысле, что, вероятно, это не вызвало бы того яростного сопротивления, которое люди испытывают по отношению к проектам, включающим в себя совершенно новый принцип. Однако по своим последствиям этот акт был бы революционным; ибо это привело бы к глубокой модификации существующей системы. Уже одно это является достаточным основанием для того, чтобы отдавать предпочтение этим формам предельного промышленного контроля перед всеми остальными. Внутренняя совместимость кооперативного предприятия и смешанного предприятия с мелкомасштабной демократией и самоуправлением во всем мире является еще одной причиной такого предпочтения. Обсуждение вопросов координации деятельности частично автономных кооперативных и смешанных концернов не является здесь моим делом. За техническими подробностями читатель вновь обращается к литературе по социальному и экономическому планированию. Здесь я ограничусь цитатой из замечательного эссе, написанного профессором Дэвидом Митрани в «Йельском обозрении» в 1934 году. Говоря о необходимости комплексного планирования, профессор Митрани пишет, что «это не обязательно означает более централизованное правительство и бюрократическое управление.» Общественный контроль с такой же вероятностью будет означать децентрализацию, как, например, взятие на себя от общенациональной частной корпорации тех видов деятельности и услуг, которые могли бы быть выполнены местными властями с лучшими результатами. На самом деле, планирование, если оно разумно, должно допускать большое разнообразие организаций и должно приспосабливать структуру и работу своих частей к требованиям каждого конкретного случая.
«Поразительное изменение взглядов на этот вопрос проявляется в парадоксе, заключающемся в том, что растущий спрос на действия государства сочетается с растущим недоверием к эффективности государства. Таким образом, даже среди социалистов, как это видно из более поздних фабианских трактатов, старая идея национализации промышленности под руководством правительственного ведомства, ответственного перед парламентом как за политику, так и за управление, в целом была заменена схемами, которые даже при общественной собственности предусматривали автономное функциональное управление.» После описания структуры таких разнородных концернов, как Центральный совет по электроэнергетике (созданный в Англии консервативным правительством), Британской телерадиовещательной корпорации и Лондонского транспортного совета, профессор Митрани приходит к выводу, что только «с помощью таких средств можно устранить влияние как политики, так и денег. Радикалы и консерваторы в настоящее время согласны с необходимостью поставить управление такими общественными предприятиями на чисто функциональную основу, что сводит роль парламента или любого другого представительного органа к отдаленному, случайному и косвенному определению общей политики.»
Очевидно, что над этими полуавтономными «функциональными менеджерами» должна быть, как представляется, высшая координирующая инстанция – группа технических специалистов, чьей задачей будет управление менеджерами. Что может помешать центральному политическому руководству объединиться с этими техническими менеджерами менеджеров и стать правящей олигархией тоталитарного государства? Ответ заключается в том, что до тех пор, пока нации продолжают готовиться к ведению научной (современной) войны, ничто не может этому помешать – на самом деле, есть все основания предполагать, что это произойдет. В контексте милитаризма даже самые желательные по своей сути изменения неизбежно искажаются. В стране, которая готовится к современной войне, реформы, направленные на децентрализацию и подлинную демократию, будут служить целям военной эффективности, что на практике означает, что они будут использоваться для укрепления позиций диктатора или правящей олигархии.
Там, где международный контекст является милитаристским, диктаторы будут использовать необходимость «обороны» в качестве предлога для захвата абсолютной власти. Но даже там, где нет угрозы войны, искушение злоупотребить служебным положением всегда будет сильным. Как же избавить от этого зла наших условных руководителей и членов центрального политического управления? Этот вопрос довольно подробно обсуждается в последних параграфах главы о Неравенстве, к которой отсылается читатель. Амбициозность можно обуздать, но нельзя подавить никакими юридическими механизмами. Если она должна быть очищена, то должна быть очищена у источника, путем образования в самом широком смысле этого слова. В нашем обществе люди параноидально амбициозны, потому что параноидальные амбиции восхищаются как добродетель, а успешных альпинистов обожают, как будто они боги. О Наполеоне написано больше книг, чем о каком-либо другом человеке. Этот факт глубоко и тревожно важен. О чем должны мечтать люди, для которых самый ловкий социальный альпинист в мире и самый способный бандит является героем, о котором они больше всего хотят услышать? Дуче и фюреры перестанут отравлять мир только тогда, когда большинство его жителей будет относиться к таким авантюристам с таким же отвращением, какое они теперь питают к мошенникам и сутенерам. До тех пор, пока люди поклоняются Цезарям и Наполеонам, Цезари и Наполеоны в свое время восстанут и сделают их несчастными. Правильное отношение к «герою» принадлежит не Карлейлю, а Бэкону. "Он подобен обезьяне, – писал Бэкон о честолюбивом тиране, – он подобен обезьяне в том, что чем выше взбирается, тем больше выставляет напоказ свою задницу". Качества героя великолепны, но не менее великолепен и зад мандрила. Когда все согласятся с суждением великого лорда-канцлера о фюрерах, судить больше будет некого. А пока мы должны довольствоваться тем, что ставим на пути амбициозных людей только юридические и административные препятствия. Это намного лучше, чем ничего, но они никогда не будут полностью эффективными.